CОН

Глава из книги Игоря Гарина "Исповедь ясновидца", «Терра-книжный клуб», М., 2004, 240 с. Примечания и цитирования даны в тексте книги.

Рождение человека — это всегда весть из иных миров. Задача окружающих — принять, понять и полюбить эту весть. Но присутствующие при этом таинстве, как правило, плохо справляться со своей задачей — они любят и принимают себе подобных, не желают вести, попросту спят. Мы являемся из небытия среди всеобщего сна и вскоре сами засыпаем. Очередная весть не состоялась...
Скандалом для философии является недоказуемость существования внешнего мира. Психология имеет свой скандал — невозможность различить состояния бодрствования и сна — я имею в виду не биоритмы, но неразличимость образов реального и сновидческого миров. «Ясное сознание» неотличимо от «лунного», разве что может оказаться для человека более опасным, чем ночные кошмары.
Нет ничего нового в идее сна. Почти с самого сотворения мира людям было сказано, что они спят и что они должны проснуться. Сколько раз мы читаем, например, в Евангелиях: «Пробудись», «Бодрствуй». «Не спите». Ученики Христа их даже в Гефсиманском саду, когда их Учитель молился в последний раз, спали. Этим сказано все. Но понимают ли это люди? Они принимают это за риторическую фигуру, за метафору. Они вовсе не видят, что это нужно понимать буквально.
Абсолютное свидетельство тотального сна человечества — его история. Лишь в болезненном сне возможны те немыслимые и нескончаемые фантасмагории, которые извечно происходят и долго еще будут происходить. История человечества даже не сон, а бред, лавовый поток бреда, всё сметающий на своем пути, ставящий под сомнение главную идею «Изумрудной скрижали» — «Что вверху, то и внизу». Если вверху действительно то, что и внизу, то Слово, что было в начале — бредовое слово...
Рассмотрим какое-нибудь событие в жизни человечества. Например — войну. В настоящий момент идет война. Что это означает? Это означает, что многие миллионы спящих стараются уничтожить многие миллионы других спящих. Всё, что происходит в настоящее время, вызвано этим сном.
Эти два состояния сознания — сон и бодрствование — одинаково субъективны. Только начиная вспоминать о самом себе, человек может действительно проснуться. Тогда вся жизнь вокруг него принимает другой вид и приобретает иной смысл. Он видит ее как жизнь спящих людей, жизнь во сне. Всё, что люди говорят и делают, они говорят и делают во сне. Потому ничто из этого не может иметь ни малейшей ценности. Только пробуждение и то, что ведет к пробуждению, имеет реальную ценность.
Человек твердо убежден, что он бодрствует, но в действительности он попал в сети сна, сплетенные им самим. Чем плотнее эта сеть, тем сильнее царит сон. Запутавшиеся в ее петлях — это спящие, которые идут по жизни, безразличные и без мысли, как стадо скота, ведомое на бойню.
Спящие видят мир сквозь сеть, они замечают только обманчивые отверстия, поступают исходя из этого и не знают, что видимые ими картины — только бессмысленные осколки огромного целого. Ты, может быть, думаешь, что те, кто видит сны, фантасты и поэты; нет, это неутомимые труженики мира, те, кого грызет безумное стремление действовать. Они похожи на противных трудолюбивых жуков, взбирающихся по скользкой трубе, чтобы забраться куда-нибудь наверх. Они говорят, что бодрствуют, но то, что они считают жизнью, в действительности только сон, вплоть до деталей предопределенный заранее и не подвластный их воле.
Может, и есть еще некоторые люди, знающие, что они спят, пионеры, выдвинувшиеся вперед к бастионам, за которыми скрывается вечно бодрствующее «Я», — ясновидящие, такие как Декарт, Шопенгауэр, Кант. Но они не располагают необходимым оружием для взятия крепости, и их призыв к бою не разбудит спящих.
