Кришна

Глава из 1 тома "Творцы религий" 10-томника Игоря Гарина "Мудрость веков". Примечания и цитирования даны в тексте книги. Глава основана на материалах книги Эдуарда Шюре "Кришна. Индия и брахманическое посвящение...". В этой части книги использованы также тексты Ф. Шпигеля, В. С. Соловьева и К. М. Корягина.

Героическая Индия. Сыны Солнца и сыны Луны
Царь Мадхуры
Дева Деваки
Юность Кришны
Посвящение
Учение посвященных
Торжество и смерть
Сияние божественного глагола

ГЕРОИЧЕСКАЯ ИНДИЯ. СЫНЫ СОЛНЦА И СЫНЫ ЛУНЫ * (Эдуард Шюре)

Тот, кто создает безостановочно миры, — троичен. Он есть Брахма-Отец; он есть Майя-Мать; он есть Вишну-Сын; Сущность, Субстанция и Жизнь. Каждый заключает в себе двух остальных и все три составляют одно в Неизреченном.
Упанишады

Ты несешь внутри себя высочайшего друга, которого ты не знаешь. Ибо Бог обитает внутри каждого человека, но немногие умеют найти Его. Человек, который приносит в жертву свои желания и свои действия Единому, Тому, из Которого истекают начала всех вещей и Которым создана Вселенная, достигает такой жертвой совершенства, ибо тот, кто находит в самом себе свое счастье, свою радость и в себе же несет свой свет, тот человек в единении с Богом. Познай же: душа, которая нашла Бога, освобождается от рождения и смерти, от старости и страдания и пьет воды бессмертия.
Бхагават-Гита

Победа арийцев над Индией дала жизнь одной из самых блестящих цивилизаций, какие известны миру. Ганг и его притоки были свидетелями появления великих царств и необъятных городов, таких как Айодхья, Хастинапура и Индрапешта. Эпические повествования «Махабхараты» и народная космогония Пуран, которые заключают в себе древнейшие предания Индии, передают в ослепительных чертах царственную роскошь, героическое величие и рыцарский дух этих отдаленных веков. Нельзя себе представить более гордого и более благородного образа, чем образ арийского царя Индии, стоящего на своей боевой колеснице и отдающего приказы целому войску слонов, конных и пеших воинов. Один ведический жрец посвящает своего царя перед собравшейся толпой такими словами: «Я привел тебя в нашу среду. Весь народ желает тебя. Небо непоколебимо, земля непоколебима и эти горы непоколебимы».
В одном из позднейших законодательств, в Манава Дхарма-Састре, можно прочесть: «Эти владыки мира, пламенея во взаимной борьбе, раскрывая свою силу в битвах и никогда не отворачивая лица от опасности, восходят после смерти прямо на Небо». Действительно, они ведут свое происхождение от богов, соперничают с ними и готовятся стать богоподобными. Сыновнее послушание, воинская доблесть и вместе с тем великодушное чувство ко всем людям — вот древнеиндусский идеал человека.
Что касается женщины, индусская эпопея, бывшая послушной слугой брахманов, показывает нам ее только как верную супругу. Ни Греция, ни народы Севера никогда не достигали в своих поэмах образа супруги настолько нежной, настолько благородной и одухотворенной, как страстная Сита или нежная Дамаянти.
Но индусская эпопея не говорит нам ничего о глубоких тайнах смешения рас и медленного развития религиозных идей, которые привели к решительным изменениям в общественной организации ведической Индии.
Победители-арийцы, отличавшиеся чистотой своей расы, встретились в Индии со смешанными, низшими расами, в которых желтый и красный тип смешивался в самых разнообразных сочетаниях, имея в своей основе черную расу. Таким образом, индусская цивилизация предстает перед нами подобно великой горе, имеющей в своей основе черную расу, по бокам — смешанные расы, а на вершине — чистых арийцев. Ввиду того, что разделение на касты не было строгим в первобытную эпоху, смешение происходило между всеми этими народами. Чистота расы победителей нарушалась все более и более с течением веков; но и до наших дней заметно преобладание арийского типа в высших классах Индии, а в низших слоях — преобладание черной расы. Из самых же низших слоев индусского населения поднимались, подобно миазмам джунглей, смешанным с запахом диких зверей, жгучие испарения страстей, смесь сладострастия и жестокости.
Большая примесь черной крови дала индусам их особую окраску. Она ослабила расу. Но, несмотря на эту примесь, главные идеи белой расы удерживались чудесным образом на вершине ее цивилизации, несмотря на все революции, через которые она проходила.
Таким образом, мы имеем этнографическую основу Индии, ясно определенную: с одной стороны — гений белой расы с его нравственным чувством и высшими метафизическими стремлениями; с другой стороны — гений черной расы с его страстными энергиями и разрушительной силой.
Каким образом этот двойной гений отражается в древней религиозной истории Индии? Древнейшие предания говорят о династии солнечной и о династии лунной. Цари из первой династии вели свое происхождение от солнца; вторые называли себя сынами луны. Но этот символический язык скрывал под собой две противоположные религиозные идеи и означал, что эти две категории властителей принадлежат к двум различным культам.
Солнечный культ приписывал Богу Вселенной мужское начало. Вокруг него соединялось все наиболее чистое из ведических преданий: наука священного огня и молитвы, эзотерическое понятие о верховном Боге, уважение к женщине и культ предков; в основе же царской власти лежало выборное и патриархальное начало.
Культ лунный приписывает Божеству женское начало, под знаменем которого религии арийского цикла обоготворяли во все века природу, по большей части природу слепую, непостоянную, в ее наиболее бурных и страшных проявлениях. Этот культ склонялся к идолопоклонству и черной магии. Он благоприятствовал многоженству и тирании, опирающейся на народные страсти.
Борьба между сынами солнца и сынами луны, между пандавами и кауравами, составляет предмет индусской эпопеи «Махабхарата», которая представляет нечто вроде краткого перспективного изложения истории арийской Индии до учреждения брахманизма. Эта борьба изобилует ожесточенными битвами и странными бесконечными приключениями. В начале этой гигантской эпопеи кауравы, цари лунного цикла, оказываются победителями. Пандавы, благородные представители солнца, охранители чистого культа, свергнуты с престола и изгнаны. Преследуемые, они бродят, прячась в лесах, находя приют у отшельников, одетые в древесную кору, с посохом странника вместо оружия.
Победят ли низшие инстинкты? Силы мрака, изображаемые в индусской эпопее в виде черных ракшасов, одержат ли победу над светлыми Девами? Раздавит ли тирания под своей победной колесницей избранных, и ураган мрачных страстей обратит ли в прах ведический алтарь, погасив священный огонь предков? Нет! Индия лишь в начале своей религиозной эволюции, она развернет свой метафизический и организующий гений в учреждении брахманизма. Жрецы, которые служили царям и начальникам под именем pourahitas (приставленные к жертвенным огням), уже превратились в их советников и министров. Они обладали большими богатствами и значительным влиянием, но им не удалось бы закрепить за своей кастой высшую власть и не¬прикосновенное положение, превышавшее даже царскую власть, без помощи другого класса людей, который олицетворял собой разум Индии в его наиболее оригинальных и наиболее глубоких проявлениях. Мы говорим об отшельниках.
С незапамятных времен эти аскеты обитали в уединении, в глубине лесов, на берегу рек или в горах близ священных озер. Они жили в одиночестве или соединялись в братства, но оставались всегда в духовном единении. В них следует признать духовных вождей, истинных учителей Индии. Наследники древних мудрецов, древних Риши, они одни владели тайным толкованием Вед. В них жил гений подвижничества, оккультных знаний и оккультного могущества. Чтобы достигнуть таких знаний и такого могущества, они преодолевали все: холод, голод, жгучее солнце, ужасы джунглей. Беззащитные в своей деревянной хижине, они жили молитвой и медитацией. Голосом или взглядом они призывали или отгоняли ядовитых змей, укро¬щали львов и тигров.
Счастлив тот, кто удостоится их благословения: все Девы станут его друзьями! Горе тем, кто дотронется до отшельника: их проклятие — говорят поэты — преследует виновного до третьего воплощения. Цари дрожат перед их угрозами, и, странная вещь, они внушают страх самим богам. В «Рамайяне», Висвамитра, царь, ставший отшельником, приобретает такое могущество благодаря своему аскетизму и своим медитациям, что боги начинают дрожать за свое существование. Тогда Индра посылает ему самую очаровательную из апсар, которая приходит выкупаться в озере перед хижиной святого. Небесная дева соблазняет отшельника; от их союза родится герой, и — существование Вселенной обеспечено на несколько тысячелетий.
Под этими поэтическими вымыслами можно угадать высокую власть отшельников белой расы, которые, одаренные глубоким провидением и могучей волей, властвовали из глубины своих лесов над пламенной душой Индии.
Братства, состоявшие из подобных отшельников, дали толчок жреческому перевороту, который сделал из Индии могучую теократию. Победа духовной силы над силой мирской, отшельника над царем, из которой родилась власть брахманизма, произошла благодаря великому реформатору. Примирив обоих борющихся гениев, гения белой расы и гения черной расы, солнечного культа и лунного, этот богочеловек был истинным творцом национальной религии Индии. Кроме того, его могучий гений дал миру новую идею необъятного значения: идею божественного Глагола, или Бога, воплощенного и проявленного в человеке. Этот первый Мессия, этот старший из сынов Божиих, был Кришна.
Сказание о нем имеет тот первостепенный интерес, что оно вкратце за¬ключает в себе и драматизирует всю брахманическую доктрину; но сказание это остается как бы оторванным и витающим в воздухе благодаря тому, что пластическая сила абсолютно отсутствует в индусском гении. Неясное мифическое повествование Вишну-Пурана заключает в себе, тем не менее, исторические данные о Кришне, носящие черты яркости и индивидуальности. С другой стороны, Бхагават-Гита, этот удивительный отрывок, вставленный в великую поэму «Махабхарата», которую брахманы считают одной из наиболее священных своих книг, содержит во всей своей чистоте учение, приписываемое Кришне. Во время чтения именно этих двух книг, образ великого религиозного Учителя Индии предстал передо мною, как живой. Итак, я буду передавать историю Кришны, черпая из этих двух источников, из которых один (Вишну-Пурана) представляет народное предание, а другой (Бхагават-Гита) — предание посвященных.

ЦАРЬ МАДХУРЫ

В начале темного века Калиюги, около трех тысяч лет до нашей эры (по хронологии брахманов), жажда золота и власти овладела миром. В течение нескольких веков — говорят древние мудрецы — Агни, небесный огонь, образующий светлое тело Дев и очищающий души людей, распространял по земле свои эфирные токи. Но жгучее дыхание Кали, богини желания и смерти, которое поднимается из бездн земли, как воспаленное дыхание, пронеслось в те времена по всем человеческим сердцам.
Справедливость царствовала во времена благородных сынов Панду, царей солнечного цикла, которые внимали голосам мудрецов. Победители, они обращались с побежденными как с равными. Но с тех пор как сыны солнца были истреблены или смещены со своих престолов, а их редкие потомки скрывались у отшельников, несправедливость, честолюбие и ненависть взяли верх.
Изменчивые и лживые, как ночное светило, которое они взяли своим символом, цари лунного цикла воевали между собой беспощадно. Одному из них удалось взять верх над всеми другими с помощью страха и волшебных чар.
На севере Индии, на берегу широкой реки, процветал могучий город. Он имел двенадцать пагод, десять дворцов и сто ворот, окаймленных башнями. Разноцветные знамена развевались на его высоких стенах, напоминая крылатых змей. Это была гордая Мадхура, несокрушимая, как крепость Индры.
Там царствовал Канса, отличавшийся коварным сердцем и ненасытной душой. Он терпел вблизи себя одних лишь рабов и верил в прочное господство лишь над тем, что ему удавалось сломить, а то, чем он обладал, казалось ему ничтожным в сравнении с тем, к чему стремилось его ненасытное честолюбие. Все цари, признавшие лунный культ, преклонялись перед ним. Но Канса мечтал покорить всю Индию, от Ланки до Гимавата. Чтобы выполнить это намерение, он соединился с Калаиени, властителем гор Виндиа, с могучим царем иаванов.
Как приверженец богини Кали Калаиени предавался мрачному искусству черной магии. Его называли другом ракшасов, или блуждающих по ночам демонов, а также царем змей, потому что он пользовался этими животными, чтобы наводить ужас на свой народ и на своих врагов.
В глубине одного непроходимого леса, внутри горы, находился храм богини Кали; это была необъятная черная пещера, не имевшая конца, вход в которую охранялся колоссами со звериными головами, высеченными в скале. ¬В эту пещеру приводили тех, кто желал преклониться перед Калаиени и получить от него тайную силу.
Он появлялся у входа в храм, окруженный множеством чудовищных змей, которые извивались вокруг его тела и поднимались по мановению его жезла. Он заставлял своих данников падать ниц перед этими животными, головы которых, переплетаясь, поднимались над его головой. При этом он шептал таинственные формулы. Те, которые выполняли этот обряд и поклонялись змеям, получали великие милости и им давалось все, чего бы они ни пожелали. Но в то же время они попадали бесповоротно во власть Калаиени. Вдали или вблизи, они оставались его рабами, и если кто-либо из них пытался ослушаться или скрыться от него, он немедленно видел перед собой страшного мага, окруженного своими пресмыкающимися, он видел около себя их шипящие головы и был парализован чарами их сверкающих глаз.
Вот этого Калаиени Канса выбрал своим союзником. Царь иаванов обещал ему власть над землей с условием, чтобы он взял себе в жены его дочь.
Горда, как антилопа, и гибка, как змея, была дочь царя-мага, прекрасная Низумба. Лицо ее напоминало темное облако, на котором играет голубой свет луны. Глаза ее были как молнии; ее жадные уста походили на мякоть красного плода с белыми косточками; можно было подумать, что это — сама богиня желаний Кали. Вскоре она овладела сердцем Кансы и, разжигая все его страсти, превратила его сердце в пламенный костер. Канса имел дворец, наполненный женщинами всех цветов, но внимал он одной лишь Низумбе.
«Даруй мне сына, — сказал он ей, — и я сделаю его своим наследником и стану владыкой земли и не буду бояться никого».
Но у Низумбы не было сына, и сердце ее пламенело гневом. Она завидовала другим женам Кансы, любовь которых приносила плод. Она умножала жертвоприношения, приносимые ее отцом богине Кали, но ее недра оставались бесплодными, как песок жгучей пустыни. И тогда царь Мадхуры приказал совершить перед всем городом великое жертвоприношение и вызвать всех Дев. Жены Кансы во всем великолепии и весь народ присутствовали при торжестве.
Распростертые перед огнем жрецы призывали своим пением великих Варуну, Индру, Ашвинов и Марутов. Царица Низумба приблизилась и, произнося магическую формулу на незнакомом языке, бросила в огонь горсть благовоний. Дым почернел, языки пламени закружились, и приведенные в ужас жрецы воскликнули:
«О царица! То не Девы, то ракшасы пронеслись над огнем. Твое лоно останется бесплодным».
Тогда Канса в свою очередь приблизился к огню и спросил жреца: «В таком случае скажи мне: от которой из моих жен родится владыка мира?».
В этот миг Деваки, сестра царя, приблизилась к огню. Это была девственница с сердцем ясным и чистым, которая провела свое детство за пряжей и за тканьем, словно во сне. Ее тело было на земле, душа же ее, казалось, пребывала в небесах. Деваки преклонила смиренно колени, прося Дев дать сына ее брату и прекрасной Низумбе. Жрец смотрел поочередно то на огонь, то на девственницу. Вдруг он воскликнул, исполненный изумления:
— О царь Мадхуры! Ни один из твоих сыновей не будет владыкой мира! Он родится из лона твоей сестры, которая присутствует здесь.
Велико было удивление Кансы и гнев Низумбы при этих словах. Когда царица осталась наедине с царем, она сказала ему:
— Нужно, чтобы Деваки погибла немедленно.
— Каким образом, — возразил Канса, — я смогу погубить мою сестру? Если Девы покровительствуют ей, их месть падет на меня.
— В таком случае, — сказала Низумба, полная ярости, — пусть царствует она на моем месте и пусть родит она того, который приведет тебя к постыдной гибели. Я же не хочу более царствовать вместе с трусом, который боится Дев, я возвращаюсь к отцу моему Калаиени!
Глаза Низумбы метали молнии, золотые подвески трепетали на смуглой шее. Она бросилась на землю, и ее прекрасное тело извивалось, как разъяренная змея. Канса, страшась потерять ее и охваченный безумным порывом страсти, был одновременно и испуган и опален новым желанием.
— Хорошо! — воскликнул он, — Деваки погибнет, лишь не покидай меня!
Молния торжества сверкнула в глазах Низумбы, волна горячей крови залила ее темное лицо. Она вскочила быстрым прыжком и обняла покоренного тирана своими гибкими руками. Прижимаясь к нему трепещущей грудью, от которой исходило одуряющее благоухание, прикасаясь своими жгучими устами к его устам, она проговорила тихим голосом:
— Мы принесем жертву Кали, богине желания и смерти, и она даст нам сына, который будет владыкой мира!
В эту же ночь пурохита, начальник жертвоприношений, увидел в сновидении царя Кансу, закалывающим свою сестру Деваки. Тотчас же он отправился к Деваки, объявил ей, что смертельная опасность угрожает ее жизни и приказал ей бежать без замедления к отшельникам. Деваки, получив указание от жреца, переоделась в странницу, вышла из дворца Кансы и покинула город Мадхуру, не встреченная никем.
Рано утром слуги царя искали Деваки, чтобы казнить ее, но нашли ее покои пустыми. Царь допрашивал городскую стражу. Стража отвечала, что ворота были заперты всю ночь, но все видели, как стены крепости распались, словно расколотые павшим с неба лучом света, и женщина вышла из города, следуя за этим лучом. Тогда Канса понял, что непреодолимая сила покровительствует Деваки. С этих пор страх проник в его душу и он возненавидел свою сестру смертельной ненавистью.

