Религия и наука

Выводы твои — гниль; они сделаны без Бога.
Н. Гоголь

В конечном счете, убеждение в существовании фундаментальных всеохватывающих законов также основано на определенной вере. Разумеется, эта вера в громадной степени оправдана успехом науки. С другой же стороны, однако, каждый человек, серьезно вовлеченный в научные поиски, убеждается, что законы природы демонстрируют существование духа, невообразимо превосходящего человеческий — такого, перед чьим присутствием мы, с нашими скромными возможностями, должны испытывать чувство смирения.
А. Эйнштейн

«Почему никто не протестует против математических догм, тогда как против догматов церкви поднят настоящий бунт? Отнюдь не потому, что математические догмы более внятны. Бином Ньютона для невежды столь же недоступен, как и учение Афанасия Александрийского о единосущности Бога-отца и Бога-сына. Наука так же несвободна от легенд, ведовства, чудес и панегирических жизнеописаний, в которых знахари-шарлатаны изображаются святыми, а пройдохи — первооткрывателями. Напротив, обширная иконография и агиология науки по большей части неприглядна. Однако ни одному из изучающих науки не внушали, что понятие удельного веса сводится к вере в то, что Архимед выскочил из ванны и побежал голым по улицам Сиракуз с криком «Эврика, эврика!» и что закон всемирного тяготения следует отвергнуть, ибо Ньютон никогда в жизни не сидел под яблоней». «Когда мы обнаруживаем, что брошюру Дженнера вполне могла бы написать малограмотная, но пытливая и наблюдательная нянька, мы не испытываем ощущения, что здание науки рухнуло и что оспы в природе вообще не существует». Ведь не становятся же верующие атеистами в знак протеста против того, что кит не мог проглотить Иону. «В области науки чистота веры соблюдается неукоснительно — почти как в первых христианских общинах — и там выбор между доказанным законом и легендой всегда можно сделать в пользу закона, не навлекая на себя подозрения в ереси. Вот почему башня математики стоит незыблемо, в то время как храм священника сотрясается до основания».
В конце концов, вера в окончательность и непогрешимость науки — тоже религия, к тому же далеко не высшая. Те же попытки творить чудеса, к которым тяготела церковь, те же претензии на всемогущество, те же жрецы высшей истины.
Да и вообще — чем бог Логос отличается от бога Духа Святаго?
В конце концов, и в науке, и в религии модели мира суть «полезные фикции», различающиеся разве что коэффициентом «личностной вовлеченности». Я не сторонник отождествления религиозного и научного познания из-за различия объектов, но полагаю, что «познавательная функция религии» ничем не уступает науке в отношении первооснов и первофеноменов. И религия, и наука стремятся понять мир и место человека в нем, а также выявить смысл жизни. Обе исходят из ситуации озадаченности и удивления бытием.
Вне зависимости от того, основательны или безосновны фундаментальные верования человека, у теистов гораздо меньше оснований за что-то извиняться, чем у апологетов науки.

Н. Малкольм:
Религия является формой жизни, это язык, воплощенный в действии, т. е. то, что Витгенштейн называет «языковой игрой». Наука является другой такой игрой. Ни та, ни другая не нуждаются в оправдании, ни одна не нуждается в оправдании больше, чем другая.

Ю. А. Кимелев:
...религиозные верования равноправны в эпистемологическом отношении с другими [в том числе научными] верованиями.