Отнюдь не случайно величайших людей, явление которых миру засвидетельствовали волхвы Шамбалы, пришедшие в индийское местечко Лумбини и в древнеизраильский Назарет, называют Пробужденными, Вестниками. Главная весть, которую они несут миру — демонстрация того, что человек собственными силами способен выйти из летаргического сна, длящегося столько, сколько и человеческая история. Будды, мессии, машиахи — примеры таких пробуждений, которые, увы, можно сосчитать по пальцам одной руки. Даже Яснополянский Моисей говорил: пора проснуться, то есть умереть...
Мудрецы прошлого, изредка просыпаясь, задавали себе вопросы: кто мы? откуда мы? куда мы идем? Они не успевали ответить на них, потому что вновь засыпали. Поэтому я, просыпаясь, задавался иными: почему мы так долго спим и можно ли нас разбудить? Еще я вопрошал себя: откуда у этих сомнамбул, лунатиков, летаргиков всесокрушающие всплески бешеной активности, напоминающие приступы буйного помешательства? Можно ли и как предотвратить эти отнюдь не сновидческие вакханалии? Как все-таки узнать, проснулись ли мы?
Как некогда сын брахмана, юный сокол Сиддхартха, я осознал, что главное, чего я не знаю в мире, это я сам, тайна моего сознания, загадка мира, заключенного во мне. Ибо смысл и сущность бытия не в том, что меня окружает, но в том, что я есть. Проснуться — это, прежде всего, понять, кто ты, прийти к самому себе, к своему крепко сжавшемуся «я».
Тайна величайших учений, созданных просветленными, пробудившимися, не в самих этих учениях, а в том невыразимом и непередаваемом речью переживании, которое эти учения породили.
Мудрость непередаваема. Всякий раз, когда один пытается передать ее другому, она начинает смахивать на глупость. Главное свойство уже не мудрости, но истины заключается в том, что каждой правде можно противопоставить равную, но противоположную ей. Всё, что мыслится умом и выражается словами, — односторонне и призрачно. Но мудрость и мир не могут быть односторонними — это еще одно основание идеи цельности и единства всего существующего, еще — невыразимости истины. Мудрость — глубочайшее сознание совершенства и правильности «безумного» мира, требующее восхождения сознания до слияния с Космичностью.
Поскольку мудрость непередаваема и является глубочайшим внутренним переживанием, один человек не способен пробудить другого, даже если это Будда или Христос. По существу, один был единственным буддистом, а другой единственным христианином — ни тому, ни другому не удалось больше того, чем стал каждый из них. Церковь создавали совсем иные люди, ох как далекие от Будды и Христа.
Пробуждение, просветление — не следование учению, но внутренний инсайт, глубинный прорыв, который должен созреть в глубинах моего «я», как зрело мое обращение в бытность Августином. Пробуждение — это внутренний голос, звучащий для тебя под твоим деревом Бо, — таковы Ульмская ночь Декарта или Арзамасский ужас Толстого. Внешний мир — только сон спящего человечества, свидетельство существования этого мира — разве что его лязг и скрежет, своим шумом заглушающие тихий внутренний шепот.
Жизнь — это сон, а в наших снах является нам реальность. Почти все величайшее явилось к нам в наших снах или сну подобных состояниях. Альберту Великому привиделся во сне план Кёльнского собора, «Божественная Комедия» Данте, вторая часть «Фауста» Гёте, «Горе от ума» Грибоедова навеяны снами, под влиянием снов творили величайшие музыканты и поэты, среди них Моцарт, Шуман, Вагнер, Сен-Санс, Эдгар По, Пушкин, Гейне, Фет. Чарльз Диккенс черпал из снов сюжеты и героев своих книг, а Шарлотта Бронте даже создала «технологию» творчества, связанного со сном: прежде чем лечь в постель, она сосредотачивалась на том, что собирается писать утром. Готовые сюжеты, как правило, приходили во сне. Джузеппе Тартини, размышляя о муках и наказаниях ада, однажды во сне узрел дьявола, который неожиданно попросил маэстро принять его в свой оркестр. «Но мне необходимы лишь скрипачи», — робко прошептал композитор. «А почему ты думаешь, что я не умею играть на скрипке?» — парировал хозяин преисподней, взяв инструмент и начав играть. Музыка была столь совершенной, что Тартини забыл об испуге и весь превратился в слух. Проснувшись, он быстро записал услышанное, назвав приснившееся произведение «Сонатой дьявола». Она стала самой знаменитой в творчестве композитора.