ДЕВА ДЕВАКИ

Когда Деваки, одетая в одежду из древесной коры, скрывавшую ее красоту, вошла в дебри гигантских лесов, она пошатнулась, изнуренная усталостью и голодом. Но как только она почувствовала тень этих чудных лесов и, утолив свой голод плодами манго, вдохнула влажную свежесть лесного источника, она ожила, как оживает истомившийся цветок, освеженный пронесшимся ливнем. Отдохнув, она углубилась в лес под прохладные своды, образовавшиеся из величественных стволов, ветви которых погружались в почву и, вновь поднимаясь, раскидывали во все стороны свои зеленые шатры.
Долго шла она, защищенная от солнца, словно в темной и прохладной пагоде, которой не видно было конца. Жужжание пчел, крики влюбленных павлинов, пение тысячи птиц влекли ее все далее и далее, и все огромнее становились деревья, лес все более темнел, и древесные ветви все теснее переплетались в непроницаемую сень. Стволы прижимались к стволам, зеленая чаща поднималась подобно куполу над ее головой или же становилась стеной перед ней. Деваки приходилось то скользить по зеленым коридорам, куда солнце изредка бросало снопы своих лучей и где ей заграждали путь поваленные бурей деревья, то останавливаться под сенью манго и осока, с которых ниспадали гирлянды лиан и целый дождь цветов. Олени и пантеры прыгали в чащах. Нередко там же хрустели ветви под ногами диких быков или же целое стадо обезьян проносилось в листве деревьев, издавая громкие крики.
Так шла она целый день. К вечеру поверх бамбуковой чащи она увидела неподвижную голову мудрого слона. Он смотрел на Деваки с видом разумным и покровительствующим и поднимал свой хобот, словно приветствуя ее. И тогда в лесу посветлело, и Деваки увидела картину, полную глубокого мира и небесной прелести.
Перед ней расстилалось озеро, усыпанное лотосами и голубыми кувшинками: его лазурная грудь открылась среди глубины леса, как новое небо. Серьезные аисты неподвижно мечтали на его берегах, две газели пили, склонившись над водой. На противоположном берегу, под сенью пальм, виднелась обитель отшельников. Спокойный розовый свет заливал озеро, лес и обитель святых риши. На горизонте возвышалась белая вершина горы Меру над океаном лесов. Дыхание невидимой реки оживляло растительность, и смягченный шум дальнего водопада доносился вместе с ветерком, как ласка или как отдаленная мелодия.
На берегу озера Деваки увидела лодку. Рядом человек преклонных лет, отшельник, казалось, ожидал кого-то. Молча сделал он ей знак, чтобы она вошла в лодку, и взялся за весла. Когда лодка двинулась, задевая за водяные лилии, Деваки увидела самку лебедя, плавающую на голубых водах озера. Лебедь-самец, опускаясь из воздушных пространств, начал описывать большие круги вокруг нее и затем опустился около своей подруги, трепеща белоснежными крыльями. Деваки вздрогнула, сама не зная почему. Но лодка причалила к противоположному берегу, и дева с очами лотоса увидела перед собой царя отшельников Васиштху.
Сидя на шкуре газели и сам одетый в шкуру черной антилопы, он более походил на неземного жителя, чем на человека. В течение шестидесяти лет питался он одними дикими плодами. Его волосы и борода были белы, подобно вершинам Гимавата, его кожа была прозрачна, а взгляд его таинственных глаз был обращен внутрь.
Увидя Деваки, он встал и приветствовал ее словами: «Деваки, сестра знаменитого Кансы, привет тебе от нас! Руководимая Махадевой, ты оставила мир скорби для мира радостей, ибо ты у святых риши, которые владеют своими чувствами, счастливы своей судьбой и ищут путь к небу. Давно мы тебя ожидаем, как ночь ожидает зарю, ибо мы, живущие в глубине лесов, мы взираем очами Дев на этот мир. Люди нас не видят, но мы видим людей и следим за их деяниями. Темный век жадных желаний, крови и преступления свирепствует на земле. Тебя мы отметили для подвига освобождения и через нас Девы избрали тебя. Ибо луч божественной красоты облекается в лоне женщины в человеческий образ».
В эту минуту святые выходили из своей обители для вечерней молитвы. Престарелый Васиштха приказал им поклониться до земли Деваки. Они поклонились, и Васиштха продолжал: «Она будет матерью всем нам, ибо от нее родится дух, который должен преобразить всех». И вслед за тем, обращаясь к ней: «Пойди, моя дочь, риши отведут тебя к соседнему озеру, где живут сестры-отшельницы. Ты будешь жить среди них, и да сбудется божественная тайна».
Деваки отправилась в монастырь, окруженный лианами, к благочестивым женщинам, которые кормили ручных газелей, предавались омовениям и молитвам. Деваки принимала участие в их жертвоприношениях. Престарелая отшельница давала ей тайные наставления. Остальным было приказано одевать ее, как царицу, в прекрасные душистые ткани и предоставлять ей бродить одной по всему лесу. Иногда она встречала старых отшельников, возвращавшихся с реки. Увидев ее, они преклоняли колена, а затем продолжали свой путь.
Однажды близ ручья, покрытого розовыми лотосами, увидела она молящегося молодого отшельника. Он поднялся при ее приближении, бросил на нее глубокий взгляд, полный грусти, и удалился в молчании. И величавый вид старцев, и образ двух лебедей, и взгляд молодого отшельника преследовали молодую девушку в ее мечтах.
Вблизи от источника стояло с незапамятных времен дерево, простиравшее огромные ветви, которое святые риши называли «древом жизни». Деваки любила сидеть под его тенью. Часто, сидя под ним, она засыпала, посещаемая странными видениями. Голоса пели в чаще листвы: «Слава тебе, Деваки! Оно придет, венчанное светом, это чистое излияние, исходящее из великой Души, и звезды побледнеют пред славой его. Оно придет, и жизнь бросит вызов смерти, и обновится им кровь всех существ. Оно придет слаще меда и амриты, чище агнца беспорочного и уст девственницы. И все сердца зажгутся любовью. Слава, слава, слава тебе, Деваки!» *. Были ли то отшельники? Или Девы пели этот привет? Иногда ей казалось, что какое-то далекое влияние или таинственное присутствие, как бы невидимая простертая над ней рука заставляла ее засыпать. И тогда она впадала в глубокий сон, сладкий, неизъяснимый, после которого пробуждалась смущенная и взволнованная. Она оглядывалась вокруг, как бы ища кого-то, но никого не было видно. Лишь изредка видела она розы, рассыпанные по ее зеленому ложу, или же находила венок из лотосов в своих руках.
Однажды Деваки погрузилась в глубокий экстаз. Она услыхала небесную музыку, как бы океан арф и божественных голосов. Внезапно небо разверзлось, раскрывая бездны света. Тысячи сияющих существ смотрели на нее и, в сверкании молниеносного луча, Солнце солнц, сам Махадева, появился перед нею в человеческом образе. И тогда, чувствуя, что мировой Дух проник в нее, она потеряла сознание и в забвении всего земного, отдавшись беспредельному восторгу, зачала божественного младенца.
Когда семь лун описали свои магические круги вокруг священного леса, глава отшельников призвал к себе Деваки. «Воля Дев исполнилась, — сказал он. — Ты зачала в чистоте сердца и в божественной любви. Дева и мать, мы преклоняемся перед тобою. От тебя родится сын, который будет Спасителем мира. Но твой брат, Канса, хочет погубить тебя и святой плод, который ты несешь в своих недрах. Нужно спасаться от него. Братья отведут тебя к пастухам, которые живут у подножия горы Меру под благовонными кедрами в чистом воздухе Гимавата. Там ты родишь твоего божественного Сына и ты назовешь его Кришна, священный. Но да будет для него неведомо твое и его происхождение; не говори о нем никогда. Иди без страха, ибо мы бодрствуем над тобой».
И Деваки удалилась к пастухам горы Меру.