Автономия религиозных верований может получать и философско-экзистенциалистское обоснование. Когда провозглашается, что религиозная вера — это «ответ» «всего» человека, личности в ее «тотальности» на экзистенциальную ситуацию, то это и есть утверждение автономии религиозного ответа и соответственно религиозной веры.
Если уж на то пошло, то религия гораздо глубже, адекватнее и полнее выражает жизненные интересы человека, чем другие формы культуры.
Фундаментальный принцип теологии: вера выше разума. То, на что не способно знание, достигается верой. Для богословского сознания мир — единый организм, все части которого взаимосвязаны (идея, мало отличающаяся от сознания научного). И уж совсем по-современному звучит Бернард Клервоский: «деревья и камни научат тебя тому, что ты не сможешь услышать от учителей». Да, в глубинных пластах сознания идея религии и идея науки — одна идея.
Слышу возражение: монахи давали обет невежества, они — обскуранты.
Да, моя грамматика — это Христос, риторически восклицал Пётр Дамиани, что не мешало ему не только правильно склонять и спрягать, но и блестяще знать культуру своего времени.
Видимый мир сотворен ради человека, писал Фома Аквинский, чтобы посредством его человек достигал познания Бога. Для создателей теологии природа была божественной книгой, требующей человеческого прочтения, а все ее элементы — телесными метафорами вещей духовных. Почти то же в науке: теория — метафора практики.
Книга Бытия не просто величайший из когда-либо созданных мифов, но и настоящий трактат, к которому почти нечего добавить.
Разве вера не есть единственно возможное знание о Боге? Религиозная потребность так же необходима для разума, как пространство и время для чувства. Все, что существует по ту сторону границы рационального знания, в том числе проблемы смысла и ценности жизни, — сфера религии.
Самое принципиальное различие между наукой и религией состоит в том, что вера экзистенциальна и потому абсурдна, знание же преимущественно рационально, хотя и личностно. Тертуллиан своим «верую, ибо абсурдно» проник в самые недра религии. Но главное здесь опять-таки не внеразумность веры, а ее адекватность абсурду жизни.
Все великие движения веры имели своим корнем нечто абсурдное и именно благодаря этому абсурду достигали громадного действия.
Готовность к вере в абсурдное одинаково свойственна всем историческим эпохам, религиозные мифы в наше время не менее убедительны, чем тысячи лет назад.
Жизнь шире логики и не укладывается в нее. Религия человечна, а человечность амбивалентна, внутренне противоречива, плюралистична. Да, примитивная религия нефальсифицируема и ненаучна, но не помешало же это возникновению в ее недрах и математики Луллия и Мерсенна, и физики Ньютона и Паскаля, и философии Беркли и Юма.

Фрейд сильно упрощал религию, когда писал:
Задачей божества является урегулирование недочетов и ущерба культуры, страданий, причиненных в совместной жизни людьми друг другу, и зоркое наблюдение за выполнением культурных предписаний, так плохо выполняемых людьми.

