О религиозном познании

Малое знание удаляет от Бога, великое — приближает к Нему.
И. Ньютон

Знание и вера существуют не для того, чтобы уничтожать друг друга, а чтобы восполнять.
И.-В. Гёте

Религиозное познание предшествует всякому познанию.
Л. Толстой

Сосредоточенность лапласовского и декартовского человека на рассудке нарушила связь между подсистемами духа, культ сознания отрицательным образом сказался на глубинных психических подсистемах, имеющих дело с сакральным, духовидческим, мифологическим, пражизненным. Роковой ошибкой интеллекта стал рациональный подход к религиозному опыту, мистической жизни души, харизме, благодати и т. д. Считая Бога гипотезой, подлежащей интеллектуальному освидетельствованию, рационалисты пренебрегли глубиной и мощью человеческого духа, того бессознательного, уходящего в глубины жизни, которое не поддается анализу, дискурсу, логике силлогизмов. Ведь причины, по которой человек верит в Бога, создает мифы, воспринимает дао, не имеют ничего общего ни с дискурсом, ни с внешним миром, ни с поверхностным уровнем сознания.
З. Фрейд, К.-Г. Юнг, другие психоаналитики вторглись в тот неизведанный мир, где не только пребывают «даймоны», но где из тьмы пробивается свет и, наоборот, возникают коллективные галлюцинации, рождаются помрачнения, ведущие к войнам, революциям, другим массовым психозам, маниям и безумствам. Увеличение количества войн в мире, религиозный экстремизм и фанатизм, всплеск насилия — всё это плата за гордыню, за «торжество разума», за пренебрежение полнотой духа. Как и прежде, человек одержим духовными сущностями с такой же силой, как если бы они были богами, но сущности эти разрушительны — мании, фобии, навязчивые идеи.
Мания есть одержимость бессознательным содержанием, которое, как таковое, не ассимилируется сознанием. И поскольку сознание отрицает существование таких содержаний, оно и не в состоянии их ассимилировать. Выражаясь языком религии, утратив страх божий, полагают, будто все предоставлено на усмотрение человека. Эта гордыня, т. е. узость сознания, всегда прямиком ведет в сумасшедший дом.
Боги превратились в болезни, и Зевс правит теперь не Олимпом, а plexus solaris *, становясь причиной редких клинических случаев или приводя в расстройство умы политиков и журналистов, которые, сами того не ведая, сеют психические эпидемии.
Поэтому для западного человека будет лучше, если сначала он узнает не слишком много о тайных интуициях восточных мудрецов, ибо это было бы «верным средством в руке человека превратного». Вместо того чтобы постоянно заверять себя, будто даймон есть иллюзия, западному человеку надо вновь открыть реальность этой иллюзии. Ему надо бы научиться заново узнать эти психические силы, а не ждать, покуда его причуды, нервные срывы и бредовые идеи заявят ему, к его вящей муке, что он не единственный хозяин в доме.
Кто еще в плену, тот еще одержим. А когда кто-то одержим, всегда найдется сила, которая им овладеет. («Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»). Совсем не одно и тоже, называть ли нечто «манией» или «богом». Служить мании — предосудительно и недостойно, а служить Богу — в силу покорности чему-то более возвышенно Невидимому и Духовному — гораздо целесообразнее и притом перспективнее, потому что персонификация уже сама по себе обусловливает относительную реальность автономной подсистемы, а тем самым — возможность ассимиляции и ирреализации сил, управляющих жизнью. Там, где не признают Бога, рождается мания эгоизма, а мания превращается в болезнь.
С чисто психологической точки зрения дух есть функция психики, «ментальность» индивида. С философской позиции, Мировой дух — источник или, реже, остаток изначальной человеческой «души».