ЮНОСТЬ КРИШНЫ

У подножия горы Меру расстилалась свежая долина, покрытая лугами и окаймленная обширными кедровыми лесами, по которой проносилось чистое дыхание Гимавата. В этой высокой долине обитало племя пастухов, которыми правил патриарх Нанда, друг отшельников. Здесь Деваки нашла защиту от преследований тирана Мадхуры; и именно здесь, в жилище Нанды, появился на свет ее сын Кришна. Кроме Нанды никто не знал, кто была чужеземка и от кого происходил ее сын. Женщины страны говорили одно: «Это сын Гандхарвов *, ибо в любви этой женщины, которая подобна небесной нимфе апсаре, должны были участвовать музыканты самого Индры»...
Чудное дитя неизвестной женщины вырастало среди стад и пастухов, под наблюдением своей матери. Пастухи называли его Лучезарным, ибо самое его присутствие, его улыбка и его большие глаза имели дар распространять радость. Животные, дети, женщины, мужчины — все любили его, и он, казалось, любил всех, когда улыбался своей матери, играл с ягнятами и с детьми своего возраста или беседовал со старцами.
Дитя Кришна не знало страха, было полно смелости и необычайных проявлений. Иногда его встречали в лесу лежащим на земле, обнимающим молодых пантер, с рукой в их раскрытой пасти, причем они не причиняли ему никакого вреда. Время от времени им овладевала внезапная неподвижность, глубокое изумление, странная грусть. Тогда он держался в одиночестве и задумчивый, поглощенный чем-то смотрел, не отвечая на вопросы.
Но больше всего на свете Кришна обожал свою молодую мать, такую прекрасную, такую светлую, которая говорила с ним о Небе и о Девах, о героиче¬ских сражениях и о многих удивительных вещах, о которых она узнала от отшельников. А пастухи, провожавшие свои стада под кедры горы Меру, говорили: «Кто эта мать и кто ее сын? Одежды ее такие же, как у наших женщин, а сама она походит на царицу. Чудное дитя выросло среди наших детей, а между тем оно совсем не похоже на них. Кто это?
Дев? Может быть, Бог? Кто бы это ни был, одно верно — дитя это принесет нам счастье».
Когда Кришне исполнилось пятнадцать лет, его мать была призвана главою отшельников. Она ушла, не сказав прости своему сыну.
Кришна, не видя ее более, пошел, разыскал патриарха Нанду и спросил его:
— Где моя мать?
Нанда отвечал, склонив голову:
— Дитя мое, не спрашивай меня. Твоя мать отправилась в долгое странствование. Она возвратилась в страну, откуда пришла, и мне неизвестно, когда она вернется.
После этого Кришна впал в такую глубокую задумчивость, что все товарищи начали сторониться его, охваченные суеверным страхом.
Кришна покинул своих товарищей, их веселые игры и углубленный в свои мысли, пошел на гору Меру. Он бродил таким образом несколько недель. Однажды утром он пришел на покрытую лесом вершину, откуда открывался вид на горную цепь Гимавата. Внезапно он увидел около себя стоящего под огромными кедрами высокого старца в белой одежде отшельника, ярко освещенного утренней зарей. На вид ему было не менее ста лет. У него была снежно-белая борода и на высоком его челе сияла печать величия. Юноша, полный жизни, и столетний старец долго глядели молча друг на друга. Взоры старца покоились с благоволением на Кришне. Но Кришна был так поражен, увидев его, что долго оставался в немом изумлении. Хотя он видел его в первый раз, ему казалось, что он знал его уже давно.
— Кого ищешь ты? — спросил после долгого молчания старец.
— Мою мать.
— Ее здесь больше нет.
— Где же я найду ее?
— У того, Кто не изменяется никогда.
— Но как найти Его?
— Ищи.
— А тебя я увижу?
— Да, когда дочь Змея толкнет сына Тора на преступление, тогда ты увидишь меня снова в огнистой заре. И тогда ты задушишь Тора и раздавишь главу Змея. Сын Махадевы, знай, что ты и я — мы составляем единое в Нем! Ищи, ищи, ищи всегда!
И старец простер руки в знак благословения. Затем он повернулся и прошел несколько шагов под высокими кедрами в направлении Гимавата.
И тогда Кришне показалось, что его величественный образ стал прозрачным, задрожал и исчез, обдав искрами покрытые иглами ветви, словно растаял в волнистом сиянии *.
Когда Кришна сошел с горы Меру, он казался преображенным. Новая энергия излучалась всем его существом. Он собрал товарищей своих игр и сказал им: «Будем бороться против Торов и Змей; будем защищать добрых и одолевать злых». Вооруженные луками, с мечами у пояса, Кришна и его товарищи, сыновья пастухов, превращенные в воинов, принялись сражаться в лесах с дикими зверями.
В глубине лесов начал раздаваться предсмертный вой гиен, шакалов и тигров и победные крики молодых людей над сраженными зверями. Кришна побеждал и укрощал львов; он объявлял войну царям и освобождал угнетенные народы. Но великая грусть оставалась в глубине его сердца. Это сердце лелеяло одно глубокое желание, таинственное и безмолвное — разыскать свою мать и явившегося ему светлого старца. Он постоянно вспоминал его слова. «Не обещал ли он мне, что я увижу его снова, когда раздавлю главу змеи? Не сказал ли он мне, что я разыщу свою мать вблизи Того, Кто не меняется никогда?». Но сколько он ни боролся, ни побеждал и ни убивал, он не видел ни светлого старца, ни свою прекрасную мать.
Однажды, услыхав разговор о Калаиени, царе змей, Кришна вызвался побороть самую страшную из его змей в присутствии самого черного мага. Рассказывали, что это животное, воспитанное самим Калаиени, уже уничтожило сотни людей и что взгляд его леденил ужасом самых смелых.
В назначенный день из глубины темного храма богини Кали Кришна увидел выползающее по зову Калаиени длинное пресмыкающееся зеленовато-голубого цвета. Змея медленно подняла свое туловище, надула свой красный гребень, и ее пронизывающие глаза зажглись мрачным пламенем под блестящей чешуей, как бы шлемом прикрывавшим ее чудовищную голову.
— Эта змея, — сказал Калаиени, — знает много, много вещей — это демон, исполненный могущества. Он откроет свои тайны только тому, кто убьет его, побежденных же он убивает сам. Он увидел тебя, он смотрит на тебя, ты в его власти. Тебе остается или поклониться ему, или погибнуть в безумной борьбе.
При этих словах душа Кришны загорелась праведным гневом, и он почувствовал, что сердце его стало подобно острию молнии.
Он взглянул смело на змею, бросился на нее и сдавил ниже головы. И тогда человек и змея покатились по ступеням храма. Но прежде чем пресмыкающееся успело охватить его своими кольцами, Кришна отрубил ей голову своим мечом, и, освободившись из-под тела, продолжавшего извиваться, молодой победитель поднял с видом торжества и потряс главой змеи. А между тем голова та была еще жива; она смотрела на Кришну и произносила: «Зачем убил ты меня, сын Махадева? Ты думаешь обрести истину, убивая живых? Безумец, ты найдешь ее лишь в своей собственной предсмертной агонии. Смерть — в жизни и жизнь — в смерти. Бойся женщину — дочь змеи, бойся пролитой крови. Берегись!». Вслед за тем змея испустила дух. Кришна выронил ее голову и удалился, полный ужаса. Но Калаиени сказал: «Я не властен над этим человеком, одна богиня Кали могла бы своими чарами победить его».
После четырех недель, проведенных в омовениях и в молитвах на берегу Ганга, очистившись в лучах Солнца и в мысли, Кришна вернулся в свою родную страну, к пастухам горы Меру.
Осенняя луна поднимала свой сияющий диск над кедровыми лесами, и ночью воздух наполнялся благоуханием диких лилий, в чашечках которых в течение дня, жужжа, собирали свой мед дикие пчелы. Сидя под большим кедром, у края лужайки, Кришна, утомленный тщетными земными войнами, устремил свои мысли к небесным битвам и к бесконечности Неба. Чем более он думал о своей светлой матери и о явившемся ему мудром старце, тем ничтожнее казались ему его детские подвиги и тем живее становилось в нем влечение к небесному. Успокоительное очарование, воспоминание о чем-то божественном заливало все существо его. И тогда благодарственный гимн Махадеве вырвался из его сердца, приняв форму чудной мелодии, поднявшейся к небесам.
Привлеченные этим волшебным пением, гопии, жены и дочери пастухов, вышли из своих жилищ. Одни из них, встретив по дороге старцев из своего селения, возвратились назад, сделав вид, что рвали цветы. Другие подходили ближе, призывая: «Кришна! Кришна!». И затем, застыдившись, убегали. Смелея, женщины начали окружать Кришну целыми группами, подобно пугливым и любопытным ланям, зачарованные его мелодиями. Но он, погруженный в божественные сновидения, не видел их. Возбуждаясь все более и более его пением, гопии, не замечаемые Кришной, начали терять терпение. Никдали, дочь Нанды, упала на землю с закрытыми глазами в припадке экстаза. Сестра же ее, Сарасвати, более смелая, приблизилась к сыну Деваки и, прижимаясь к нему, заговорила ласкающим и молящим голосом:
— О Кришна! Разве не видишь ты, что мы слушаем тебя и сон не слетает более в наши жилища? Твои песни зачаровали нас, о несравненный герой! Они приковали нас к твоему голосу и мы уже не можем более жить без тебя.
— О спой еще, — молила другая девушка, — научи и нас владеть нашим голосом!
— Научи нас священному танцу, — просила третья женщина.
И Кришна, пробуждаясь от своих дум, взглянул на гопии взглядом, исполненным благоволения. Он обратился к ним с тихими речами, посадив их на траву под шатер из больших кедров, которые затеняли их от блеска полной луны. И тогда начал он рассказывать о том, что проносилось внутри него: историю богов и героев, священные войны Индры и подвиги божественного Рамы. Женщины и молодые девушки слушали его с восхищением. Рассказы эти длились до рассвета. Когда розовая заря поднялась из-за горы, Меру и птицы начали щебетать в ветвях кедров, женщины и девушки возвратились украдкой в свои жилища.
Но в следующие дни, как только магическая луна показывалась из-за деревьев, они возвращались к большому кедру, еще более жаждущие. Кришна, видя, как женщин восхищали его рассказы, научил их мелодичному пению и изображению жестами высоких действий богов и героев. Одним он дал лютни, струны которых трепетно отзывались на каждое движение души, другим — звучные кимвалы, передающие дерзновенную отвагу воинов, третьим — барабаны, издающие перекаты, похожие на гром. И, выбирая наиболее прекрасных из женщин, он оживотворял их своими мыслями. Так, с простертыми руками, ритмически двигаясь как бы в божественном сне, священные танцовщицы представляли то величие Варуны, то гнев Индры, убивающего дракона, то отчаяние покинутой Майи. Таким образом битвы ¬богов, которые Кришна созерцал внутри себя, оживали в этих женщинах, радостных и преображенных.
Однажды ранним утром гопии удалялись в свои жилища. Отзвуки различных инструментов и их радостно поющих голосов замирали в отдалении. Кришна, оставшийся в одиночестве, увидел, как две дочери Нанды — Сарасвати и Никдали — повернули обратно и приближаются к нему. ¬Подойдя к нему, они опустились на землю рядом с ним. Сарасвати, обвивая шею Кришны своими руками, на которых звенели золотые подвески, сказала: «Научив нас священному пению и священным танцам, ты дал нам великое счастье, но нас ожидает такое же великое страдание, когда ты покинешь нас. Что станет с нами, когда мы более не увидим тебя? О Кришна! Возьми нас в супруги, мою сестру и меня, мы будем твоими верными женами и очи наши не будут страдать от разлуки с тобой». В то время, когда Сарасвати произносила эти слова, веки Никдали закрылись, словно она погружалась в экстаз.
— Никдали! Почему закрываешь ты глаза? — спросил Кришна.
— Она ревнует, — смеясь ответила Сарасвати, — она не хочет видеть, как мои руки обвивают твою шею.
— Нет, — ответила Никдали краснея, — я закрываю глаза, чтобы созерцать твой образ, который навеки запечатлелся в моей глубине. Кришна, ты можешь удалиться, я не потеряю тебя никогда.
Кришна глубоко задумался. С мягкой улыбкой освободился он из рук Сарасвати, страстно охвативших его. Затем он пристально посмотрел поочередно на Сарасвати и Никдали и обнял их обеих. Он запечатлел поцелуй сперва на устах Сарасвати, а потом на очах Никдали. В этих двух долгих поцелуях молодой Кришна, казалось, вкусил и измерил все страстные переживания земли. Затем он сказал:
— Ты прекрасна, Сарасвати, уста твои благоухают более амбры и всех цветов земли; ты очаровательна, о Никдали, веки твои скрывают тайну твоих очей, и ты умеешь смотреть в свою собственную глубину. Я люблю вас обеих. Но как могу я взять вас в супруги, если сердце мое должно разделиться между вами?
— Ах, он не полюбит никогда, — сказала Сарасвати с горечью.
— Я могу любить лишь вечной любовью.
— Что же нужно, чтобы ты полюбил вечной любовью? — спросила Никдали с нежностью.
Кришна поднялся во весь рост, его глаза метали молнии.
— Чтобы полюбить любовью вечною, — сказал он, — нужно, чтобы дневной свет погас, чтобы небесная молния упала в мое сердце, и чтобы душа моя, вырвавшись из тела, вознеслась в самую глубину небес!