Известен странный сон Нильса Бора, который он увидал еще в студенческом возрасте. Будущий творец новой физики узрел себя на солнце из горящего газа, вокруг которого вращались связанные с ним тонкими нитями планеты. Внезапно газ затвердел, а солнце и планеты резко уменьшились в размерах. Бор проснулся и мгновенно осознал, что понял модель атома, над которой постоянно размышлял. Говорят; что нечто подобное произошло с формулировкой основного принципа квантовой механики Гейзенбергом...
М. В. Ломоносову приснилась смерть отца, действительно утонувшего во время промысла рыбы. Многие ученые засвидетельствовали, что важные научные открытия сделаны ими во сне, а Томас Эдисон придумал даже изобретение, позволявшее запоминать идеи в пограничном состоянии между бодрствованием и сном: он садился в кресло, взяв в руки тяжелые шары и закрыв глаза. Напряженно думая о волновавшей его проблеме, он впадал в дрему, руки разжимались, шары падали с грохотом в специальные желоба, будя изобретателя. Тем самым он получал возможность мгновенно вспоминать приснившееся решение.
Говорят, что во сне Гаусс открыл закон индукции, Менделеев — периодическую таблицу элементов, Мендель — законы наследственности, Флеминг — пенициллин.
Известному археологу Г. Гилпрехту долгое время не удавалось прочесть древнешумерский текст на двух найденных во время раскопок обломках агата. Однажды Гилпрехту приснился сон, в котором перед ним явился шумерский жрец, предложивший свою помощь. Жрец привел археолога в храм Бела, отца богов, расположенный в Ниппуре. Археолог знал о существовании этого храма, как и о том, что во время раскопок не удалось обнаружить сокровищницу. Спросив жреца, где она расположена, он оказался в небольшом помещении, расположенном в самом дальнем углу храма. Здесь, в сундуке, Гилпрехт увидел несколько кусков агата и среди них два фрагмента, с которыми он тогда работал. По просьбе Гилпрехта жрец зачитал ему весь текст. Проснувшись, Гилпрехт записал сон. Сделанная расшифровка текста, относящегося к 1800 году до н. э., была признана коллегами безупречной. Подтвердилось и местоположение сокровищницы при храме...
Единство бытия засвидетельствовано единством мудрости, не знающей расовой, национальной, конфессиональной окраски. Мудрость у всех народов и во все времена одна — космическая необходимость пробудиться, стать Человеком. Нет противостояния мудрости веков, мудрости Востока и Запада, нет полюсов, между которыми раскачиваются мудрость и жизнь — есть целостность, единство, прозрение, видение мира с точки зрения вечности.
Я полагаю, что философ, придумавший слово «объективность», и есть враг человеческий, по-другому — сатана, дьявол, совратитель. Нет, я не солипсист и не утверждаю, что весь мир заключен в моей голове. Я утверждаю иное: даже просветленному человеку не дано «выпрыгнуть» из собственного «я», из своего сознания, не дано стать «объективным» — судить мир с точки зрения вечности, говорить другому; «ты не прав», так, будто истина — его личная вотчина.