Но даже ставя под сомнение обоснование веры ссылкой на религиозное вчувствование, склонный к рационализации Фрейд вынужден был признать автономность религиозного экстаза. В вопросе: «Если кто-либо, исходя из охватившего его состояния просветления, пришел бы к непоколебимому убеждению в реальной правде религиозных учений, то какое это имеет значение для другого?» — звучит не скепсис, но понимание силы этого экстаза, не нуждающегося в аргументе.
Поскольку притягательная сила религиозных иллюзий лежит в глубинах подсознания, а сами они способны облегчить внутреннюю жизнь, способствуя укрощению будоражащих душу влечений, никакие подходы, методы и доводы рассудка не способны «разоблачить» веру, ибо она — глубже, шире, многомернее рассудочности.
Имеются две мировые линии религии: мистическая вера с ее духовидением, богообщением, наитием, озарением, епифаниями, не требующими доказательств (Тертуллиан, Бонавентура, Вильгельм из Шампо и др.) и схоластика Фомы с ее «доказательствами» бытия Бога. Логизация веры, начавшаяся в «темные века» и достигшая апогея у Аквината, знаменовала собой не прорыв разума в запредельные сферы, а применение рассуждений вне своей области. Когда Фома Аквинский разумностью веры опровергал тертуллиановское «верую, ибо абсурдно», он не укреплял, а ослаблял веру, далеко выходящую за пределы логоса. Реакцией на рели-гиозный логоцентризм стала знаменитая фраза Анри Бергсона: «Религия является оборонительной реакцией природы против разлагающей силы человеческого разума».
Я не стал бы так круто противопоставлять веру и разум, ибо разум тоже ведет к вере — «через разум приходят к Богу», говорил Рембо, — но не могу оспорить и Бергсона, в афоризме которого главное — не противопоставление, а широта. Вера не внеразумна, вера необозрима. Она лишена логической однозначности и тем самым адекватна жизни.
Слышу Голос: то, что не разумно, не может быть истинным. Но так ли прямолинеен сам разум? И разве диалектика — не логика алогизма?
Гегель знаменует совершенно новую фазу современного рационализма, когда рационалистические притязания распространяются последовательнее, чем когда-либо, но иррациональное при этом, вместо того, чтобы быть отвергнутым и отброшенным разумом как обманчивая видимость, само становится сопричастным разуму как реальность, подлежащая познанию. В философии Гегеля рационализм достиг абсолютности, но лишь благодаря тому, что он ввел противоречие в мышление, внедрил иррациональное в разум.
Размышления играли огромную, может быть, главенствующую роль в религии. Никто столь напряженно и столь вдохновенно не размышлял, чем монахи, освобожденные от пут материи. Никто больше их не испытывал того чувства раздвоенности, которое необходимо порождает жесткая доктрина. Ни одно другое учение, разве что еще марксизм, не имело такого количества ересей и еретиков.
Разумность веры многократно подчеркивал Будда в Д х а м м а п а д е: серьезность — путь к бессмертию, легкомыслие — путь к смерти. Трепещущую, дрожащую мысль мудрец направляет, как лучник стрелу. Не имея разума, глупцы поступают с собой, как с врагами, совершая злое дело, которое приносит горькие плоды.
Для Шеллинга бытие Бога и процесс самопознания тождественны. Разум есть идея Бога. «Разум  н е  и м е е т  идею Бога, а  е с т ь  эта идея». В этой идее извечно заключено всё. Идея Бога есть в с ё. То, что вечно следует, с у щ е с т в у е т вечно. Поэтому из божественного бытия исключается всякое возникновение и исчезновение, характерное для сего мира. Бог не в о з н и к а е т, а  с у щ е с т в у е т.
Как же из абсолютного божественного единства возникает мир? Божественное бытие тождественно с актом самооткровения, с хотением самого себя, с жаждой самораскрытия, с хотением во всех формах, степенях и потенциях реальности.
Выражение этого вечного и бесконечного хотения себя есть м и р.
Нет, не вера вместо знания, не фидеизм, а божественное распределение: наука объясняет нам, как совершаются явления, метафизика — почему, религия — кем. Хотя знание беспредельно, у него есть свои границы — аксиомы, первые принципы, начальные условия. За этими принципами и наступает вера, ведущая за пределы сущностей к самому таинству существования.
Именно поэтому все великие ученые — глубоко и искренне верующие. Именно потому теория тяготения не помешала Ньютону написать комментарии к Апокалипсису Иоанна, а Эйнштейну — стать идеологом иудаизма.
Это заблуждение, что научная истина поколебала теологическую. История культуры есть свидетельство незыблемости той и другой. Даже закат культуры не перечеркивает ее ценностей; первобытное сознание дикарей ¬помогало их жизни в джунглях не меньше, чем научно-техническое — в джунглях наших мегаполисов. Мифы позволяют ориентироваться в бытии не хуже, чем законы природы, с тем отличием, что они не столь разрушительны для этой самой при¬роды, как сконструированные на их основе орудия уничтожения.