В то время, как он это говорил, молодым девушкам казалось, что он вырастал на их глазах, и вдруг им стало страшно, и они, заливаясь слезами, пошли к себе домой. Кришна направился в одиночестве к горе Меру. На следующую ночь гопии вновь собрались под кедрами, но тщетно ожидали они своего учителя. Он исчез, оставив им, как воспоминание о себе, как благоухание своего существа, священные песни и священные танцы.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Между тем царь Канса, узнав, что его сестра Деваки нашла убежище у отшельников, которое он, несмотря на все усилия, открыть не мог, разгневался на них и принялся преследовать и выслеживать их, как диких зверей. Они принуждены были прятаться в самой отдаленной и самой дикой части лесов. И тогда их глава, древний Васиштха, несмотря на свой столетний возраст, пустился в путь, чтобы увидаться с царем Мадхуры. Дворцовая стража смотрела с удивлением на слепого старца, ведомого газелью, которую он держал на привязи, когда приближался к воротам дворца. Исполненная уважения к святому, стража пропустила его.
Васиштха приблизился к трону, на котором восседал Канса рядом с Низумбой, и сказал ему: «Канса, царь Мадхуры, горе тебе, сыну Тора, преследующему отшельников в священных лесах! Горе тебе, дочери Змея, отравляющей царя дыханием ненависти. День возмездия приближается. Знайте, что сын Деваки жив. Он придет, покрытый непроницаемыми доспехами, и прогонит тебя с царского трона в позорное одиночество. Отныне трепещите и живите в страхе, ибо Дева решили наказать вас».
Воины, стражи и слуги пали ниц перед святым старцем, который удалился, ведомый своей газелью, и никто не осмелился прикоснуться к нему. Но с этого дня Канса и Низумба замыслили погубить главу отшельников. Деваки умерла, и никто, кроме Васиштхи, не знал, что Кришна был ее сыном. Но слава о его подвигах разнеслась широко и достигла царя. Канса подумал: «Я нуждаюсь в человеке сильном, который мог бы защитить меня. Тот, который убил большого змея Калаиени, не почувствует страха и перед отшельником». Подумав так, Канса послал сказать патриарху Нанде: «Пришли мне молодого героя Кришну, я хочу сделать из него возничего моей колесницы и первого советника» *. Нанда сообщил Кришне приказание царя, и Кришна отвечал: «Я пойду». Он подумал: «Не окажется ли царь Мадхуры тем, который не меняется никогда? С его помощью я узнаю, где моя мать».
Канса, увидев силу, ловкость и разум Кришны, почувствовал к нему благосклонность и поручил ему наблюдение за всем царством своим. Между тем, Низумба, увидев героя горы Меру, испытала трепет нечистого желания, и в ее коварном уме начал складываться темный замысел под влиянием преступной мечты. Без ведома царя она приказала позвать царского возничего в свой гинекей. Она владела волшебными чарами, благодаря которым могла мгновенно возвращать своему телу юность. Сын Деваки нашел Низумбу почти без всяких покровов на ложе из пурпура; золотые кольца схватывали ее ноги и руки, диадема из драгоценных камней сверкала на голове. У ног ее горела курильница, из которой поднимались облака опьяняющих благоуханий.
— Кришна, — сказала дочь волшебника, — твое чело более невозмутимо, чем снега Гимавата, а сердце твое подобно острию молнии. В невинности своей ты блистаешь превыше всех царей земных. Здесь тебя никто не признал, и ты сам не знаешь себя. Я одна ведаю, кто ты; Девы поставили тебя господином над людьми, но лишь я одна могу сделать тебя господином мира сего. Хочешь?
— Если Махадева говорит твоими устами, — сказал Кришна, сохраняя серьезную сосредоточенность, — ты скажешь мне, где находится моя мать и где я найду святого старца, который говорил со мной под кедрами горы Меру.
— Твоя мать? — сказала Низумба с презрительной улыбкой, — о ней ты узнаешь конечно не от меня! Что касается твоего старика, я не знаю его. Безумец, ты гоняешься за сновидениями и не видишь сокровищ земли, которые я предлагаю тебе. Бывают цари, несущие корону на голове и не обладающие царственной природой, и бывают сыны пастухов, царственная душа которых начертана на их челе и которые не подозревают своей силы. Ты силен, ты молод, ты прекрасен, все сердца принадлежат тебе. Убей царя, когда он заснет, и я возложу корону на твою голову, и ты будешь господином всего мира, ибо я люблю тебя, ты предназначен для меня. Я хочу, я приказываю!
Произнеся эти слова, царица поднялась повелительная, чарующая, сверкающая страшной красотой. Выпрямившись на своем ложе, она метала из черных глаз своих искры такого мрачного пламени, что Кришна содрогнулся от ужаса. Перед ним в этом взгляде раскрылись недра самого ада. Он увидел преисподнюю храма богини Кали, богини желания и смерти, и множество змей, которые там извивались как будто в вечной агонии. И тогда глаза Кришны загорелись внезапным огнем и превратились в два пылающих меча. Они пронзили царицу насквозь, и герой горы Меру воскликнул:
— Я останусь верен царю, который отдался под мою защиту, ты же знай, что гибель ожидает тебя!
Низумба испустила пронизывающий крик и упала на свое ложе, в ярости кусая пурпурные покровы. Вся ее искусственная молодость исчезла; она снова стала старой и покрылась морщинами. Кришна, увидев ее в порыве безумного гнева, удалился.
Преследуемый днем и ночью словами отшельника, царь Мадхуры сказал своему возничему: «С тех пор, как враг вступил в мой дворец, я не нахожу себе более покоя. Ненавистный маг, по имени Васиштха, который живет в глубине лесов, явился сюда, чтобы бросить мне в лицо проклятие. С тех пор я не дышу спокойно. Старик отравил мои дни, но с тобой, который не боится ничего, я не испытываю более страха. Пойдем со мной в проклятый лес. Вожатый, знающий все тропинки, приведет нас к нему. И в тот миг, как ты его увидишь, бросайся на него и пронзи его прежде, чем он успеет произнести слово или взглянуть на тебя. Когда он будет смертельно ранен, спроси его, где сын моей сестры Деваки и как зовут его. Судьба моего царства зависит от этой тайны».
— Будь покоен, — ответил Кришна. — Я не побоялся Калаиени, не побоялся змея Кали. Что же могло бы заставить меня дрожать теперь? Как бы ни был могуществен этот человек, я узнаю его тайну.
Переодетые охотниками, царь и Кришна помчались на колеснице, запряженной стремительными конями. Проводник, хорошо знавший лес, стоял позади них. Начиналось дождливое время года. Реки вздулись, ползучие растения покрывали дороги, и длинная лента журавлей белела на темных облаках. Когда они приблизились к священному лесу, небо потемнело, солнце закрылось тучами, окрестности потонули в темном тумане. С хмурого, потемневшего неба на косматые верхушки леса нависли странные облака; некоторые из них напоминали охотничьи трубы.
— Почему, — спросил Кришна царя, — небо потемнело и почему лес стал совсем черным?
— Я вижу, — сказал царь Мадхуры, — это злой отшельник Васиштха омрачил небо и ощетинил против меня проклятый лес. Но, Кришна, ведь ты не боишься?
— Пусть небо переменит свой лик и земля изменит свой цвет, я все же не боюсь!
— Тогда, вперед!
Кришна погнал лошадей, и колесница очутилась под темным сводом баобабов. Все страшнее и чудовищнее становился лес; молнии освещали его; гром гремел не переставая.
— Никогда, — произнес Кришна, — я не видел, чтобы небо так чернело, а деревья так изгибались. Твой маг действительно могуществен!
— Кришна, победитель змей, герой горы Меру, неужели ты боишься?
— Пусть земля дрожит, пусть небо обрушивается, я не боюсь!
— Тогда спеши вперед!
Снова смелый возничий погнал лошадей, и колесница устремилась в глубь леса. И тогда гроза усилилась до таких ужасающих размеров, что гигантские деревья начали сгибаться. Потрясаемый лес стонал, словно от завывания тысячи демонов. Молния ударила около самой колесницы. Раздробленный баобаб загородил им дорогу; кони стали, дрожа, и земля заколебалась.
— Не божественного ли происхождения твой враг, раз Индра покровительствует ему так явно? — спросил Кришна.
— Мы приближаемся к цели, — сказал проводник царя. — Посмотри на этот свод из зелени. В конце находится бедная хижина. Там и живет Васиштха, великий Муни, которого любят птицы и боятся дикие звери и которого водит газель. Но даже за целое царство я не сделаю ни шага далее!
При этих словах царь Мадхуры побледнел: «Он здесь? В самом деле? За этими деревьями?». И, прижимаясь к Кришне, он заговорил взволнованным шепотом, дрожа всем телом:
— Васиштха! Васиштха, который замышляет мою погибель, он здесь... Он смотрит на меня из глубины своего убежища... Глаза его преследуют меня... Спаси меня от него!
— Клянусь Махадевой, — воскликнул Кришна, спустившись с колесницы и перепрыгнув через ствол баобаба, — я хочу видеть того, кто заставляет тебя так дрожать!
Столетний Муни Васиштха жил в этой хижине, затерянной в самой глубине священного леса, в ожидании смерти. Но еще до смерти тела он был освобожден из телесной темницы. Его земное зрение уже погасло, но он видел с помощью души. Его кожа уже не ощущала ни тепла, ни холода, но дух его жил в совершенном единстве с высшим духом. Он уже не видел явлений этого мира иначе, как в свете Брахмы, молясь, размышляя и созерцая беспрерывно. Верный ученик приносил ему ежедневно из обители отшельников немного рису, который и составлял все его питание. Газель, щипавшая траву около него, предупреждала его своим криком о приближении диких зверей. Тогда он произносил шепотом мантру, протягивал свой бамбуковый посох о семи узлах, и дикие звери удалялись. Что касается людей, он видел приближение каждого внутренним зрением на расстоянии нескольких миль.
Кришна, пройдя под темным сводом, внезапно очутился лицом к лицу с Васиштхой.
Глава отшельников сидел, скрестив ноги, на циновке, прислонившись к стене своей хижины в состоянии глубокого покоя. Из его слепых глаз лилось внутреннее сияние высокого ясновидения. Как только Кришна увидел его, он немедленно узнал в нем «святого старца». Он почувствовал радостное потрясение; восторг и благоговение наполнили его душу и, забывая царя, его колесницу и царство его, он склонил колена перед святым и поклонился ему.
Васиштха, казалось, увидел его, по телу его пробежала легкая дрожь, он протянул обе руки, чтобы благословить своего гостя, и уста его прошептали священное слово: АУМ *.
Между тем царь Канса, не слыша ожидаемого крика и не видя своего возницу, проскользнул под сенью деревьев и остановился, как вкопанный, потрясенный при виде Кришны на коленях перед святым отшельником. Послед¬ний направил свои слепые глаза на царя и, подняв посох, сказал:
— О царь Мадхуры, ты пришел убить меня; приветствую тебя! Ибо ты освободишь меня от бедствий телесного существования. Ты хочешь знать, где находится сын твоей сестры Деваки, тот, который воссядет на твой престол? Вот он, склонившийся передо мною и перед Махадевой, Кришна, твой собственный возничий! Пойми, о царь, до чего дошло твое безумие, когда твой самый страшный враг и есть тот, которого ты сам привел ко мне, дабы я мог открыть ему его великое предназначение. Трепещи! Ты погибнешь и твоя низкая душа станет добычей демонов.
Потрясенный Канса слушал. Он не смел смотреть в лицо старцу; бледный от ярости, видя Кришну все еще на коленях, он взял лук и, натянув его изо всех сил, пустил стрелу в сына Деваки.
Но его рука дрогнула и стрела пронзила грудь Васиштхи, который, скрестив руки на груди, казалось, ожидал удара в молитвенном экстазе.
Раздался крик, страшный крик, но не из груди отшельника, а из груди Кришны. Он слышал, как стрела пронеслась мимо его уха, как она вонзилась в тело святого... и ему показалось, что она впилась в его собственное тело, до такой степени его душа слилась в этот миг с душой Васиштхи. На острие этой стрелы все страдание мира проникло в душу Кришны и как бы рассекло ее до самых глубин.
Между тем Васиштха, со стрелой в груди, не меняя положения, продолжал еле слышно:
— Сын Махадевы, зачем испускать этот крик? Убийство тщетно; стрела не достигает души и жертва всегда побеждает убийцу. Торжествуй, Кришна: судьба совершается, я возвращаюсь к Тому, который не меняется никогда. Да примет Брахма душу мою. Ты же, его избранник, Спаситель мира, восстань!
И Кришна встал с мечом в руке, он повернулся к царю, но Кансы уже не было, он спасся бегством.
И тогда яркий свет прорезал черное небо, и Кришна упал, пораженный ослепительным светом. И в то время, как тело его оставалось неподвижным, его душа, соединившаяся силой любви с душой старца, поднялась в горные пространства. Земля со своими реками, морями и материками исчезла как темный шар, и оба поднялись до седьмого неба Дев к Отцу всех сущих, к Солнцу солнц, к Махадеве, божественному Разуму. Они погрузились в океан света, раскрывшегося перед ними. В центре этого света Кришна увидел Деваки, свою светлую мать, окруженную славой, которая с невыразимой любовью протягивала к нему свои руки, привлекая его на свою грудь. Тысячи Дев теснились вокруг, упиваясь сиянием Девы-Матери. И Кришна почувствовал себя поглощенным лучами любви Деваки. И тогда из сияющего сердца матери начало излучаться его собственное существо. Он почувствовал, что он — Сын, божественная Душа всех существ, Слово жизни, творческий Глагол. Превышая мировую жизнь, он, тем не менее, проникал ее сущностью страданий, огнем молитвы и силой божественной жертвы *.
Когда Кришна пришел в себя, гром еще гремел в небесах, тьма еще не прояснилась и потоки дождя продолжали обливать хижину. Газель лизала кровь на теле пронзенного отшельника, от «божественного старца» остался труп, но Кришна встал с земли внутренне воскресший. Целая пропасть отделяла его от мира и его обманчивых видимостей. Он пережил великую истину, он понял свою миссию.
В это время царь Канса, исполненный ужаса, спасался на своей колеснице, гонимый бурей, и кони его неслись, словно бичуемые демонами.