К.-Г. Юнг:
Эта картина нашего западного склада мышления, может быть, чересчур наглядна, но, сдается мне, не так уж далека от истины. Во всяком случае, в голову приходит нечто подобное, когда мы обращаемся к восточной ментальности. На Востоке дух — это космический принцип, сущность бытия вообще, в то время как мы на Западе пришли к мысли о том, что дух образует непременное условие познания, а потому и мира как представления. На Востоке не существует конфликта между религией и наукой, ибо наука там не зиждется на пристрастии к фактам, а религия — только на вере; существует религиозное познание и познающая религия. У нас человек бесконечно мал, и все дело решает милосердие божье, а на Востоке человек и есть бог, спасающий себя сам.
Дух выше, шире, глубже интеллекта, ибо он включает в себя душу, соединяющую человека с Мировым Духом, всю глубину бессознательного, уходящую корнями в самое жизнь, принцип жизни, устремленный к Божественному, надмирному, мистическому. Религиозное познание — высказывания души, сама душа — воспринимаемая манифестация Мирового Духа.
Перерождение духа в интеллект гибельно для обоих. Господство интеллектуализма — умаление полноты человеческого, разрыв связи между человеком и жизнью, человеком и Богом. Рациональное мышление изолирует человека от Космоса, рвет его связь со Вселенной, разрушает единство человека и Бога. «Сам человек перестает быть подобием космоса, а его «anima» — уже не сущностноподобная scintilla, или искорка Anima Mundi, Души Мира».
Новое всегда подступает из темных глубин бессознательного, редко отвечая ожиданиям разума. Вначале оно мистически возникает как фрагмент фантазии, мифологический образ, снотворческий символ, великое дао или manda d’hajie *. Не способное воспринять новое, сознание поначалу пытается погасить, отвергнуть, отбросить след «познания жизни», но вопреки этому подавлению глубинное понимание проявляется все четче и в человеке возникает жажда предоставить свободу рвущемуся из него наружу.
Познание начинается на тех глубинах, где сознание слито с жизнью, где из хтонической тьмы бессознательного духа возникают первые проблески, где тьма порождает свет. Карл-Густав Юнг описал этот духовный процесс в своих комментариях к Т а й н е  З о л о т о г о  Ц в е т к а, древнекитайского первоисточника таинства рождения человеческой мысли.
Постичь Бога столь же сложно, как проникнуть в вечность. М.Экхарт считал, что нет большего препятствия на пути к Богу, чем время. Мне кажется, что есть — конечность жизни (впрочем, это тоже время). Неправильный жизненный путь уводит человека от Бога. Я полагаю, что слишком многое из того, что мы делаем (политика, идеология, в значительной мере, наука и техника) обращено не к вечности, а к бренности. Увы, Бог в каждом из нас редко стоит на первом месте. Мы сами закрываем себе путь в вечность...
О. Хаксли:
В прошлом христианские нации во имя своей веры преследовали инакомыслящих, вели религиозные войны и устраивали крестовые походы против «неверных» и еретиков; сегодня эти нации являются христианскими только номинально, а единственной исповедуемой ими религией является местная разновидность идолопоклонничества, типа национализма, поклонения государству, поклонения начальнику или революционным идеям.
У этих ложных убеждений есть одна общая черта, а именно переоценка того происходящего во времени, и недооценка постоянного, вневременного факта вечности. Таким образом, вера в то, что для спасения души решающее значение имеют отдаленные исторические события, привела к кровавым конфликтам из-за трактовки не очень точных и зачастую противоречащих друг другу исторических сведений. А вера в святость, нет, даже в божественность церковно-политико-финансовых организаций, развившаяся после падения Римской Империи, не только обострила свойственную человеку борьбу за контроль над ними, но и послужила объяснением и оправданием самых страшных эксцессов со стороны тех, кто боролся за место, богатство и власть в Церкви и с помощью Церкви. Но это еще не все. Это же преклонение перед бренными вещами и событиями, которое однажды заставило христиан преследовать инакомыслящих и вести религиозные войны, в конце концов привело к широкому распространению безразличия к религии, которая вопреки всему продолжала, отчасти, интересоваться вечностью. Но природа не терпит пустоты и в зияющую пустоту безразличия к религии хлынул поток политического идолопоклонничества. Как мы имели возможность убедиться, его практическими последствиями являются тотальная война, революция и тирания.