Наука слишком много внимания уделяет изобретателю колеса и полностью игнорирует изобретателя души. Может быть, поэтому мир колес, бомб и повернутых вспять рек так абсурден. Колесо необходимо, но в руках человека без души оно становится карой — карой для бездушных.
Религии присуща спокойная уверенность — всем своим существом она чувствует, что она права, что мыслить правильно — значит соглашаться с ее идеями. Отсюда она понимает свою собственную интеллектуальную задачу как «устранение возражений», а не постижение ¬новых истин.
Именно отсюда консерватизм религии: отыскание ошибок в нововведениях еретиков-реформаторов, а не ошибок, укоренившихся в традициях — такова ее задача. Но консерватизм не мешал религии развиваться, сама же медлительность развития уберегала от фанатизма. Революционное же нетерпение, если чего-то и достигало, то броска назад, возврата к худшему.
Главное оправдание религии — ее тексты, ее книги, ее дух. Завоюешь весь мир, а душу свою потеряешь — одного этого достаточно, чтобы принять христианство. Это принципиально нельзя опровергнуть. Это принципиально нефальсифицируемо. К тому же весь опыт ниспровержения религии свидетельствует о тщетности попыток.
Насколько оправдана рационализация мира? В жизни всегда велик элемент абсурда, не говоря уже о том, что в основе своей она иррациональна. Превосходство мистиков над апостолами рассудка в том и состоит, что не умаляя логику, человеческое знание и величие человеческого (божественного) ума, они оставляли место для всего того, что уничтожало Просвещение, — для запредельного, мистического, невозможного. Формуле Вольтера и Дидро «не мыслю, следовательно, не существую», они противопоставили другую: «высшее существование выше мысли».
Г е р ц о г и н я. Если надежда на грядущую жизнь кажется вам утешительной и приятной, зачем отнимать ее у нас?
Д и д р о. У меня нет такой надежды, потому что одного желания иметь такую жизнь в будущем недостаточно, чтобы унять мое легкомыслие, но я ни у кого не отнимаю этой надежды. (Ее отнимут диадохи и прозелиты). Если возможно поверить, что будешь видеть, не имея глаз; будешь слышать, не имея ушей; будешь мыслить, не имея головы; будешь любить, не имея сердца; будешь чувствовать, не имея чувств; будешь существовать, хотя тебя нигде не будет; будешь чем-то непротяженным и внепространственным, — тогда я согласен.
Рационализм прямолинеен, он убедителен для любителей ранжира. Все пенитенциарные системы тяготеют к предельной простоте. Но чем утешить тех, для кого они созданы, всех пожизненно заключенных? Огражденных семью рядами колючей проволоки?
Ничто нельзя отрезать и отбросить — разве что единичную человеческую жизнь. Отбрасывать религию, мифотворчество, духовность, визионерство, идя по стопам Просвещения, — значит приземлять дух, оскоплять его мощь, снижать потенциал человечности и ценность культуры.
Религию нельзя отменить, снять или превзойти, ее можно только впитать, ассимилировать, усвоить ее ценности, развить дальше.
Борьба между наукой и теологией за исключительное право на истину давно завершена. Сферы влияния поделены. Серьезная теология декларирует лишь право трактовать мир и бытие на ином уровне, не оспаривая прав и результатов науки. Серьезная наука тоже не стремится к гегемонии, оставляя теологии иррациональную и непостижимую сферу бытия.
Все попытки обосновать, почему я не христианин (буддист, исламист, иудаист и т. д.), обречены на провал даже если их предпринимают такие люди, как Б. Рассел. Они обречены на провал тем, что их питает, — логикой «да-нет». Религия — область глубинных и одухотворенных чувств: мы любим не потому, что мы знаем, мы верим не потому, что мы видим, — мы любим и верим потому, что такова наша природа, потому что это приятно, потому что это обнадеживает. Наши чувства, внутренняя духовная жизнь, наши инсайты вечны — поэтому вечна религия.


Рецензии
Догматы церкви это не библейские учения, а основные положения в религиозном учении, объявленные неприложной истиной и не подлежащие критике. В Библии нет никакой белиберды типа Бога-Сына, Бога-Святого Духа, Троицы, Богородицы, Богочеловека, Церкви, и т.п. Это - нехристианские, небиблейские языческие учения, берущие начало от Первого Собора в Изнике (Никее). И тот подлог, который подсовывают под названием Библия (синодальный перевод) - банальный фейк. В Библии написано совсем другое.

Денис Фоменко   29.04.2018 17:43     Заявить о нарушении
В моей книге Игорь Гарин "Закат христианства и торжество Христа", Lambert Academic Publishing, Saarbrucken, 2014, 560 с. все эти фальсификации описаны в мельчайших деталях. Отрывки из этой книги опубликованы на Прозе.ру.

Игорь Гарин   29.04.2018 18:08   Заявить о нарушении