Некогда мне казалось, что отличительная особенность моих книг состоит в том, что в них я преломляю «мудрость веков» в зеркале собственного сознания — слагаю бесконечную песнь о том, как «объективная» (тьфу, черт) человеческая культура предстает предо мной, в моем собственном мозгу — так едущий на ишаке или верблюде киргиз заунывно поет о том, на чем останавливается его взор. Позже я понял, что иных книг-песен не бывает: о чем бы ни свидетельствовал взявшийся за перо или севший за компьютер писатель — математике, музыке, поэзии, любви или авантюрах вымышленных героев, — он свидетельствует исключительно о содержании собственного сознания. Библиотеки, миллионы и миллионы томов — хранилища таких свидетельств, «слепков». Тот факт, что внушающая ужас бездарность 99,999 процентов написанных песен-книг, делающая почти невозможным «откопать» в Эвересте макулатуры что-нибудь стоящее, свидетельствует лишь об одном — катастрофической примитивности сознания абсолютного большинства когда-либо живших людей.
У меня нет большего врага, нежели я сам: когда я берусь за перо, дабы выразить на бумаге содержание своего сознания, я пытаюсь увековечить собственную дурь. Мало того, что я всю жизнь отравлял ею окружающих — ты прав, ты ошибся, — я стремлюсь пролонгировать эту дурь в веках, отравить ею родившихся после меня, сказать им, что и они не правы, тем самым еще и еще продемонстрировав, какой же я неизлечимый утопист.
Что до «мудрости веков», то любая философия, какой бы «изм» ей не пришпиливали, есть только земля моего духа, озвучивание моего сознания, мое сознание вслух, оперирование моим собственным мышлением, жизнь моего духа в понятиях и идеях — одним словом, язык, на котором расшифровываются свойства моего «я». К ней вполне применимо то, что Марсель Пруст сказал о поэзии: поэзия — чувство собственного существования. Даже раскаты великой битвы умов доходят до меня лишь в виде шепотков, изредка звучащих в моей душе.
Философия — путь мысли, пролегающий через личные испытания конкретного мыслителя, благодаря которым он обретает уникальный личностный опыт».
Почему мы думаем, что думаем правильно? Что дает нам право потчевать взращенными в умах плодами (большей частью — горькими дичками) других? Действительно ли мы правы, а другие — нет? Есть ли у кого-нибудь право говорить иному: ты не прав?
Надо отдавать себе полный отчет в том, что даже гениальность — персональна и лишена права навязывать себя другим, тем более в том, что абсолютному большинству она попросту недоступна. Впрочем, и то, что происходит в любых умах, непроницаемо для мышления: никто не знает, откуда в его сознании появилась та или иная мысль, извечно приходящая в голову как «тать в нощи». У нас нет никаких оснований представлять свои мысли высшими инстанциями. Поэтому максимальную цену должны иметь не наши мысли, а сомнения в них. Я бы усилил последнюю идею: качество и производительность «темного ящика» нашего сознания — не в производстве мыслей, а в трезвой самооценке.
Но трезвая самооценка так же далека от объективности, как мы от Бога, единственного объективного Творца в мире. Человеку не дано создать мудрость одновременно правдоподобную и внутренне непротиворечивую. Мудрость — живое вещество сознания, обращающее сознание на самоё себя. Мудрость — внутренний взор души, еще — «звонкость бытия», преломленная во мне моим «я», тихий стон издающим.
Мудрость невозможна без рефлексии, этой тьмы сознания, порождающей величайшее таинство — мою равно могучую и куцую, кургузую мысль.
Философия — бесстрашное погружение в хтонические глуби того, что каждый считает своей жизнью, на что, большей частью, оказывается ее оболочкой, радужным мыльным пузырем: пробив его, мы попадаем в подземные глубины бытия нашего вечно спящего «я», остающиеся для нас тайной просто потому, что оно заключено в «черном ящике», скрывающем нашу суть.