Имеется много ступеней познания Бога, и лишь немногие повелители душ поднялись по лестнице Иакова на высшие ступени. Потому образы Бога столь разнообразны и непохожи... Поскольку уже отцы церкви понимали недоступность Бога-без-формы простым людям, понадобилось Его вочеловечивание. Почти все мистики сходятся в том, что Бог — абсолютное целое, или Чистый Свет Пустоты, как проповедует буддизм.
М. Экхарт:
Ты должен любить Бога, как не-Бога, не-Дух, не-личность, не-образ, а как то, чем Он является — чистейшее абсолютное Целое, лишенное всякой двойственности, в котором мы должны вечно переходить от небытия к небытию.
Но Бог непостижим, Бог парадоксален, Бог абсурден: в абсолютном целом содержится не просто все разнообразие, но и все его изменения, вся эволюция всего существующего. Чистый Свет Пустоты не просто разлагается призмой бытия на прекраснейшую из радуг, но содержит в себе бытие и небытие, землю и небо, время и вечность. Абсолютность Бога означает, что в мире не существует ничего, чего бы она не вмещала в себя.
Проблема богопознания, помимо прочих, встречает огромные семантические трудности: язык земли явно недостаточен для слова о Боге, наш словарный запас, наработанный в мире вещей, неадекватен миру духа. Чтобы возникла математика, потребовался язык символов, но Духовное Исчисление все еще не создало адекватного языка для того, чтобы связно и внятно говорить о божественном. Даже виртуозные поэтические упражнения в слабой степени отражают величие и запредельность предмета речи. Из всех средств выражения разве что музыка рождает в душе чувство приближения к божественному. Музыка и... беззвучность сосредоточенного молчания.
И потому мы пока что должны проявлять терпение к языковой эксцентричности тех людей, которые вынуждены использовать категории системы символов, привычные для описания определенного порядка ощущений, говоря о другом и совершенно ином порядке.
Задумайтесь над негативными определениями трансцендентальной и имманентной Основы всего бытия. Из заявлений вроде того, что сделал Экхарт, следует, что Бог равен ничему. И в определенном смысле это правильное уравнение; ибо Бог, несомненно, является не-вещью. По выражению Иоанна Скота Эриугены, Бог есть «нечто», Бог есть Это. Иными словами, Основу можно определить, как существующую «там», но нельзя определить как нечто, обладающее какими-либо качествами. Это означает не только то, что, как и все, приобретенные логическим путем, отрывочные знания об Основе находятся далеко или даже очень далеко от реальности непосредственного восприятия. Это значит, что в силу самой природы нашего языка и стандартного образа нашего мышления, эти познания должны быть парадоксальными.
Доктрина Внутреннего Света пронизывает все вероисповедания. Что же за свет видят внутри собственного духа блаженные и святые? Как узреть его? В виде чего он приходит? Кому дано узнать его? Христиане полагают, что Божественный Свет есть Христос внутри человеческой души или же — Божественное Слово. У Уильяма Пенна, блестящего стилиста квакеров, нахожу:
Есть нечто более близкое нам, чем священные писания, а именно — Слово в сердце, из которого и вы¬шли все священные писания.
Платон полагал, что вечного божественного света больше всего содержится в добродетели мудрости. Но путь к духовной истине вряд ли пролегает через знание; поскольку божественное надмирно, земной мудрости мало для добродетели, тем меньше — для богопознания. Поэзия непередаваема прозой, музыка — немузыкальными средствами, Бог — средствами земными.
На пути истины находятся те, кто познал Бога посредством божественного, познал Свет посредством света.