УЧЕНИЕ ПОСВЯЩЕННЫХ

Отшельники преклонились перед Кришной, как перед ожидаемым и свыше назначенным преемником Васиштхи. В глубине священного леса была совершена srada, или погребальная церемония над святым старцем, и сын Деваки получил знак верховной власти — посох о семи узлах, после того, как было совершено жертвоприношение огня в присутствии старейших отшельников, тех, которые знали наизусть все три Веды. Затем Кришна удалился на гору Меру для размышления над своим учением и над путем спасения людей. Его медитация и его аскетические упражнения длились семь лет. По окончании этого времени он почувствовал, что подчинил свою земную природу природе божественной и настолько отождествлял себя с солн¬цем Махадевы, что получил право на имя Сына Божия. И тогда лишь призвал он к себе отшельников, молодых и старых, чтобы открыть им свое учение. Они нашли Кришну очищенным и обновленным; герой преобразился в святого, он не утерял свою львиную силу, но приобрел кротость голубки. Между теми, которые поспешили на призыв, находился и Арджуна, потомок царей солнечного цикла, один из пандавов, лишенных престола кауравами, представителями лунного цикла. Молодой Арджуна был полон огня, но легко поддавался разочарованию и впадал в сомнения. Он страстно привязался к Кришне.
Сидя под кедрами горы Меру, с лицом, обращенным к Гимавату, Кришна начал проповедовать истины, недоступные для людей, живущих в рабстве у своей чувственной природы. Он поучал их бессмертию души, ее возрождениям и ее мистическому соединению с Богом. «Тело, — говорил он, — внешний покров души, есть нечто конечное; но душа, пребывающая в нем, есть нечто невидимое, невесомое, недоступное тлению, вечное *. Земной человек троичен подобно Богу, которого он отражает в себе: у него есть разум, душа и тело. Если душа соединяется с разумом, она достигает Сатвы, то есть мудрости и мира; если она колеблется между разумом и телом, она попадает под господство Раджас, страсти, и вращается от предмета к предмету в роковом круге; если же она подчиняется телу, то отдается во власть Тамас, безрассудству, неведению и временной смерти. Вот что может каждый человек наблюдать внутри себя и в окружающем мире» *.
— Но, — спросил Арджуна, — какова судьба души после смерти? Следует ли она все тому же закону, или она может избежать действия его?
— Она никогда не может избежать закона и всюду послушна ему, — отвечал Кришна. — В этом и заключается тайна возрождения. Глубины жизни освящаются светом этой истины. По распадении тела, когда победит Сатва (мудрость), душа поднимается в беспорочные области тех чистых Существ, которые приобрели ведение Единого. По распадении тела, в котором господствует Раджас (страсть), душа возвращается вновь в среду тех, кто привязан ко всему земному. Точно так же, если распадается тело, в котором преобладает Тамас (неведение), душа, затемненная материей, снова привлекается в лоно неразумных существ **.
— Это истинно, — сказал Арджуна, — но поведай нам теперь, чему подвергаются в течение веков те, кто следовал мудрости и кто после смерти переходит в божественные обители.
— Человек, застигнутый смертью во время молитвы, — ответил Кришна, — испытывает в небесах в течение долгого времени награду за свою праведность и затем возвратится на землю, чтобы воплотиться в святом и почитаемом семействе. Но этот вид возрождения достигается весьма трудно в земной жизни.
Человек, возрождающийся на земле, является с теми же способностями и тем же разумением, которые он имел в прежнем теле; и он начинает снова работать, чтобы усовершенствоваться.
— Итак, — сказал Арджуна, — добрые тоже принуждены рождаться и возобновлять телесную жизнь; но поведай нам, о Господи, может ли для того, кто следует по пути мудрости, настать конец воплощениям?
— Выслушайте, — сказал Кришна, — великую и глубокую тайну. Чтобы достигнуть совершенства, нужно овладеть Наукой Единства, которая выше мудрости; нужно подняться к божественной Сущности, которая выше души и даже выше разума.
— Божественная та сущность, верховный тот друг пребывает в каждом из нас, ибо Бог находится внутри каждого человека, но мало кто умеет найти его. Узнай же путь спасения. Когда вы познаете Совершенную Сущность, которая выше мира и которая заключена в вас самих, решитесь покинуть врага, принимающего форму желания. Побеждайте ваши страсти. Наслаждение, доставляемое чувствами, подобно недрам, рождающим страдание. Не только делайте добро, но и сами будьте добры. Достигайте того, чтобы побуждение за¬ключалось в самом действии, а не в плодах его. Отрекитесь от плодов ваших дел, чтобы каждое из ваших действий было как бы даром, приносимым Всевышнему. Человек, приносящий в жертву свои желания и свои дела Тому, от Кого произошли начала всех вещей, кто создал Вселенную, достигает посредством этой жертвы совершенства.
— В духовном единении с Ним человек приобретает духовную мудрость, которая превышает все дары, и он испытывает божественное блаженство, ибо тот, кто находит в себе самом свое счастье, свою радость и в себе самом находит свет, тот в единении с Богом. Знайте же, что душа, которая нашла Бога, освобождается от рождения и смерти, от старости и от страданий и пьет воду бессмертия.
Так излагал Кришна свое учение ученикам и путем внутреннего созерцания готовил их постепенно к восприятию высоких истин, раскрывшихся перед его духовным взором в минуту просветления. Когда он говорил о Махадеве, его голос изменялся и все черты его освещались внутренним светом.
Однажды Арджуна, в порыве смелости, сказал ему: «Дай нам узреть Махадеву в его божественной форме. Сможем ли мы лицезреть его?».
И тогда Кришна начал говорить с невыразимой силой о Существе, которое дышит во всякой твари, обладает ста тысячами форм с бесчисленными очами, с лицами, обращенными во все стороны, и которое в то же время превышает все сотворенное всем объемом бесконечности, которое содержит в своем неподвижном теле всю движущуюся Вселенную со всеми мирами. Если бы в небесах зажглось одновременно сияние тьмы солнц, сказал Кришна, оно не сравнилось бы с сиянием Единого Всемогущего.
Когда он говорил таким образом о Махадеве, зажегся в глазах Кришны луч света такой могучей силы, что ученики не выдержали его блеска и пали ниц к его ногам. Волосы на голове Арджуны стали дыбом и, покорно сложив руки и склоняясь, он сказал: «Господи, твои слова ужасают нас, мы не в состоянии смотреть на высокое существо, которое ты вызываешь перед нашими глазами. Его вид потрясает нас» *.
Далее Кришна поучал:
— Многие рождения остались позади меня и позади тебя, о Арджуна! ¬Я знаю их всех, но ты не знаешь своих. И хотя я по природе моей не подлежу рождению и смерти и есмь Творец всего сущего, тем не менее, повелевая своей природой, я проявляюсь собственной силой. И каждый раз, когда добродетель падает в мире, а порок и несправедливость преобладают, я делаюсь видимым, и таким образом я рождаюсь из века в век для спасения справедливого, для сокрушения злого и для восстановления праведного закона.
Тот, кто воистину знает Мою природу и Мое божественное творчество, тот, покинув тело, не вернется к новому рождению, тот придет ко Мне **.
Говоря так, Кришна смотрел на своих учеников с кротостью и благоволением. Арджуна воскликнул:
— Господи, ты Сын Махадевы! Меня убеждает в этом Твоя великая доброта, Твое невыразимое очарование еще более, чем Твой устрашающий блеск. Не столько в бесконечности ищут Тебя Девы и стремятся к Тебе, в человеческом образе любят они тебя и поклоняются Тебе. Ни послушание, ни милостыни, ни Веды, ни жертвоприношения не стоят единого из взглядов Твоих. Ты — истина. Веди нас к борьбе, к подвигам, к смерти. И куда бы ни повел Ты нас, мы последуем за Тобой!
В радости и восторге ученики теснились вокруг Кришны, говоря:
— Как могли мы не понять этого ранее? Сам Махадева говорит в Тебе. Он ответил:
— Ваши глаза не были еще открыты. Я поведал вам великую тайну. Сообщайте ее лишь тем, которые могут вместить. Вы — мои избранные; вы видите цель; толпа же видит лишь часть дороги. И потому идите со Мной проповедовать народу Путь спасения.