Надо отдавать себе отчет в том, что, даже повторяя ход мысли Канта или Эйнштейна, мы не можем «выпрыгнуть из себя», попробовать яблоко за другого, мыслить как они — налицо снова-таки только мое сознание, а не сознание Канта или Эйнштейна, мое мыслительное «яблоко», природа которого к тому же самому мне не шибко понятна.
Выйдя из полных опасностей джунглей, мы все еще мыслим преимущественно для самозащиты. Стоит ли плоды такого охранительного мышления выдавать за «всю правду», если мы даже не знаем, способны ли мы знать, не думает ли нами кто-то иной, захвативший наше сознание, или не является ли наша мысль горьким плодом нашего страха?
Конечно, всегда можно придумать обоснования адекватности нашего мышления Реальности, тому, что вне нас, — иными словами, «объективности» нашего сознания: математика, физика, «законы природы»... Но разве вся история науки не является свидетельством ее историчности, изменчивости — смены аксиом, парадигм, научных мировоззрений? К тому же давно установлено, что законы природы не открывают, а изобретают, придумывают — все они являются нам не из внешнего мира, а вновь-таки из «ящика» нашего сознания, и приходят, как правило, не столько в результате логического мышления, но — откровения, просветления, провидения» как поэту — стихи, музыканту — музыка.
Сегодня больше нет уверенности в том, что наше знание принципиально отличается от нашей веры. Может быть, именно потому, что я верю, я могу знать. Любая интерпретация личностна, а не объективна, индивидуальна, а не общезначима, конвенциальна, а не абсолютна. Абсолютность элиминирует человека, знание же человечно, персонально, невозможно без моего «я»». Истинность — это лишь убежденность, доверие, героический энтузиазм.
Знание конкурентно, оно — океан альтернатив, взаимно усиливающих друг друга. Чем конкурентнее знание на рынке идей, тем быстрее прогресс. Отсюда — принцип пролиферации, требование строить новое знание несовместимым с уже известным. Единодушие годится для тирании, партии, церкви, разнообразие идей — методология, необходимая для науки, философии — кипения мысли и экономического процветания. Стабильность знания больше не гарантируется. Гениальный теоретик должен иметь под рукой, по крайней мере, несколько обоснований одних и тех же «фактов», дабы не закоснеть в отживающем мировоззрении. Вообще, мы имеем дело не с истинами, а с языками, описаниями, интерпретациями, более или менее плодотворными.
Знание — это река, поток, вглядывание в текущую воду или бегущие облака. «Там уже написано всё, о чем можно помыслить и что можно пережить». Знание на более чем наша сопричастность природе, космическим ритмам бытия, Космическому Сознанию. Каждый раз, когда мы это забываем, мы становимся безвольными рабами наших машин и наших денег.
Разочарование в современной науке очень даже «объективно»: это вполне естественное бегство не только от лязга и скрежета больших городов, но от внутреннего рабства — нашей приверженности к самой порабощающей догматике — рационализму, объективизму, материализму...
Вернемся к знанию-вере. Вдумаемся в то, что такое вера. Я много размышлял о соотношении мистики и религии и пришел к заключению, что мистика надконфессиональна, терпима, многогранна, свободна от еретичества. Для того, чтобы религия стала живой силой, проникающей в нашу душу, живящей общество, она не должна находиться в руках избранных, жрецов, чиновников церкви, не должна быть замкнута в догматах, обрядах, ритуалах, храмах. Этот Kindergarten, детский сад религии полезен для первых шагов духовного детства, но нужно идти дальше — к соприкосновению души верующего с Богом, а там, где такое соприкосновение происходит, церковь теряет свои права. Истинная религия касается только моей души и Бога. Иисус Христос сказал: «Когда ты молишься, войди и закрой двери за собою и молись Отцу Твоему, который в тебе». Sic! Религия не может быть коллективной, общественной, групповой, соборной — человек не способен по мановению палочки дирижера-попа приготовить свои религиозные чувства. В церкви слишком много притворства, а оно хуже кощунства. Религиозные чувства не дрессировка, животных или муштра солдат. Потому-то Иисус наставляет: «Ищите и обрящете! Стучите, и откроют вам!..».