Средства богопознания — самое сложное в теологии и религиозной практике. Если несовершенно наше знание вещей, что говорить о знании сущностей? Путь к Богу бесконечен. Самый опасный из путей, начертанный еще древними, в частности Аристотелем, — вера в вечность и неистребимость (абсолютность) религиозных истин. Если даже наши знания о вещах релятивны, парадигмальны, историчны, то Абсолютная Истина о Боге, Вечная Теософия — свидетельства только тоталитарного склада мышления таких людей, как Аристотель.
Мне кажется, дискурс, аналитическое мышление, рациональный подход, универсализм неприемлемы к богопознанию, если последнее вообще возможно. Бог интуитивен, спонтанен, абсурден, надмирен — логика, силлогизмы, диалектика пасуют пред Ним. Верхние слои психики являются препятствием на пути к подлинной духовности, лежащей на дне души, там, где хаос духа еще не отделен от хаоса натуры.
Ритуалы, церемонии, таинства, литургии, церковные действа, все иные атрибуты коллективного поклонения отклоняют верующего от персональных духовных упражнений, от самой религиозной идеи «начни с себя», от того, что называется дао — персонального пути к Богу. Святой Франциск Сальский говорил:
Повсеместно я слышу речи о совершенстве; но я вижу, что только очень немногие люди достигли его. И у каждого есть свое представление о совершенстве. Один человек думает, что совершенство заключается в покрое его одежды, другой — в посте, третий — в раздаче милостыни, или в частом посещении Святынь, в медитации, в каком-то особом даре созерцания, или в экстраординарных способностях; но все они, с моей точки зрения, ошибаются, потому что путают средства или результаты с целью и причиной. Что касается меня, то единственное известное мне совершенство — это искренняя любовь к Богу и умение полюбить ближнего своего как себя самого. Любовь к ближнему — это единственная добродетель, которая по-настоящему единит нас с Богом и людьми. Подобное единение и является нашей главной целью, а все остальное — просто иллюзия.
Но любовь к Богу или ближнему — это просто слова, если не наполнить понятия действием, результатом. Но поскольку любовь духовна, то действием и результатом является работа духа, духовное упражнение, духовная потребность. У человека есть железы, физиологически подпитывающие сексуальную любовь соками, бродящими в теле, но, пожалуй, нет секреции красоты или божественности. Тем более, их надо развивать.
Я не думаю, что упражнения духа исключительно связаны с аскетизмом, медитацией или молитвой. Конечно, квиетизм в какой-то мере необходим, но, в моем понимании, время Игнатия Лойолы, Беды Фроста или Эльфрида Тилльярда прошло. Нам необходимо не «уметь молиться про себя», но использовать все наличные средства для поддержания духа в порядке. Конечно, надо уметь молиться, но не менее важно уметь любить, понимать красоту, ценить природу, наслаждаться общением с духовно близкими людьми. Можно доводить себя до экзальтации, слышать «голоса свыше», ощущать приливы крови или повышение температуры тела, как Филипп Нери или Екатерина Сиенская, но «состояние безобразности», прострации или видений не представляется мне идеалом духовного подъема. Конечно, пособия по духовным упражнениям необходимы, конечно, существует множество состояний духовного самоуглубления, но каждый должен искать свой путь к одухотворению. Как мне кажется, заниматься духовными упражнениями «по инструкции» несовместимо с духовностью.
Из  О б л а к а  н е з н а н и я:
Что же еще сказать? Сколько бы ты не переживал по поводу своих грехов и по поводу страданий Христа, и сколько бы ты не думал о радостях рая, что тебе это даст? Если ты думаешь обо всем этом, то, разумеется, это принесет тебе много пользы, много выгоды, много благ. Но все это ничто по сравнению со всплеском слепой любви, которая обходится безо всех этих мыслей. Все лучшее в Святой Деве обходится без этих мыслей. Те, кому не дано не думать, получают лишь ничтожную выгоду, ибо отсутствие этих мыслей не только уничтожает основу и корень греха, но и развивает добродетели. Ибо, если это состояние будет действительно достигнуто, то все добродетели будут идеально поняты, прочувствованы и осознаны в нем, не будучи замутненными никакими твоими желаниями. Сколько бы добродетелей человек ни приобрел не входя в это состояние, все они будут содержать примесь его корыстных желаний и потому будут несовершенны. Ибо добродетель есть не что иное, как чистая и бескорыстная любовь к Богу.