ТОРЖЕСТВО И СМЕРТЬ

Окончив обучение своих учеников на горе Меру, Кришна отправился вместе с ними на берега Джамны и Ганга, чтобы поучать народ. Он посещал хижины и останавливался в городах. По вечерам, на краю деревни, толпа окружала его. Он проповедовал народу прежде всего милосердие к ближним своим. «Боль, которую мы наносим своему ближнему, следует за нами так же, как тень следует за нашим телом. Дела, в основе которых лежит любовь к ближним, должны быть предметом искания для праведного, ибо такие дела весят на чаше божественных весов более всего. Если ты будешь искать общения с добрыми, твой пример не принесет пользы; не бойся жить среди злых и стремись обратить их к добру. Праведный человек подобен огромному дереву, благодетельная тень которого поддерживает в окружающих растениях свежесть жизни».
Иногда Кришна, сердце которого переполнялось благоуханием любви, говорил об отречении и самопожертвовании голосом проникновенным, в образах обольстительных: «Подобно тому, как земля питает тех, которые топчут ее ногами и, вспахивая ниву, разрывают ее грудь, так и мы должны отдавать добром за зло».
— Добрый человек должен погибать под ударами злых, подобно сандаловому дереву, которое, умирая, изливает свое благоухание и на срубающую его секиру.
Когда неверующие, ученые или гордецы просили его объяснить природу Бога, он отвечал изречениями вроде следующих: «Ученость человека полна тщеславия; все добрые дела человека обманчивы, если он делает их не во имя Бога».
— Кто кроток сердцем и познал Бога, тот любим Богом; такой человек не нуждается более ни в чем. Бесконечное одно может понимать бесконечное; один лишь Бог может понимать Бога.
Учение Кришны восхищало и увлекало толпу, в особенности потому, что он говорил о Боге живом, о Вишну. Он учил, что Владыка Вселенной воплощался уже не раз среди людей. Он появлялся последовательно в лице семи Риши, во Вьясе и в Васиштхе. И он появится вновь. Но Вишну, по словам Кришны, говорит иногда и устами смиренных. Он влагает свою мысль то в нищего, то в кающуюся женщину, то в малое дитя. Кришна рассказывал народу притчу о бедном рыболове Дурге, который встретил однажды маленькое дитя, умиравшее от голода под тамариндовым деревом. Добрый Дурга, хотя и страдавший под тяжестью нищеты и обремененный многочисленной семьей, которую не знал, как прокормить, проникся жалостью к маленькому дитяте и взял его с собой. И когда, после заката солнца, луна взошла над Гангом и семья рыбака произнесла свою вечернюю молитву, спасенное дитя проговорило вполголоса: «Плод катаки очищает воду; точно так же добрые дела очищают душу. Возьми свои сети, Дурга; лодка твоя плывет по Гангу». Тогда Дурга пошел и закинул свои сети и они едва выдержали великое множество попавшейся рыбы.
Между тем, спасенное дитя исчезло. Таким образом, говорил Кришна, Вишну являет себя человеку, забывающему свои собственные бедствия ради страданий других, и так приносит он счастье сердцу его. Такими примерами Кришна проповедовал поклонение Вишну. Все радовались и дивились, находя Бога столь близким своему сердцу каждый раз, когда с ними говорил сын Деваки.
Слава пророка горы Меру распространялась по Индии. Пастухи, которые знали его с детства и присутствовали при его первых подвигах, не могли поверить, что этот святой был тот самый пылкий герой, которого они знали. Старого Нанды уже не было в живых, но две его дочери, Сарасвати и Никдали, которых Кришна любил, были еще живы. Различна была их судьба. Сарасвати, разгневанная удалением Кришны, искала забвения в браке. Она стала женой человека из высшей касты, взявшего ее за красоту, но впоследствии он развелся с нею и продал ее купцу. Сарасвати, презирая купившего ее, начала вести дурную жизнь. Однажды, с отчаянием в сердце, охваченная раскаянием и отвращением, она возвратилась в свою родную страну и тайно разыскала свою сестру Никдали. Последняя, не переставая думать о Кришне, как будто бы он всегда был перед ней, отказалась от замужества и жила со своим братом, прислуживая ему. Когда Сарасвати поведала ей свои несчастья и свой позор, Никдали сказала ей:
— Бедная сестра моя! Я тебя прощаю, но наш брат не простит тебя. Один Кришна мог бы спасти тебя.
— Кришна! — воскликнула она, — что сталось с ним?
— Он сделался святым, великим пророком. Он проповедует на берегах Ганга.
— Пойдем искать его, — сказала Сарасвати, и обе сестры пустились в путь, одна, увядшая от страстей, другая — благоухающая невинностью, и обе сжигаемые одной и той же любовью.
Кришна в это время готовился преподавать свое учение кшатриям (воинам). Ибо он обучал поочередно то брахманов, то людей из касты воинов, то народ. Брахманам он объяснял со сосредоточенным спокойствием зрелого возраста глубокие истины божественной мудрости; перед кшатриями он пояснял воинские и семейные добродетели в речах, исполненных молодого огня; к народу он обращался с простыми речами о самоотречении, милосердии и надежде.
Кришна находился за праздничным столом у одного из славных военачальников, когда две женщины стали просить доступа к нему. Их впустили благодаря монашеской одежде. Сарасвати и Никдали бросились к ногам Кришны. Сарасвати воскликнула, проливая потоки слез:
— С тех пор как ты покинул нас, я проводила жизнь в заблуждениях и гре¬хах, но если ты захочешь, Кришна, ты можешь спасти меня!..
Никдали произнесла:
— О Кришна, когда я увидала тебя в первый раз, я знала, что полюбила тебя навсегда; ныне же, увидав тебя в твоей славе, я узнала, что ты Сын Махадевы!
И обе прильнули к его ногам. Раджи, между тем, упрекали его:
— Почему, святой Риши, позволяешь ты этим женщинам из народа оскорблять тебя безумными речами? Кришна отвечал им:
— Не мешайте раскрыться их сердцам; они стоят ближе к истине, чем вы. Ибо вот эта обладает верой, а та — любовью. Сарасвати спасена отныне, ибо она поверила в меня, а Никдали в своем безмолвии любила истину более, чем вы со всеми вашими речами. Знайте, что моя светлая мать, живущая в сиянии Махадевы, научит ее тайнам вечной любви, когда вы все еще будете погружены в темноту низших жизней.
С этого дня Сарасвати и Никдали всюду следовали за Кришной, сопровождая его вместе с учениками. Вдохновленные им, они проповедовали другим женщинам.
Между тем Канса все еще царствовал в Мадхуре. Со дня смерти святого Васиштхи царь не находил себе покоя.
Пророчество отшельника сбылось: сын Деваки был жив! Царь видел его и чувствовал, как таяла под влиянием взгляда святого старца его сила и его царственная власть. Он дрожал за свою жизнь и часто, несмотря на присутствие стражи, оборачивался внезапно, ожидая увидеть молодого героя, лучезарного и страшного, стоящего у его двери. Со своей стороны и Низумба среди всей роскоши царского гинекея с горечью размышляла о своей утерянной власти. Когда она узнала, что Кришна, ставший пророком, проповедовал на берегах Ганга, она убедила царя послать против него отряд солдат и привести его во дворец связанным. Когда Кришна увидел солдат, он улыбнулся и сказал:
— Я знаю, кто вы и зачем пришли. Я готов следовать за вами к вашему царю; но прежде дайте мне сказать вам о небесном Царе, который также и мой Царь.
И он начал говорить о Махадеве, и Его славе, и Его проявлениях. Когда он кончил, солдаты отдали свое оружие Кришне и сказали:
— Мы не поведем тебя пленником к нашему царю, мы последуем за тобой к твоему Царю.
И они остались при нем. Канса, узнав о том, был сильно испуган. Низумба сказала ему:
— Пошли к нему первых людей государства.
Желание ее исполнилось. Первые люди пошли в город, где проповедовал Кришна. Они обещали не слушать его речей. Но когда они увидели сияние его взгляда, величие его облика и почитание, которым он был окружен, они не выдержали и стали слушать его. Кришна говорил им о внутреннем рабстве тех, кто делает зло, и о небесной свободе тех, кто делает добро. Кшатрии исполнились радостью, изумлением и почувствовали себя как бы освобожденными от великой тяжести.
— Воистину ты великий чудотворец, — сказали они. — Ибо мы поклялись привести тебя к царю закованным в цепи; но мы не можем сделать этого, ибо ты освободил нас от наших цепей. — И они возвратились к Кансе и сказали ему:
— Мы не могли привести к тебе этого человека. Это — великий пророк и тебе нечего бояться его.
Царь, видя, что все его попытки оказались бесполезными, утроил свою стражу и велел привесить железные цепи ко всем дверям своего дворца.
Но однажды он услышал большой шум на улицах города, крики радости и торжества. Стража прибежала с известием:
— Это Кришна вступает в Мадхуру. Народ ломится в двери, он разбивает железные цепи.
Канса хотел бежать, но стража принудила его оставаться во дворце.
И действительно Кришна в сопровождении своих учеников и великого множества отшельников, вступал в Мадхуру, расцвеченную яркими знаменами, пролагая свой путь среди огромного скопища людей, напоминавшего волнуемое ветром море. Он вступал в город, осыпаемый дождем цветов и гирлянд. Все приветствовали его радостными восклицаниями.
Брахманы собирались группами под священными баньянами, окружавшими храмы, чтобы поклониться сыну Деваки, победителю змеи, герою горы Меру и пророку Вишну. Сопровождаемый блестящей свитой и приветствуемый как освободитель народом и кшатриями, Кришна предстал перед царем и царицей.
— Ты царствовал насилием и злом и ты заслужил тысячу смертей, убив святого старца Васиштху. Но ты еще не умрешь. Я покажу миру, что на¬до одерживать победу над побежденным врагом не убивая его, но прощая ему.
— Злой чародей! — воскликнул Канса, — ты украл мою корону и мое царство. Кончай и со мной.
— Ты говоришь, как безумец, — ответил Кришна. — И если бы ты умер в этом безумии ожесточения и преступности, ты бы погиб безвозвратно и в будущей жизни. Если ты поймешь свое безумие и раскаешься в нем, твое наказание будет легче в той жизни, и благодаря посредничеству чистых духов Махадева спасет тебя в будущем.
Низумба, наклонившись к уху царя, прошептала:
— Безумец, воспользуйся его сумасшедшей гордостью. Пока мы еще живы, остается надежда отомстить.
Кришна, не слышавший ее слов, узнал, что она сказала, и бросил на нее взгляд, исполненный проникновенного сострадания:
— Несчастная! Ты продолжаешь разливать свой яд. Совратительница ¬и злая волшебница, твое сердце вмещает один лишь змеиный яд. Исторгни его, или я буду принужден раздавить твою главу. А теперь ты последуешь за царем в место покаяния, где будешь искупать свои преступления под наблюдением брахмана.
После этого события Кришна с согласия представителей государства и народа посвятил своего ученика Арджуну, славного потомка солнечной расы, в цари Мадхуры.
Он передал высшую власть брахманам, которые сделались наставниками царей. Сам же он остался главой отшельников, которые составляли высший совет брахманов. Чтобы защитить этот совет от преследований, он выстроил для него сильную крепость посреди гор, защищенную высокой оградой и избранным населением. Крепость эта называлась Дваравати. В ее середине находился храм посвященных, наиболее важная часть которого была скрыта в подземельях *.
Между тем, когда цари лунного культа узнали, что царь солнечного культа взошел на трон Мадхуры и что брахманы через его посредство будут господствовать в Индии, они заключили между собой могущественный союз для того, чтобы опрокинуть его власть. Арджуна, со своей стороны, соединил вокруг себя всех царей солнечного культа, принявших арийское ведическое предание. Из глубины храма, находившегося в крепости Дваравати, Кришна следил за ними и направлял их; под конец обе армии сошлись лицом к лицу и решительная битва была неизбежна. Между тем Арджуна, не видя более около себя своего учителя, почувствовал, как смутился его разум и как ослабела его решимость. Однажды на рассвете Кришна появился перед палаткой царя и своего ученика: «Почему, — сказал строго учитель, — не начинаешь ты битву, которая должна решить, будут ли сыны солнца или сыны луны царствовать на земле?».
— Без тебя я не могу решиться, — сказал Арджуна. — Посмотри на эти два огромные войска и на это множество людей, которые будут убивать друг друга.
С возвышения, на котором они находились, Кришна и царь Мадхуры смотрели на две бесчисленные рати, расположенные в боевом порядке одна против другой. Видно было, как сверкали позолоченные латы начальников и как тысячи пехотинцев и воинов на конях и слонах ожидали лишь сигнала, чтобы начать битву. В эту минуту начальник вражеской армии, старейший из кауравов, затрубил в свою морскую раковину, звук которой напоминал рыкание льва. В ответ на этот грозный призыв с обширного поли битвы донеслись крики слонов, ржание коней, звон оружия, шум барабанов и труб, поднялась великая тревога. Арджуне оставалось только вскочить на свою боевую колесницу, влекомую белыми конями, и затрубить в свою боевую лазурную раковину, подавая знак битвы сынам солнца; но вместо того великая жалость овладела сердцем царя, и он сказал, тоскуя:
«Видя людей моего племени, выстроенных в боевые ряды, о Кришна, и готовых вступить в бой,
Мои члены слабеют, уста высыхают, и тело мое дрожит, и волосы становятся дыбом.
Меч выпадает из руки моей, и кожа моя пылает, ноги мои подкашиваются и мысли мои мутятся.
И я вижу дурные предзнаменования, о Кришна! Не могу я признать пользы от убийства моих единоплеменников.
Ибо не желаю я ни победы, ни царства, ни радости; что может представлять для нас, о Кришна, и царства, и радости, и даже сама жизнь?
Те самые, для которых мы желаем царства, блага и радости, стоят здесь на поле битвы, готовые отдать и жизнь, и богатства.
Учителя, отцы, сыновья, деды, дяди, внуки и другие родственники.
Не могу я желать убить их, хотя бы и сам я был убит, не могу даже ради власти над всеми тремя мирами; могу ли я решиться на то ради власти ¬земной?
Какая мне радость убивать моих противников? Поражая предателей, я лишь навлеку грех на нас!». (Бхагават-Гита, песнь I, 28 – 36).
Отвечал Кришна:
«Откуда это малодушие, одолевшее тебя в час опасности, малодушие неблагородное, бесславное, закрывающее вход в небо, о Арджуна!
Не поддавайся бессилию, оно не приличествует тебе. Стряхни с себя это недостойное малодушие. Восстань!» (Бхагават-Гита, песнь II, 2, 3).
«Ты оплакиваешь тех, которых не следует оплакивать, и в то же время произносишь слова мудрости. Но мудрые не оплакивают ни живых, ни мертвых.
Ибо воистину не было того времени, когда бы я, или ты, или эти князья не существовали; и в будущем не будет того времени воистину, когда бы мы перестали существовать.
Как живущий в теле находит в нем детство, юность и старость, так же испытает он их и в другом теле; мудрые не делают из этого предмета печали.
Прикосновения чувств дают ощущения холода и жара, наслаждения и страдания; непостоянные, они приходят и уходят; выдерживай их мужественно, о Барата!
Человек, над которым они не имеют власти, уравновешенный в страдании и радости, непоколебимый, такой человек заслуживает бессмертия.
Нереальное не имеет бытия, реальное никогда не перестает быть; эту истину провидели познавшие сущность вещей.
Узнай, что сущность эта, которая все проникает, неразрушима. И никто не в силах уничтожить ее.
Эти тела, в которых пребывает она, вечная, нерушимая, безграничная, подлежат разрушению; поэтому сражайся, Барата!
Думающий, что он убивает, и тот, кто думает, что его убили, оба проявляют неведенье. Нельзя ни убить, ни быть убитым.
Как человек, сбрасывая изношенное платье, облекается в новое, так и живущий в теле сбрасывает изношенные тела и переходит в новые.
Оружие не может пронзить его, огонь не может сжечь его, вода не может залить его и ветер не может иссушить его.
Для рожденного неизбежна смерть, а для умершего неизбежно рождение; поэтому не печалься о неизбежном, Арджуна!
Глядя на свою собственную дхарму, ты не должен дрожать; ибо ничто не должно быть столь желанным для кшатрия, как праведный бой.
Счастливы кшатрии, которым дается праведный бой, внезапно открывающий двери в Сваргу.
Но если ты не хочешь выдержать до конца праведный бой, тогда, отбросив свою собственную дхарму * и свою честь, ты впадешь в грех». (Бхагават-Гита, песнь II, 11– 18, 22 – 24, 31 – 33).
При этих словах учителя Арджуна устыдился и почувствовал, как его царственная кровь закипела отвагой. Он бросился к своей боевой колеснице и дал знак, по которому началась битва. И тогда Кришна простился со своим учеником и покинул поле битвы уверенный, что победа останется за сынами солнца.
В то же время Кришна знал, что побежденные примут его религию только в том случае, если он одержит победу над их душами, более трудную, чем победу оружием. Так же, как святой Васиштха умер, пронзенный стрелой для того, чтобы открыть высшую истину Кришне, так же и Кришна должен был добровольно погибнуть под ударами своего смертельного врага для того, чтобы вселить в сердца своих противников веру, которую он проповедовал своим ученикам и миру. Он знал, что прежний царь Мадхуры, далекий от раскаяния, нашел себе убежище у своего тестя Калаиени, властителя змей. Его ненависть, постоянно возбуждаемая Низумбой, заставляла его непрестанно подстерегать Кришну в ожидании минуты, удобной для того, чтобы погубить его. Между тем Кришна чувствовал, что миссия его закончена и что она требовала только одного для своего завершения: печати добровольной жертвы. Тогда он перестал избегать своего врага и бороться с ним могуществом своей воли.
Он знал, что, перестав защищать себя внутренней силой, он навлечет на себя удар, который уже давно замышлялся против него. Но сын Деваки хотел умереть вдали от людей, в пустынях Гимавата.
Там он будет ближе к своей матери, к святому старцу и к солнцу Махадевы.
Итак, Кришна отправился в пустыню, находившуюся в диком и печальном месте у подножия высоких вершин Гимавата. Ни один из учеников не проник в его намерение, лишь Сарасвати и Никдали, с прозорливостью любящих женщин, прочли его в глазах учителя. Когда Сарасвати поняла, что он желает умереть, она бросилась к его ногам, охватила их с пламенной силой и воскликнула:
 «Учитель, не покидай нас!». Никдали взглянула на него и сказала просто: «Я знаю, куда ты идешь; если ты признаешь, что мы любили тебя, дозволь нам следовать за тобой!».
Кришна отвечал:
— В моем небе любовь будет всегда услышана, идите за мной!
После долгого пути пророк и святые женщины подошли к нескольким хижинам, расположенным вокруг большого кедра на площадке скалистой горы, с одной стороны — огромные снеговые купола Гимавата, с другой — целый лабиринт горных хребтов, вдали — долина, и на ней раскинулась Индия, потонувшая, как греза, в золотом тумане. В этих кельях жили несколько отшельников; тела их, изъеденные грязью и пылью и высохшие под дыханием жгучих ветров и палящего солнца, не знали иного прикрытия, кроме древесной коры. Некоторые из них представляли собой страшный скелет, обтянутый кожей. Увидев это грустное место, Сарасвати воскликнула:
— Земля далеко и небо молчит. Господи, зачем привел ты нас в эту пустыню, покинутую Богом и людьми?
— Молись, если ты хочешь, чтобы земля приблизилась и небо заговорило с тобой, — отвечал Кришна.
— С тобой небо всегда здесь, — сказала Никдали, — но почему оно хочет покинуть нас?
— Нужно, чтобы сын Махадевы умер, пронзенный стрелой, дабы мир уверовал в его слово.
— Объясни нам эту тайну.
— Вы поймете ее после моей смерти. Будем молиться.
В течение семи дней они совершали молитвы и омовения.
Часто лицо Кришны преображалось и от него исходило сияние. На седьмой день, при закате солнца, обе женщины увидели стрелков, поднимающихся к кельям отшельников.
— Вот стрелки Кансы; они ищут тебя, учитель, защищайся!
Кришна, коленопреклоненный под кедром, не прекращал своей молитвы. Стрелки приблизились. Они увидели женщин и отшельников. Это были суровые солдаты, с почерневшими от солнца лицами. Увидев преображенный лик святого, они остановились пораженные. Затем они пробовали нарушить его экстаз, задавая ему вопросы, оскорбляя его и даже бросая в него каменья. Но ничто не могло нарушить его восторженной молитвы. Тогда они бросились на него и привязали к стволу кедра. Кришна допустил это, оставаясь как бы во сне. Затем стрелки отступили и начали целить в него, возбуждая один другого. Когда первая стрела пронзила его и брызнула кровь, Кришна воскликнул: «Васиштха! Сыны солнца победили!». Когда вторая стрела, дрожа, вонзилась в его тело, он сказал:
— Светлая мать моя, даруй, чтобы любящие меня вступили вместе со мной в твой сияющий чертог.
При третьей стреле он произнес одно только слово: «Махадева!» и затем, с именем Брахмы на устах, испустил дух.
Солнце зашло. Поднялась великая буря. Снеговой буран опустился с Гимаваты на землю. Небо покрылось тучами. Черный вихрь пронесся над горами. Испугавшиеся своего злодеяния убийцы бежали, а обе женщины, окаменевшие от ужаса, упали замертво.
Тело Кришны было сожжено его учениками в священном городе Дваравати. Сарасвати и Никдали обе бросились в костер, чтобы не расставаться со своим Учителем, и толпе казалось, что сын Махадевы поднимается из пламени в просветленном теле, увлекая за собой обеих сестер.
После этого большая часть Индии приняла культ Вишну, который примирил солнечный и лунный культы в брахманизме.

СИЯНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО ГЛАГОЛА

Такова легенда о Кришне, воспроизведенная во всей своей органической цельности и исторической перспективе.
Она бросает яркий свет на происхождение брахманизма. Несомненно, нельзя установить документально, что за мифом о Кришне скрывается реальное историческое лицо. Тройной покров, наброшенный на происхождение всех восточных религий, в Индии еще более непроницаем, чем где бы то ни было. Ибо брахманы, истинные властелины индусского общества, единственные хранители индусских традиций, много раз переделывали и изменяли их в течение истекших веков. Но справедливость требует прибавить, что они сохранили неприкосновенными все главные черты брахманизма и, развивая в подробностях священное учение, никогда не перемещали его истинного ядра. Вот почему мы не можем, подобно большинству европейских ученых, принимать образ, подобный Кришне, за «детскую сказку на подкладке солнечного мифа, затканную философскими фантазиями».
Нет, не так создается религия, которая живет многие тысячелетия, которая вызвала к жизни чудную поэзию и несколько великих философских систем, которая устояла перед могучим напором буддизма*, выдержала вторжение монголов, мусульман, английское завоевание и сохранила до наших дней, даже в период глубокого упадка, сознание своего высокого происхождения.
Несомненно, что при основании каждого великого учреждения должен неизбежно находиться и великий человек. Рассматривая выдающуюся роль Кришны в эпическом религиозном предании, его человеческие черты, с одной стороны, и его постоянные отождествления с проявленным Богом (Вишну, второе лицо Святой Троицы), с другой стороны, мы вынуждены заключить, что именно он был создателем культа Вишну, который придал брахманизму его достоинство и обаяние. Вполне логично допустить, что среди религиозного и общественного хаоса, который был вызван в первобытной Индии победоносным нашествием естественных культов, появился великий преобразователь, который возродил чистую арийскую религию идеей Троицы и божественного Глагола и дал таким образом Индии ее религиозную душу, национальный характер и окончательную организацию.
Значение Кришны предстанет перед нами в еще больших размерах и окажется воистину вселенским, если мы убедимся, что его учение заключает в себе две основные идеи, два руководящих принципа, лежащие в основе всех последующих религий и их эзотеризма.
Первый из них относится к бессмертию души и дает идею последовательных земных существований воплощающегося человека, а второй указывает на троичность Бога и человека, на природу божественного Глагола, раскрывающуюся в человеке. Выше я указал на великое философское значение этой центральной идеи, которую вдумчивый читатель найдет отраженной во всех областях науки, искусства и жизни. Здесь же я должен ограничиться лишь историческим замечанием.
Мысль, что в сознании человека Бог, Истина, Красота и Добро раскрываются путем любви и жертвы с такой великой силой, которая проникает до самых высших сфер духовного мира, — эта великая мысль появляется в первый раз у Кришны. Она возникает в тот самый момент, когда человечество, покончив со своей юностью, погружается все более и более в глубину материальности. Кришна открывает ему тайну божественного Глагола. Человечество не забудет ее. Оно будет тем более жаждать Искупителей и Сынов Божиих, чем глубже будет чувствовать свое падение.
Под влиянием Кришны является могучее излучение этой идеи во всех храмах Азии, Африки и Европы. В Персии — это Митра, примиритель светлого Ормузда и темного Аримана; в Египте — это Горус, сын Осириса и Исиды; в Греции — это Аполлон, бог солнца и лиры, Дионис — воскреситель душ. Всюду солнечный бог есть в то же время и бог-посредник, а свет является везде одновременно и словом жизни. Не из этой ли идеи происходит и понятие Мессии? Как бы то ни было, Кришна внес эту идею в древний мир, а через Иисуса ее свет засиял по всей земле.
Я укажу в позднейшем изложении эзотеризма религий, какого рода связь существует между учением о божественной Троице и учением о человече¬ской душе и ее эволюции — как и почему они взаимно пополняют друг друга. Прибавим незамедлительно, что эта точка их соприкосновения и составляет жизненный центр, светящийся фокус всего эзотерического учения.
Если рассматривать великие религии Индии, Египта, Греции и Иудеи лишь во внешних их проявлениях, мы не увидим ничего, кроме раздоров, суеверий и хаоса, но если углубиться в символы, если вопрошать мистерии, если разыскивать источник, из которого черпали основатели религий и пророки, тогда перед нами займется свет и восстановится гармония. Путями чрезвычайно различными и часто трудными мы подойдем к одной исходной точке.
Таким образом, проникнуть в тайну одной религии значит проникнуть в тайны всех остальных. И тогда произойдет странное явление: постепенно, расширяясь все более и более, начинает сиять в центре всех религий учение Посвященных, подобно солнцу, рассеивающему окружающий нас туман. И тогда каждая религия предстанет перед нами как особая планета, отличающаяся своей атмосферой и своим особым направлением в небесных пространствах, но освещаемая тем же солнцем, которое светит и другим пла¬нетам.
Индия, великая мечтательница, погружает нас в беспредельную мечту о Вечности. Величественный Египет, суровый, как его пирамиды, зовет нас к посмертному странствованию. Очаровательная Греция увлекает нас к магическому торжеству жизни, она придает мистериям все очарование своих форм, то прекрасных, то страшных, все обаяние своей безгранично страстной души. И, наконец, Пифагор придает эзотерическому учению научную форму, дает ему выражение, наиболее совершенное из всех, дошедших до нас. Платон и александрийцы лишь обнародовали его. Что касается его источника, мы только что прикасались к нему в джунглях Ганга и в пустынях Гималаев.
Со времен глубочайшей древности Индия привлекала к себе внимание всех народов. В их воображении эта страна с ее роскошной растительностью и почвой, скрывающей в своих недрах неиссякаемый источник плодородия и неисчислимые сокровища, казалась земным раем, полным таинственных чудес. Еще в эпоху, о которой сохранились в истории одни лишь смутные сведения, сюда проникли арийцы, впоследствии принявшие название индусов (что значит «синий», «смуглый»), и, постепенно покорив черных аборигенов страны, выработали здесь в продолжение тысячелетий свою своеобразную цивилизацию, своеобразную именно той общей всем восточным цивилизациям чертой, что она также страдает недостатком прогрессивного развития, — Восток по преимуществу является царством неподвижности и застоя.
Эта черта восточных цивилизаций обусловливается, главным образом, как мы увидим далее на примере Индии, тесной связью социального быта восточных народов с их религиозными воззрениями.
Кроме того, сами климатические и физические условия Индии сильно влияли на развитие культуры арийцев. Помимо туземцев, арийцам приходилось здесь бороться с могучей природой Индостана, и бороться с неодинаковым успехом, — местами одолевал человек природу, местами сам покорялся ей. Величественные горные хребты, громадные реки, непроходимые леса и болота — рассадники губительных болезней, джунгли, подобные лесам, засухи, наводнения, разного рода дикие кровожадные звери и, наконец, сам климат страны, жаркий и знойный, — все это препятствовало успешной культуре страны. Но в конце концов человек, хотя и с громадной затратой сил, оказался победителем, он выработал свою культуру, довел ее до известной степени совершенства, но на этой степени и остановился, подавленный созданными самим же им религиозными и нравственными воззрениями.
Героическую эпопею этой борьбы арийцев с природой страны и с подобными себе и постепенное покорение шаг за шагом последних первыми можно проследить по древнейшим литературным памятникам, принадлежащим Индии, — Ведам и «Законам Ману». Веды представляют произведения целых веков и поколений. Существенные элементы их принадлежат глубочайшей древности, по крайней мере в своих первоначальных частях. Эти произведения состоят из собрания гимнов, полных живой и детски наивной поэзии, хотя местами и монотонной. По ним легко можно представить себе картину религиозной и социальной жизни арийцев той эпохи, когда они только что оставили свое прежнее отечество и жили по берегам Инда, не распространяясь на восток и юг страны, и когда образ их жизни отличался простотой нравов патриархального быта, еще не знавшего позднейшего разделения на касты и сословия. Этот период истории арийцев называется ведийским.
Кодекс законов, известный под названием «Законов Ману», рисует нам картину следующей эпохи истории арийцев — периода «браминского». Законы Ману по степени важности и значения для религиозной и социальной жизни арийцев занимают первое место после Вед. В них собраны все постановления, определившие и установившие все отношения религиозной, политической и общественной жизни индусов. По этим двум памятникам мы и попытаемся представить картину быта арийцев до Шакьямуни.
Первоначальной единицей арийского общества, как и всех других древних патриархальных обществ, была семья. Семья находилась под абсолютной властью отца, — отец был ее царем, судьей и жрецом, но при всем своем абсолютизме он не был личным владыкой семьи, а только воплощением или представителем ее прав и обязанностей. Доблести и подвиги каждого отдельного члена семьи распространялись на всю семью, за все его проступки и обязательства отвечала также вся семья.
Семья была неделима и, будучи многочисленной, тем не менее оставалась одним юридическим лицом, а ее имущество — земля и прочее, — общим и нераздельным, под управлением отца, обязанности которого после его смерти переходили к сыну.
Развиваясь из семейства, всякое патриархальное общество существовало на принципе кровного родства. Этот принцип, как мы увидим далее, особенно строго применялся у арийцев. В патриархальном обществе все взаимные отношения, права и обязанности были основаны на факте действительного или предполагаемого происхождения от одного общего предка, и разумеется, если к такому обществу примыкали почему-либо люди чуждого рода, то они не пользовались правами и преимуществами родственных членов, за исключением случаев усыновления. Подобное присоединение чуждого элемента положило начало социальной дифференциации, разделению общества на сословия.
Когда и как случился у арийцев переход от патриархального быта к быту с определенным государственным устройством, трудно точно сказать — уже издавна из среды арийского общества стали выделяться семьи, на которых лежали известные обязанности. Исполнение этих обязанностей переходило от отца к сыну и считалось наследственным, а со временем эта наследственность получила и религиозную санкцию. Вследствие этого арийское общество постепенно разделилось глубокими пропастями на четыре сословия или касты: касту жрецов или браминов (чистых), касту воинов или кшатриев, касту вайшьев или ремесленников, купцов и земледельцев, и касту шудр. Последняя каста образовалась из покоренных народов и составляла самую многочисленную часть народонаселения Индии; этим народам арийцы в противоположность себе дали название «млечча» — нечистые (слово «ариец» означает «благородный»).
Желая сохранить чистоту крови своего племени и опасаясь, что вследствие своей малочисленности они могут быть легко поглощены массой покоренных народов, арийцы строго исполняли законы, касающиеся подразделения на касты. Во всяком обществе, во всяком государстве существовало и существует неравенство между людьми. Везде к естественным неравенствам прибавляли еще искусственные. Повсюду сильные притесняли и притесняют слабых, но нигде это неравенство не имело такого строгого, резкого, систематического характера, как у индусов.
Законы, касающиеся каст, простирали свою строгость до того, что предписывали смотреть на членов низших каст как на существа нечистые — прикосновение их к кшатрию или брамину оскверняло последних и требовало очищения. Особенно строго применялся матримониальный закон, повелевавший брать жену только из своей касты, — брак признавался законным только между членами одной и той же касты. Дети, родившиеся от принадлежавших к различным кастам родителей, считались ниже животных и назывались чандалами.
По Ману, происхождение каст и их обязанности объясняются следующим образом: брамины были созданы из уст Брамы, верховного существа, кшатрии — из его рук, вайшьи — из лядвей *, шудры — из ног; сообразно этому происхождению, обязанности брамина заключались в проповеди священного слова, и его прирожденными нравственными качествами были умеренность, непорочность, терпение, мудрость; обязанности кшатрия заключались в охране общества, и им присвоены были слава, отвага, великодушие и добрая нравственность; обязанности вайшьи — в произведении жизненных продуктов, и шудры — в служении трем высшим кастам. Члены трех первых каст назывались дважды рожденными, потому что при достижении юношеского возраста над ними совершался торжественный обряд принятия и посвящения в касту, что считалось вторым рождением. Посвящение состояло в торжественном возложении священного шнура, отличительного признака высших каст. Этот шнур надевался через левое плечо поперек груди. У шудр подобного шнура не было. Брамины носили шнур хлопчатобумажный, кшатрии — сделанный из волокон конопли, и вайшьи — шерстяной. Таким образом, мы видим, что по законам Ману не только власть и уважение, но даже сами добродетели распределены между людьми неровно и являются привилегией двух высших каст; мы видим, что самые возвышенные из добродетелей представляют неотъемлемую собственность браминов, самые блестящие из них принадлежат кшатриям, что же касается низших каст, то они, собственно говоря, не обладают добродетелями, а только обложены повинностями: вайшьи должны обрабатывать землю и ходить за скотом или промышлять, шудры же — исключительно служить высшим кастам. Впрочем, вайшьи имели и более возвышенные обязанности — благотворительность, приношение жертв, чтение священных книг; у шудр же, низведенных на последнюю степень унижения, не было даже и этих обязанностей.
Подобный социальный порядок вначале благоприятствовал развитию жизни арийского общества как в умственном, так и в политическом отношении; культура страны достигла высокой степени развития; но с течением времени тот же порядок парализовал дальнейшее ее развитие, — она развилась настолько, насколько допускали пределы, положенные религией. Мы уже упоминали; что социальный строй индусского общества основывался на религии, а так как религия везде рассматривается как нечто постоянное и неизменяемое, то и основания социального быта, построенные на религиозных началах, являлись неизменяемыми. В самом деле, цивилизация индусов, насколько она выражается в успехах умственной жизни народа, — в успехах науки, философии и искусства, остановилась на пределе, указанном религией. Сдерживаемые тесными рамками религиозных догматов наука и философия погрузились в дебри отвлеченных вымыслов, а искусство, не имея простора, необходимого для творческой фантазии художника, нашло себе исход в изображении чудовищных фантастических форм. Оно отличалось мистическим характером — символика преобладала в живописных, скульптурных и архитектурных произведениях. Музыкальное искусство, очень любимое этим кротким и меланхолическим народом, было единственным, пожалуй, избегнувшим влияния религии, чего нельзя сказать о поэзии. Поэзия была очень развита у индусов; в ней преобладали эпические и лирические произведения, отличающиеся глубоким чувством: многие дорогие человеческому сердцу привязанности, а также человеческая скорбь изображаются в них в высшей степени трогательно. Но и на поэтические произведения религиозное влияние наложило свой глубокий отпечаток.
По свидетельству греческих историков, Индия за шесть – семь веков до Р. X. представляла следующую картину политического и культурного состояния: в это время в Индии уже было множество богатых и больших городов, принадлежавших более или менее обширным и могущественным государствам с деспотическим правлением, или бывших самостоятельными республиками. Чтобы дать понятие о городах и городской жизни того времени, мы приведем здесь поэтическое описание одного из таких городов: «...три широкие, всегда чисто содержимые улицы, выровненные по шнурку, тянулись во всю его длину. Дома, построенные один возле другого, окружались светлыми дворами, длинными колоннадами и великолепными террасами. Над домами горожан, подобно горным вершинам, возвышались купола дворцов. В разных местах города виднелись площади, парки с прудами и прекрасные сады. Высокие насыпи и глубокие рвы окружали его отовсюду. В его стенах, обложенных разноцветными камнями, наподобие шахматной доски, сделаны были крепкие ворота с прочными запорами. На гребне стен стояли лучники на страже «у смертоносного оружия». улицы города были полны движения: по ним постоянно ходили и ездили множество чужеземцев, послы иностранных государств, купцы со слонами, лошадьми и повозками. Из домов неслись звуки тамбуринов, флейт и стройного пения; воздух был напоен курящимися благовониями, запахом цветов и жертвенных приношений. По вечерам сады и парки наполнялись толпами гуляющих, а на портиках собирались молодые люди и девушки для веселых танцев».
Из государств того времени наиболее значительными были Кошала (современный Ауд), занимавшая плодородные поля по берегам реки Сараджаны, и Магадха, нынешний Бихор. Цари Кошалы имели свое пребывание то в древней столице Аджадхии, то в новой — Шравасти. В конце шестого века в Кошале правил царь Прасенаджати.
В Магадхе столицей был город Раджагриха (царский дом). Он был расположен к югу от современного города Патна; развалины Раджагрихи до сего времени служат местом паломничества буддистских пилигримов. Магадха была самым могущественным и обширным владением того времени; она простиралась от Бенгальского залива и Брахмапутры до Бенареса. На юге ее границей были Виндийские горы, а с севера Гималаи. В Магадхе при Шакьямуни царствовал Бимбисара, вступивший на престол в 603 году до Р. X.
Из менее важных государств назовем царство Каши, лежавшее около нынешнего Бенареса, тогда называвшегося Варанаси, страну Малласов с городом Кушинагарой и город Вайшали, торговую республику.
Исторические памятники той эпохи рисуют блестящими и роскошными красками картину жизни привилегированных классов — царей, вельмож, браминов, кшатриев.
Золотая и серебряная домашняя утварь, великолепные шелковые одеяния, вытканные золотыми нитями, оружие, отделанное драгоценными каменьями, составляли неизбежную принадлежность той жизни. Роскошные дворцы царей и вельмож утопали в тенистых садах, в которых свежесть поддерживалась множеством прудов, покрытых бесчисленными лотосами — священными растениями, символом производительных сил природы. Эти лотосы поражали своей красотой зрение и наполняли воздух благоуханиями. Вне города цари и вельможи имели обширные парки, куда они выезжали великолепными кортежами на лошадях или слонах, и здесь, в тиши и удалении от городского шума, в тени магнолий и пальм, наслаждались весельем и отдыхом от забот правления. Гаремы царей и вельмож были многочисленны: кроме двух или трех главных жен, у них обыкновенно было множество наложниц, и рождавшиеся дети часто отдавались на попечение разом нескольких кормилиц. Бесчисленное множество разного рода служащих — медиков, астрологов, танцовщиц, музыкантш, фокусников и других находилось при дворах царей и вельмож. Благодаря этой роскоши жизни привилегированных классов промышленность и торговля сильно развились. По стране беспрестанно двигались торговые караваны; по ее дорогам постоянно тянулись целые вереницы нагруженных товарами верблюдов, слонов, быков, ослов и даже людей. Наиболее распространенными товарами были разного рода предметы роскоши — шелковые ткани, сандаловое дерево, драгоценные камни, духи и проч. Торговцы из жажды барыша часто решались даже пускаться в открытое море, например, посещали остров Цейлон, и между купцами встречались обладавшие несметными сокровищами. Торговыми операциями занимались преимущественно вайшьи — это была, как мы знаем, их прямая обязанность по закону Ману, но тот же Ману разрешил заниматься торговлей и браминам, чем последние пользовались, являясь опасными конкурентами вайшьям ввиду того, что брамины не обязаны были платить какие-либо подати или повинности. Но все предметы роскоши, циркулировавшие в торговле и промышленности, потреблялись только высшими классами; на остальной массе лежала исключительно обязанность доставлять средства высшим классам для приобретения этих предметов роскоши, и в то время как высшие касты в роскоши блестящей внешней жизни находили хотя бы временное утешение и забвение от давивших все индусское общество религиозных воззрений, народная масса находилась в самом жалком положении поголовного рабства, подавляемая двойным игом: государственным и религиозным. Тем не менее народ с кротостью переносил свою плачевную судьбу и строго выполнял все то, что требовали от него нравственные правила и религия, к изложению сущности которых мы сейчас и перейдем.
Религия индусов представляла собой идеалистический пантеизм и отличалась крайним мистицизмом. Идеализм, созерцательность и фантазия были издавна свойственны нравственному и умственному складу арийского племени. Арийцев не удовлетворяла грубая и прозаическая действительность окружающей их жизни, «они стремились к иному идеальному миру», и их пылкая, проникнутая глубокой поэзией фантазия населила весь мир богами и обоготворенными героями. Агни — бог огня, Индра — царь неба, воинственный и грозный бог, вокруг которого группируются Маруты, не менее грозные боги молнии и урагана, сыновья бога Рудры, покровителя, Вишну, Брахамати и многие другие боги составляли пантеон арийских божеств в период воинственной жизни арийского племени, когда оно нуждалось в защите грозных и воинственных богов. Кроме обоготворения природы и ее сил, в религиозный культ арийцев входили верование в переселение душ и поклонение душам умерших предков. Верование в переселение душ принадлежит почти всем древним религиям. Человеку трудно было примириться с мыслью, что жизнь его есть нечто временное, проявляющееся в вечности лишь на мгновение и затем исчезающее навсегда, и он создал это верование. Он верил, что жизнь, этот величайший дар природы, вечна, что она, исчезнув со смертью человека, переходит в тела других одушевленных существ и после целого ряда переселений опять воплощается в человеческом существе. Он думал, что страдания и горести настоящей жизни есть следствие несовершенства жизни предыдущей и что благодаря заслугам он может возродиться для более счастливой жизни.
Таковы были религиозные воззрения арийцев в патриархальную и воинственную эпоху их жизни.