Основная черта человечности — осознание надежды, жизнь надеждой. Вера — стержень такой жизни, устремленной к надежде. Поэтому человек, утративший надежду, веру, любовь, утрачивает то, что делает его человеком.
Один из важнейших признаков человечности — глубинное «чувство Бога», присутствующее в глубине «я». Все уродливые явления новейшей истории, все отклонения всех церквей от духа их Основателей, все виды атеизма и фанатизма — только извращения этого первичного и святого чувства. Вера меньше всего бегство от жизни, замыкание в мире грез. Она — великая сила, связующая миры, мост между разными реальностями, лестница Иакова, уходящая в небеса.
Всегда существует опасность разделения веры на «истинную» и «ложную». Тогда можно говорить о патологической религиозности, токсической вере, теопатологии. Как сказано в «Бардо Тодол», если ты совершенно уверен, то ты не на верном пути, — ты потерял его. Не бывает «ложной» веры — бывает порочный духовный опыт, всегда сопровождаемый нетерпимостью, бескомпромиссностью, агрессивностью, авторитарностью, страхом, морализаторством, мотивацией наказания, сверхусердием в служении, негативными чувствами, закрытостью, ожиданием грядущей награды, бегством от мира и от себя, депрессивной пассивностью, консерватизмом и догматизмом церковной жизни.
Отличительные позитивные свойства персональной веры — самодостаточность, глубина, полнота, цельность, достоверность. Вера всегда психологически достоверна, поскольку всецело принадлежит моему «я». Собственно, она обеспечивает его внутреннее единство, ибо всё внутри нас сцементировано нашей верой. Вера — оплот моего «я», позволяющий ему нормально функционировать, ориентироваться в мире и защищаться против него, против его «истин» и «обманов». Понятие «истинности», примененное к понятию «веры», слишком часто обращает ее в фанатизм. Вера не адекватна истине, но обеспечивает ориентацию человека в мире и самодостаточность его «я».
В свою бытность датчанином я предложил идти к вере путем Авраама — бесконечным самоотречением. Я исходил из того, что вера может быть или несокрушимой, или никакой, что движение веры должно постоянно осуществляться силой абсурда. Мой рыцарь веры говорит: «Я верю, что получу веру именно силой абсурда, силой того, что для Бога всё возможно». Посредством веры Авраам не отказался от Исаака, он обрел Исаака посредством веры. Я назвал Авраама «отцом веры», ибо вера и есть величайший парадокс, благодаря которому единичный человек поднимается выше всеобщего и общепризнанного, являя собой пример более высокого и значимого.
Когда человек вступает на путь трагического героя — путь, который действительно является трудным, — многие способны помочь ему советом; тому же, кто идет узким путем веры, никто не может дать совета — и никто не может его понять. Вера — это чудо, и все же ни один человек не исключен из нее; ибо то, в чем соединяется всякая человеческая жизнь, — это страсть, вера же поистине есть страсть.
Писать необходимо искренно. Искренность подсказывает мне, что вера, передаваемая из поколения к поколению «по наследству», поверхностна и неукорененна. Человек должен пережить, испытать, глубоко прочувствовать свою веру, а не следовать за ней «как все». Такое «наследование» угашает веру, чем, возможно, объясняется растущее от века к веку безверие. Вера — не кровь или гены, но — мои чувства, мое восприятие, мое отношение к жизни. «Веру не угашайте» — призыв к глубине веры. Увы, паразитируя на человеческом конформизме, церковь угашает веру автоматизмом, мелкотравчатостью. Бездушием, бездумным повторением, искоренением мысли. Свобода — это прежде всего свобода выбора веры.