О. Хаксли:
Подытожить обсуждение этого вопроса мы можем сентенцией Экхарта. «Ибо тот, кто каким-то образом ищет Бога, схватывает устоявшийся образ, но Бог, сокрытый за этим образом, от него ускользает». В данной сентенции ключевым словом является «устоявшийся». Бога можно искать в непостоянной форме, которая изначально считается простым символом реальности, символом, который рано или поздно должен быть отброшен во имя того, что он символизирует. Искать Его в устоявшемся образе — который «устоялся» потому, что считается образом истинным реальности — значит стать жертвой иллюзии и впасть в идолопоклонничество.
Франциск Ассизский сформулировал формулу познания Бога следующим образом: Noverim me, noverim Te — познание себя, ведущее к недовольству собой, — вот условие обретения Бога и любви к Нему. Духовные упражнения, ведущие к самопознанию, приводят к познанию Господа. Ибо приближающаяся к Богу душа должна прежде всего знать, чем она является (в этом снова-таки выражается принцип «начни с себя»).
Если индивидуум произносит про себя или вслух молитву, которой он, так сказать, нравственно недостоин, то он просто врет: и последствиями этой лжи являются неверные представления о Боге, идолопоклонническое отношение к своим частным и нереалистичным фантазиям, а также (в силу отсутствия порожденного самопознанием смирения) духовная гордыня.
Та же идея у М. Экхарта и Финелона: «лишь за чистой природой своей следуй и не ищи в другой обители»; «не ищи Бога в вещах совершенно недоступных, Он находится рядом, в ваших повседневных заботах».
Необходимость систематичности духовных поисков отмечают Блаженный Августин и Сан Хуан де ла Крус:
Если ты скажешь: «Достаточно, я уже достиг совершенства», то все пропало. Ибо задача совершенства и состоит в том, чтобы заставить человека почувствовать свое несовершенство.
Тот, кто прерывает ход своих духовных упражнений и молитвы, подобен человеку, позволяющему птице выпорхнуть у него из рук; вряд ли он поймает ее снова.
Обрести духовность — труднейшая из задач человека. Ни образование, ни воспитание, ни хождение в церковь, ни чтение Книги не гарантируют повышения духовности. Духовность требует колоссальных персональных усилий, постоянной внутренней дисциплины, бесконечной и ничем не удовлетворяемой духовной жажды. Если смысл существования человека на Земле — повышение духовности, то каждое действие, каждый поступок зрелого человека должны соизмеряться с высшими человеческими ценностями. Укреплять духовность — равняться на Иисуса Христа, этот недосягаемый предел человечности и духовной силы. Главный пример Христа — принятие зла мира на себя. Пока каждый не осознает, что все в мире начинается с него, что переделывать мир необходимо с себя самого, человек не имеет права назвать себя разумным, тем более — духовным. Главное деяние человека в мире — правильный выбор, это деяние растягивается на всю жизнь, включает каждое ее мгновение.
БОЙТЕСЬ НЕ БОГА! ОН МИЛОСЕРДЕН И ТЕРПЕЛИВ! БОЙТЕСЬ СЕБЯ И СВОИХ ДЕЯНИЙ, ИБО И РАЙ, И АД В ВАС САМИХ.
Фома Кемпийский полагал, что путь человека к созерцанию лежит через нравственные добродетели, что именно последние обуздывают страсти и устраняют отвлекающие факторы. Обрести истину можно через созерцание, а созерцание начинается с милосердия и терпения. Кстати, в буддизме, веданте праведность тоже считается предпосылкой для подготовки разума к созерцанию. Потому-то созерцателей так мало, что мало истинно смиренных душ («Подражание Христу»).