Но период завоеваний миновал, наступило время мирной, земледельче¬ской жизни и прочного государственного строя. Благодаря кастовому порядку высшие классы имели возможность отдавать духовной жизни больше времени, чем в предшествовавшую эпоху, и фантазию арийцев перестали привлекать грандиозные мифологические образы. Они пошли далее в развитии пантеизма, и он стал первым и последним словом всей религии индусов. Они стали представлять божество как вселенную в ее целом, как общую совокупность явлений природы, стремились отыскать божество в понятии о бесконечном. Отличаясь страстной и пылкой фантазией, к которой впоследствии присоединилось горькое разочарование в земной жизни, арийцы стали искать в жизни только то, что считали в ней непреходящим, неизменным, стали представлять ее только призраком бытия и прониклись мыслью о ничтожестве человече¬ской жизни.
Выразителями и истолкователями этих пессимистических взглядов на жизнь были брамины.
По их учению, истинное, действительное бытие заключалось только в единой всеобщей сущности, в мировой душе, бесконечной и неизменной, Брахме; в нем был центр и источник бытия; вне Брахмы были только иллюзия, обман, заблуждение, и всякое отдельное существование было лишено всякого самостоятельного значения. От этой мировой души все происходит, и к нему все возвращается. Душа человека тождественна мировой душе и является частицей этой души, ее излиянием, и главным желанием человеческой души должно быть стремление возвратиться к своему первоначалу путем нравственного усовершенствования; в противном случае душа никогда не освободится от переселений из одной телесной оболочки в другую.
По учению браминов, Брахма заключал в себе три начала — начало творческое, начало сохранения и начало разрушения — Брахму, Вишну и Шиву. Эта тройственность в браминской теологии известна под именем «Тримурти». Все в мире совершалось по законам, установленным Брахмой или, скорее, Тримурти, но время от времени порядок нарушался, и тогда для восстановления гармонии божество воплощалось и сходило на землю под именем Кришны. Воплощения эти имели различные причины: иногда они совершались для того, чтобы исправить расстройство в видимой материальной природе, иногда — чтобы направить жизнь человеческую к ее целям или же искоренить зло, воцарившееся среди человечества.
Доктрина браминов всецело царила над умами арийцев, и все их усилия устремлялись к достижению нравственного и религиозного идеала — соединению с Брахмой. Путями к соединению с Брахмой, по учению браминов, служили или подвиг — умерщвление плоти физическими истязаниями, или созерцание, то есть стремление путем разного рода мистических обрядов прийти к растворению души в сущности Брахмы. Впрочем, надо заметить, что то и другое было только достоянием касты браминов, потому что они только могли надеяться на соединение с мировой душой, члены остальных каст могли рассчитывать только на возрождение в браминской касте или же в одной из высших, и на них лежала только обязанность исполнять предписания, данные браминами. Заметим здесь, что вышеупомянутые религиозные воззрения принадлежали преимущественно двум высшим кастам; простой народ менее ревностно относился к этому культу. Метафизические воззрения браминов были ему чужды, и он продолжал придерживаться древнего культа обожания природы; занятый непосильным трудом, он не имел времени вникать в отвлеченные тонкости браминской теологии, и в то же время находясь в постоянном общении с природой и чувствуя на каждом шагу ее влияние и могущество, он из среды древних богов выбрал тех, которые наиболее отвечали его желаниям и потребностям. Народ, как было сказано, уже пережил воинственный период своей истории и перешел к мирному возделыванию полей, — и он забыл воинственного Индру и стал призывать Вишну, бога земли и света, приход которого регулировал времена года и который совместно с другим богом, Гора, считался покровителем земледелия. Но верование в переселение душ проникло глубже в сознание народа, и вследствие этого он, подобно высшим кастам, безропотно покорялся предписаниям браминского ритуала, хотя значение этого ритуала было для него темным. Он с кротостью совершал тяжелые покаяния, приносил бесчисленные жертвы (необходимых жертвоприношений, по Ману, было пять разрядов; совершение этих жертвоприношений считалось обязательным для каждого, и притом каждое утро и вечер), одним словом, исполнял все предписания браминов в надежде улучшить свое будущее бытие, возродиться при лучших условиях в будущей жизни. Предписания же браминов доходили до мелочей и касались не только духовной, но и физической жизни арийца, например, ими было предусмотрено, какая пища, одежда и даже постель и способ приготовления этой постели должны соблюдаться в той или другой касте.
При малейшем нарушении этих предписаний каждый рисковал возродиться в низшей касте и при самых тяжких условиях новой жизни, и подобная оплошность могла быть искуплена только путем строгих и жестоких покаяний.
Разумеется, эта бесконечная неутешительная перспектива беспрестанных возрождений при тех же самых плачевных условиях страшила народ и лежала на нем, и без того уже задыхающемся под давлением системы каст, тяжелым бременем, и народ постепенно слабел, и стремление к покою, общее племенам жаркого пояса, выразилось в нем особенно сильно и подавляло в нем все остальные чувства. Этот народ, противно всем законам человеческой природы, инстинктивно боящейся, как злейшего врага, смерти, страстно жаждал ее, его пугала возможность «прожить еще сто долгих зим» и приводила в отчаяние необходимость и неизбежность перерождений, а стало быть, новой жизни, новых страданий, новых мучений. Идеалом народа сделалось стремление покинуть этот мир, который был, по его мнению, бездной, преисполненной зла и страданий.
Подобное мировоззрение кажется, пожалуй, еще более странным, когда мы узнаем правила нравственности, приводимые в законах Ману. Эти правила также тесно связаны с религией и считались откровением божества. Они отличаются в некоторых случаях кротким и снисходительным характером. Из них первое место занимают любовь и уважение ко всем живым существам, что было следствием верования в переселения душ. Законами Ману счастье обещается тому, кто щадит жизнь животных, причем браминам предписано пользоваться такими средствами пропитания, которые не соединены с вредом для одушевленных существ или которые причиняют им как можно менее зла. Эта заботливость доходит до того, что браминам запрещено даже раздавливать без всякой причины глыбы земли и срывать травки. Тем более следует воздерживаться от причинения людям зла. «Никогда не следует показывать дурного расположения духа, если бы мы даже были обижены, ни стараться вредить другим, ни даже помышлять об этом; не должно произносить ни одного слова, которое могло бы кого-нибудь оскорбить». «Тот, кто кроток, терпелив, чужд общества злых, получит доступ на небо за свою любовь к ближнему». «Кто прощает брань огорченным людям, почтен на небе. Кто мыслит о мщении, тот потерпит наказание». Вот некоторые черты морали браминов, приводимые в Ману. В других рекомендуется сострадание к несчастью и уважение слабости. «Дети, старцы, бедные и больные, — говорит Ману, — должны считаться властелинами земли». Женщине как существу слабому также должно быть оказываемо уважение. «Везде, где женщины пользуются уважением, там общество удовлетворено»; в противном случае все благочестивые дела напрасны. Но надо заметить, что Ману же дает относительно женщины и другие постановления, вызванные сознанием слабохарактерности женщин. «Женщина никогда не должна вести себя, как ей хочется». «Женщина никогда не должна исполнять своего желания, даже в своем доме». Наконец, женщина называется ничем иным, как только собственностью мужа, и притом это право выражено в очень грубой форме. В ней женщина уподобляется полю, а засев и урожай принадлежат владельцу поля. По Ману же мы можем представить себе и семейные отношения индусов.
«Муж составляет одно лицо со своей женой». «В каждой семье, в которой муж нравится жене, а жена мужу, счастье упрочено навсегда». Союз девушки с юношей, основанный на обоюдном согласии, называется браком небесной гармонии. Жене предписывается любить и уважать своего мужа и по смерти его не произносить даже имени другого мужчины, и за это ей обещается полное блаженство в будущей жизни. Вот взгляд арийцев на отца и мать: «Отец изображает собой творца вселенной, мать изображает землю». «Отец, — говорится в другом месте, — достойнее ста наставников, мать достойнее тысячи отцов; для того, кто не уважает их, всякое благочестивое дело не имеет никакого значения. Вот в чем заключается главная обязанность, всякая другая является уже второстепенной». Мы привели несколько черт нравственности, касающихся всех классов народа. Посмотрим теперь, какова была нравственность двух высших каст. Мы знаем, что законы Ману приписывали браминам самые высшие нравственные качества и между прочим рекомендовали им избегать всяких мирских почестей и находить уничижение столь же приятным, как амброзия, но это притворное смирение скоро заменилось самой наглой надменностью. Рождение брамина стало считаться священным событием — это воплощение справедливости; он — самодержавный властелин всех существ; все, что находится в мире, все составляет его собственность, он имеет право на все существующее. Остальные люди пользуются земными благами только благодаря великодушию брамина. Наконец, брамин, будь он учен или неучен, есть могущественное божество. Но брамины сами по себе не были в состоянии защищать свои преимущества, поэтому они освятили религией и сделали священными преимущества касты воинов и взамен этого требовали от последней себе поддержки. Но, принимая защиту воина, брамин все-таки не признавал его себе равным. Вот как говорит об этом Ману: «Брамин десяти лет, а кшатрий ста лет считаются один — отцом, а другой — сыном, и из них брамин есть отец и к нему должно питать сыновнее уважение».
Итак, брамины неограниченно господствовали над народом; но несмотря на это правление в Индии было не теократическое, а монархическое, хотя власть царей и ограничивалась влиянием тех же браминов. Индусы смотрели на царя, как на божество в образе человека. По их верованиям, верховное существо создало царя из частиц богов Индры, Анилы, Сурии, Ямы, Агни и других божеств, и вследствие этого царь как существо, созданное из сущности главнейших богов, превосходит остальных смертных. О монархе нельзя отзываться презрительно, хотя бы даже он был ребенком, и говорить о нем: «Ведь это простой смертный». Но и божественное происхождение не освобождало царей от почитания браминов. Царь обязан был свидетельствовать им свое почтение, как только встанет ото сна, должен был сообщать им о всех своих делах, доставлять им пропитание и отдавать часть от всех приношений. Если царю доставалось какое-нибудь сокровище, то половина его принадлежала браминам, если же браминам, — то они имели право оставить себе все. Собственность браминов в случае смерти и неимения наследников переходила к браминам, но ни в каком случае не к царю, точно так же, за неимением наследников у кого-либо из лиц других каст наследство поступало в пользу браминов. Имущество браминов было священно, царь не мог его касаться, даже в величайшей нужде он не должен брать подати с брамина. Все эти правила сопровождаются самыми страшными угрозами тем, кто отважится притеснять людей, «способных в своем гневе образовать другой мир и другие страны мира и превратить богов в смертных». Таким образом, цари были в руках браминов, и их власть касалась только двух низших каст, лишенных всякой свободы и всякого влияния. Царь должен был принуждать их исполнять свои обязанности, потому что если бы они хоть на минуту уклонились от исполнения этих обязанностей, то были бы виной разрушения мира. Низшие касты должны были беспрекословно исполнять свои обязанности, потому что творец отдал весь род человеческий под защиту браминов и кшатриев. Ваишье, например, ни в каком случае не должна приходить в голову мысль: «Не хочу ходить за скотом». Это была его обязанность, и он должен был исполнять ее. Шудра же даже не имел права владеть собственностью: он был раб, а так как раб не имеет никакой собственности, то у него нет ничего, чем бы господин его не мог завладеть. Понятно, что при такой социальной системе, основанной на деспотизме и рабстве, на всех ступенях общественного строя охранительным началом служило наказание, и действительно, наказание прославляется и превозносится наравне с божеством. «Наказание есть могучий властелин, оно искусный правитель, мудрый применитель законов, в нем лучшее ручательство в исполнении четырьмя кастами их обязанностей. Наказание управляет человеческим родом и покровительствует ему; оно бодрствует в то время, когда все спит, наказание есть сама справедливость». «Наложенное осмотрительно и кстати, оно доставляет людям счастье, но примененное неосторожно совершенно его парализует». «Если бы наказание не исполняло своей обязанности — мир пришел бы в смятение, все преграды (между кастами) были бы низвергнуты». И древнее законодательство не скупится на самые страшные и строгие меры наказания — смертная казнь, лишение какого-либо члена тела, изгнание, конфискация имущества играют между ними преобладающую роль.
Как мы видим, в основных чертах морали браминов смешиваются самым странным образом ужаснейший деспотизм и порабощение низших каст с трогательными началами учения, страшнейшие угрозы с правилами, твердящими о сострадании.
Преобладающей идеей в учении браминов была, как мы знаем, идея о ничтожестве земной жизни и о соединении с вечным — Брахмой. Подобное мировоззрение создало среди браминов характерное явление — отшельничество. Оно было очень развито в Индии и пользовалось большим сочувствием со стороны всего общества, потому что идеи страданий и освобождения от них были общи всем классам арийского общества. Сперва одни только брамины, а со временем люди других каст, всецело отдавшиеся идее желанного освобождения от влияния на душу всего чувственного, разрывали связи с миром и удалялись в уединение, где подвигами суровой жизни стремились заблаговременно приготовить себе блаженство в будущей жизни. Нередко сами цари на склоне лет оставляли свое завидное положение и в тиши лесов предавались благочестивым размышлениям. Отшельники были священны в глазах народа, и он охотно доставлял им пропитание. Цари и вельможи также покровительствовали им и осыпали щедрыми подаяниями. Конечно, при таких благоприятных условиях число отшельников быстро увеличилось во всей Индии. Они разделились на несколько групп — одни, произвольные труженики, налагавшие на себя всевозможные более или менее тяжелые истязания, например, они сидели продолжительное время между четырьмя пылающими кострами или с постоянно воздетыми к небу руками, спали на горячем пепле или на утыканной гвоздями доске, выдерживали долгий и строгий пост и т. д.; другие — созерцатели, искавшие покоя в бездействии духа и тела; третьи — соединявшие и мученические истязания и созерцание; четвертые — скитальцы, бродившие по деревням и эксплуатировавшие суеверие народа разного рода гаданиями и фокусами. Главный приют отшельников был в Магадхе. Отшельники жили в ущельях и пещерах горы Гридракута, находившейся в окрестностях города Радушагрихи, в лесах, простиравшихся на юг и юго-восток от Радушагрихи до города Гаи, развалины которого известны под именем Будда-Гаи, и по берегам реки Ниранотжиры; в лесах обитали преимущественно пустынники-созерцатели. Образ жизни отшельников был различен — некоторые из них придерживались полного уединения и тщательно избегали всякого сближения с остальным миром, иные старались держаться вблизи друг друга и время от времени собирались для бесед; третьи жили общинами по строго установленным правилам.
Как было сказано, отшельничество явилось результатом мрачных воззрений на жизнь человека, проповедуемых браминами, и в свою очередь послужило началом реакции против основных догматов учения браминов. Среди отшельников некоторые, обладавшие выдающимся и критическим умом, не удовлетворялись началами браминской теологии, философии и морали и выработали свои новые философско-религиозные доктрины. Конечная цель этих новых школ была той же, что и у браминов, то есть стремление к счастью в этой и загробной жизни, приучение души относиться бесстрастно к явлениям жизни и таким образом освободить душу от переселений. Но они расходились с браминами в средствах достижения этой цели. Из этих новых философских школ, сбросивших с себя схоластические путы брахманизма и отвергнувших его мертвящую ум и сердце обрядность, мы укажем только на философию Санкхьи, основателями которой были Капила и Патанджали, потому что их философия имеет некоторые сходные черты с учением Шакьямуни. Философия Санкхьи являлась рационалистической реакцией против чрезмерных требований браминов, она нападала на учение браминов о Тримурти, не признавала значения жертвоприношений и внешней обрядности, критически относилась к теологии и авторитету Вед, доходила даже до отрицания существования богов, которым адресовались жертвы, и сильно подорвала значение браминской касты учением, что каждый человек, к какой бы касте он ни принадлежал, может освободить свою душу от переселений. По учению Капилы и Патанджали, душа существовала сама по себе, она была отлична от природы, явления мира не производились ею и не касались ее, они были делом верховного существа, душа же являлась только орудием его. Чтобы освободиться от переселения, душа должна постигнуть эту истину, и тогда она может относиться к явлениям жизни совершенно равнодушно, и хотя волнения мира не могут не восприниматься чувством, сознанием, разумом, но в душе, постигшей истинное познание, все эти волнения отражаются как образ в кристальной воде, нисколько не волнуя ее. По смерти тела, душа, сознавшая свое отличие от природы, освободится от всех вещественных уз как чуждого ей начала и не возвратится в циклический круг переселений, но перейдет в первобытное состояние чистого духа. В своем развитии эта философия впадает в крайне экзальтированный мистицизм, и в этом отношении ее можно сравнить с философией мистиков всех времен и сект. Как видим, она учила, что душа может достичь освобождения только познанием, но не внешним, приобретаемым путем наблюдения, а внутренним познанием самого себя, самосозерцанием. Мы знаем, что созерцание входило и в учение браминов как путь к духовному соединению с Брахмой, но к созерцанию они присоединили еще умерщвление плоти: чтобы достичь полного бесстрастия ко всему внешнему, видимому, они учили: «Кто, подобно слепому, видя, не видит, подобно глухому, слыша, не слышит, подобно дереву бесчувствен и неподвижен, о том знай, что он достиг покоя». Но философия Санкхьи не признавала умерщвления плоти и стремилась достичь бесстрастия путем созерцания. При содействии некоторых внутренних и внешних средств они достигали этого психического состояния. Такими средствами служило продолжительное задерживание дыхания, известное положение тела, сосредоточенное на самом себе созерцание, исключительное обращение мысли на один какой-нибудь предмет. При таком сосредоточенном положении наступает глубокий покой чувств, и созерцатель испытывает целый ряд мистических ощущений. На первой ступени этого мистического созерцания аскет освобождался от всех земных желаний и весь отдавался одной мысли о слиянии с верховным существом, — им постепенно овладевало сладкое чувство блаженства, разливавшееся по всему его существу. Затем, вследствие сосредоточенности на одной мысли и совершенного покоя, аскет начинал терять способность различать и рассуждать, он ни о чем уже не мог мыслить, кроме верховного существа. Далее он переходил в состояние полного безразличия даже по отношению к испытываемому им блаженству — в нем оставалось только неопределенное чувство физического блаженства. Наконец исчезает и это чувство физического удовольствия, исчезает вместе с тем всякое чувство скорби и радости и наступает глубокое самосозерцание — аскет теряет память и делается свободным от всякого страдания, от всякого чувства удовольствия и неудовольствия, — он впадает в состояние бесстрастия. При этом глубоком покое чувств душа наполняется светом, и в ней возбуждается чудодейственная сила вибути (ясновидения) и вместе с тем способность к единению со всемирным духом (йоги). От слова единение (йога) последователи доктрины Санкхьи называются йогами. Как читатель может видеть, это психическое состояние индусских аскетов является одним из явлений гипнотизма или сомнамбулизма, еще недостаточно выясненной стороны человеческой природы, обратившей на себя внимание в Европе за последнее время, в Индии же известное среди браминов и буддистов уже за несколько сот лет до Р. X. Самосовершенствование и высшее духовное развитие основывалось у них на этом психическом акте. Как известно, на сеансах гипнотизирования экспериментатор повергает испытуемую личность в глубокий сон, заставляя ее устремлять все ее внимание на какой-либо предмет. Вследствие этого испытуемым субъектом овладевает психическое состояние гипнотизма, состояние, характеризующееся отсутствием личной воли: гипнотизер может подчинить своей воле испытуемое лицо и делать ему какие угодно внушения, и оно против желания исполняет их тотчас же или же спустя некоторое время после сеанса уже в бодрствующем состоянии. Подобным же образом поступали и поступают и индусские аскеты, только с тем различием, что они соединяют в одном лице и гипнотизера и объект опыта, — сосредоточением мысли на одном предмете они усыпляют себя и, совершенно отдавшись созерцанию своих идей, приходят в состояние экстаза. В этом психическом состоянии аскетов значительную роль играли, как это наблюдается и теперь, чисто патологические явления, следствия физического утомления от строгой отшельнической жизни, чрезвычайное душевное возбуждение, отзывавшееся на их нервной системе и вызывавшее в них явления галлюцинации слуха и зрения, неистощимую пищу которым доставляла их богатая фантазия. Такова сущность учения философской школы Санкхьи. К этой школе принадлежала при Шакьямуни философия Ниргранта.
Кроме этих школ, были школы философии Ньяйя Гаутамы и продолжателя его Канады, эпикурейская школа Локайятики и другие.
В начале пятого века до Р. X. в Индии появилась новая философско-теологическая доктрина, выделившаяся из браминизма: это доктрина Сиддхартхи Гаутамы, известного более под именем Шакьямуни (что значит мудрец из рода Шакьев) или Будды — наименование, данное ему впоследствии его восторженными последователями и означающее человека, превосходящего всех остальных людей своими умственными, нравственными и даже физическими качествами. Таких будд до будды Гаутамы насчитывается у буддистов до 94-х, и они являются ничем иным, как заимствованием из верований браминов в воплощения Брахмы под видом Кришны.


Рецензии