Еще в свою бытность гёрлицким сапожником я сокрушался, что от нашей церкви осталось то, что христианством только титулуется, сердце же более жестоко, чем у язычников. Уже тогда Христос стал просто предлогом, а Евангелие — полем сражения, на котором упражняются в оскорблениях и клеветничестве. Я и сегодня призываю выйти из Вавилона, и сегодня готов подписаться под своими возгласами и вопрошаниями четырехсотлетней давности: «Ах, темная ночь! Где христианство? Не стало ли оно старой шлюхой? Где его любовь? Не превратилась ли она в медь, сталь и железо? Как узнать ныне христианство? Чем отличается оно от магометанства или язычества? Где христианская жизнь?..».
Зачем я привожу собственные слова давно забытых времен? Для того, чтобы подтвердить, что всегда был перманентным участником всё еще не завершившейся Реформации, которая открылась мне в одном из видений за три года до смерти. Тогда я так и написал: любая церковь нуждается в обновлении, которое не одномоментный акт, а никогда не прекращающийся процесс. Церковь должна быть подчинена духу, а не букве, и задача ее не в создании ортодоксии и догматики, но в постоянном пробуждении душ и обновлении веры. Ибо вера — огонь Божественного Слова, который горит и светит, который от Бога. Вера есть сила. Дух и жизнь. Жгучий огонь веры — живая действующая сила, пламенная любовь Бога, которая вырывается наружу и свершает дело. Вера — глубочайший внутренний порыв души, пробуждающий от летаргического сна животной жизни и преобразующий обезьяну в человека.
Мистическая вера — это грандиозный полет воображения, отказ от невозможного, преодоление автоматизма и абсолютной заданности повседневной жизни. Мистическая вера — это снятие оков, свобода и радость освобождения от догматизма и духовного осквернения земли, источник чудесного, что коренится в самых глубоких пластах нашей психики, где сознание соприкасается с ноосферой, Миром, Богом.
Мы уподобляемся безумцам, оторванным от своих истоков, когда теряем веру в непостижимый и трансцендентный мир, который есть наше подлинное естество.
Даже сохранение нашей молодости, даже проблематика нашей смерти носят во многом суггестивный характер. Я давно узнал простейшее средство Макропулоса — самоассоциация с собой молодым, со своими изображениями в юношеском возрасте. Старость — это согласие с ней. Женщина, внушающая себе, что она обаятельна и привлекательна, конечно же, будет чувствовать себя лучше, чем ее подруга, смирившаяся с увяданием. Долгожители одарены не только генетикой, но и психосоматикой — несокрушимой верой в телесное и душевное здоровье. Гёте как-то сказал Эккерману о только что умершем общем знакомом: «Ему не хватило смелости жить». По свидетельству самого Эккермана, когда Олимпиец скончался и старый слуга разрешил другу поэта приподнять покрывало над голым телом, летописец узрел молодого человека, а не дряхлого старца.
Мы явно недооцениваем роль нашего бессознательного в собственной жизни, качество которой во многом определяется не тем, что вне, но тем, что внутри. Скажем, мой персональный опыт свидетельствует о том, что люди, с кем Бог, живут плодотворней и дольше, чем те, кто от Него отказался. Когда имярек говорит: «я — атеист», для меня это равносильно признанию в глупости, дремучести или невежества, то есть душевной темноты... Нет, я имею в виду не пользу религиозности для спасения души — я имею в виду заботу о душевном покое.
Мы даже не представляем себе, до какой степени наша жизнь и наше здоровье в наших руках. Даже действие употребляемых нами лекарств зависит не столько от самих лекарств, сколько от нашей веры в их действенность. Мощь веры — причина плацебо. Фармацевты давно установили, что лекарственная терапия дает максимальный эффект, пока лекарства новы и вера в них не поколеблена. В свое время кребиозон спас многих онкологических больных, воспринявших энтузиазм медиков, однако в дальнейшем выявилась его бесполезность. Спонтанная ремиссия, неожиданное исчезновение болезни без видимых причин, вероцелительство, многочисленные удостоверенные медиками излечения в Лурде или Фатиме — всё это демонстрации способности человека активизировать творческий, созидательный дух тела-сознания.