Сан Хуан де ла Крус:
Бог не закрепил столь возвышенное призвание (мистическое созерцание) за какими-то конкретными душами; напротив, Он хочет, чтобы все могли объять его. Но Он видит, что только очень немногие позволяют ему совершить для них столь тонкую работу. Многие, когда Он посылает им испытания, горбятся под их тяжестью и, вместо того, чтобы терпеливо принимать их, отказываются выносить тяготы и лишения.
Я полагаю, что индивидуальная работа души действительно требует обособленности и сосредоточенности, но это не означает, что созерцательность противостоит активности. У того же Аквината нахожу:
Те, кто более приспособлен к активной жизни, могут готовить себя к созерцанию в процессе своей активной деятельности, а те, кто более приспособлен к созерцательной жизни, могут заняться активной деятельностью, чтобы еще больше развить свою способность к созерцанию.
Деяние, дополняет Фома, должно быть дополнением к молитве, а не противоположностью к ней. Молитва без деяния не делает человека благочестивым.
Рейсбрук:
В процессе созерцания Бог поднимает нас к Себе и тогда мы должны полностью принадлежать Ему; но потом Дух Божий низвергает нас, чтобы мы могли поупражняться в любви и добрых делах.
О. Хаксли:
Мы должны черпать добро из вечности, чтобы обрести способность творить добро во времени. Но почерпнуть добро из вечности можно только в том случае, если посвятить хотя бы небольшую часть нашего времени молчаливому ожиданию его появления. Это значит, что жизнь, в которой духовная «прибыль» должна соответствовать нравственным «затратам», должна быть жизнью, в которой активная деятельность сменяется покоем, речь — напряженным молчанием. Otium sanctum: quaerit caritas veritatis; negotium justum suscipit necessetitas cariatis. (Любовь к Истине требует святого безделия; потребность в этой любви порождает праведные деяния).
Иными словами, любовь может быть только действенной. Духовные упражнения должны иметь своим результатом труд любви. То, что человек приобретает в процессе созерцания, он изливает в любви, — говорит М. Экхарт.
Блаженный Августин:
Представьте себе Бога, обращающегося к вам со следующими словами: «Сын мой, почему ты каждый день молишься, преклоняешь колени, даже бьешь лбом о землю, более того, иногда даже проливаешь слезы и просишь меня: «Отче мой, Боже мой, дай мне богатства!». Положим, я дал его тебе, и вот воображаешь себя очень значительной личностью, ты воображаешь, что получил нечто весьма ценное. Ибо ты попросил и ты получил. Но богатство должно быть использовано во благо. Когда у тебя его не было, ты был скромен; сейчас, когда ты разбогател, ты презираешь бедных. Что же это за благо, которое делает тебя только хуже? Ты становишься хуже потому, что уже был плохим. И ты не знал, что богатство сделает тебя хуже; поэтому ты и просил его у Меня. Я дал его тебе и доказал, кто ты есть на самом деле; ты это понял сам и другие тоже поняли! Проси у Меня нечто большее, проси у меня нечто лучшее. Проси у Меня духовные вещи. Проси Меня, чтобы Я дал тебе Себя».
Молитва необходима человеку, но необходимо созреть для молитвы. Можно молиться за победу на поле брани, за финансовую удачу, можно замаливать грехи, но, мне представляется, поиск Бога и благодарность за обретение Его в себе — главные ценности молитвы.
Святой Ансельм:
Эй же ныне и Ты, Господи Боже мой, научи сердце мое, где и как да ищет Тебя, где и как найдет Тебя. Господи, если Ты не здесь, где найду Тебя, отсутствующего? Если же Ты всюду, почему я не вижу тебя присутствующего? Но истинно обитаешь Ты в «свете неприступном». А где свет неприступный? Или как подступиться мне к свету неприступному? Или кто проведет и введет меня в него, чтобы я увидел Тебя в нем? И потом, в каких знаках, в каком обличии мне искать Тебя? Я никогда не видел Тебя. Господи Боже мой, не знаю лица твоего. Что делать, Господи всевышний, что делать этому дальнему Твоему изгнаннику? Что делать рабу Твоему, томящемуся от любви к тебе и далеко заброшенному от лица твоего? Пыхтит от усердия видеть Тебя, и вот отсутствует лицо Твое. Приступить к Тебе желает, и неприступна обитель Твоя. Найти Тебя страждет и не ведает места Твоего. Господи, Ты Бог и Ты Господь мой — а я ни разу не видел Тебя. Ты создал меня и воссоздал, и все добро, какое есть у меня, Ты вручил мне — а я так и не знаю Тебя. В конце концов, я и создан был для того, чтобы видеть тебя, — и все никак не исполню то, зачем был создан.