Герман Гессе верил в человека как в некую чудесную возможность, к которой восходит человечество. Это относится и к мистическим, трансцендентным способностям, к возможности овладеть самым сокровенным в самом себе.
Эволюция, — раскачивание между человеком реальным и человеком возможным, воображаемым, всемогущим, может в конце концов привести к сверхчеловеку — пробудившемуся, осознавшему свою божественность, обнаружившему космос в самом себе.
Среди бесконечного количества заблуждений человечества одно из главных — непонимание божественной природы человека. Когда мы называем человека умным, глупым, добрым, злым, сильным, слабым, искренним, лукавым, мы заблуждаемся, потому что в человеке — одном и том же человеке — есть всё: все возможности, все реальности. «Ибо человеческое существо одинаково способно на людоедство и на критику чистого разума».
Будучи человеком многих культур и разных эпох, я выработал в себе не только толерантность, но и уважение к богатству традиций, феерическому духовному разнообразию. Весь мой опыт научил меня не отбрасывать огульно такие понятия, как чудо, магическое действо, волшебство, но пытаться понять, что кроется за сверхъестественным, герметическим, неповторимым, божественным...
Скажем, я уверовал в сглаз, который многократно испытал на собственном опыте и постиг, что только любовь и вера защищают и спасают человека от духовного нападения. Кстати, все мировые религии едины в том, что человека и мир спасает любовь и что, творя ее, мы утрачиваем беззащитность. Внутренняя гармония, здоровье, покой во многом обязаны нашей способности любить и верить. Негативным энергиям, злу бытия, переполняющей мир ненависти человек способен противопоставить только веру и любовь, отвечая любовью на всё, что его окружает. Я имел возможность множество раз убедиться в том, что любовь — защитный экран, который каждый в силах возвести вокруг себя и всего, что ему дорого. Защищенный иррадиацией веры и любви, я знаю, что зло, ненависть, зависть, не могут коснуться меня. «Горение сердца» — очень удачный термин для описания человеческого всемогущества и всего того, чего «не может сделать атом». Позитивное сознание, терпимость, любовь — свойства счастливых, свободных душ, лежащие в основе не только достойной жизни, но изумительного, страстного интереса к миру, даже сверхъестественных способностей.
Все разновидности чуда — это сознательное или бессознательное воздействие одного человека на психосоматику другого, посылы энергии со знаками + или – способные вызвать в объекте процессы, губительно или благотворно действующие на сознание и организм в целом. Чем ниже защитный потенциал объекта, тем больше вероятность магического воздействия.
Магия — вера в то, что миром правят идеи. Судьба каждого находится в его руках, его воле: сильные личности творят судьбу, реализуя свои замыслы, слабые подчиняются идее (воле) сильных. Судьба — процесс «материализации» ваших идей или полное подчинение «идеям» других. Сильные и слабые люди определяются достаточно просто — по степени реализации своих идей, величию замыслов и мере их осуществления.
Духовные силы — внутренняя энергия человека. Можно убить человека словом, а можно чарами, шаманским проклятьем или темной волей вождя. Можно стать духовным агрессором, но можно и защититься от агрессии. Душевная магия — разновидность творчества, исторически первая форма рискованного творческого познания, к которой прибегают при занятиях повышенного риска, там, где господствует случай и не гарантирована удача. Именно духовной магии человечество обязано идеалами активного отношения к миру и торжества духа над материей.


Рецензии
...и изложено блистательно!
Спасибо!
Можно стырить на сталкерский форум?

Абракадабр   26.04.2018 19:12     Заявить о нарушении
Буду рад! Успехов!

Ваш

Игорь Гарин   26.04.2018 19:40   Заявить о нарушении