Жажда Бога, обретение Его в себе, смирение пред Господом — все это можно назвать благочестием, а можно — любовью, жаждой приобщения к надмирному, внебытийному, темному, лежащему по ту сторону Бытия.
Степень бессмертия — мера одухотворения. Как там у Бенджамина Вичкота? — «Хорошие люди делают духовной свою плоть; плохие люди делают плотской свою душу». Нельзя давать душе зарастать шерстью, нельзя всецело сосредотачиваться на материи.
Согласно протестантской концепции люди рождаются богоизбранными или богоотверженными, их души навсегда привязаны к раю или аду. Мне кажется, между раем и адом существуют все переходные ступени, но пройти по ним можно лишь в этой жизни. Смерть — только жатва...
Восточные теологи не верят в вечное проклятие; по их мнению душа проходит только через чистилище, а затем ей предоставляется бесконечное число шансов дойти до главной цели не только человека, но и всего сотворенного мира — до полного воссоединения с Основой всеобщего бытия.
Все это происходит в земном мире, все это обеспечивает нам свобода нашей воли. Там от нас уже ничего не зависит, ибо все уже сотворено нами здесь. Там мы всецело зависим от не нашей свободы...
Человеческие существа отличаются друг от друга и размерами по вертикали и горизонтали, и физическими данными, и темпераментом, и уровнем способностей, и врожденной добротой. Почему? По каким причинам и во имя чего? «Учитель, кто виноват в том, что этот человек родился слепым — он сам или его родители?». Иисус ответил: «Ни родители этого человека, ни он сам, не согрешили. Просто работа Божья должна была проявиться в нем».
Работа Божья в человеке — это и есть движение духа в нас. Гомер и Мильтон были слепцами, Одиссей и Кромвель — зрячими... Наша карма, наша судьба, наш путь, может быть, предопределены (Богом, генетикой, степенью ответственности рода), но многое оставлено все-таки нам. Бессмертие — то, что зарабатываешь каждым мгновением столь краткосрочной жизни...
Религиозное восприятие, религиозное познание мира, в чем-то подобное сну, галлюцинации, видению, фантазии, есть свойства человеческого восприятия. Это так называемое шестое чувство, соответствующее иррациональной компоненте бытия.
С о н  в  л е т н ю ю  н о ч ь  Шекспира, С и н я я  п т и ц а Метерлинка, П о м и н к и  п о  Ф и н н е г а н у  Джойса, легенда о Прометее, миф о Христе, религиозная и модернистская музыка — все это осколки наших представлений о мире. Поэзия — дочь религии. И — музыка. И — другие искусства.
Религиозное познание специфично, его предмет — абсолютное, целое, а оно непостижимо частными методами. Только абсолют может объять Абсолют. А это — путь трансценденции. Мистика — таков метод религии.
Человек отчужден, и это отчуждение гораздо глубже, чем считал его первооткрыватель. Он отчужден не только от мира, но и от себя: отсюда разорванность сознания. Цель религиозного познания — преодолеть отчуждение посредством благодати, путем слияния с божеством. Дело не в поклонении — это низшая форма — дело в причастности Ему.
«Воззревши на небо в его целости, он заявляет, что единое — вот что такое Бог». Путь науки идет от частного к целому — рационально. Путь религии идет от общего к частному — трансцендентно. Это не противоположности, это два разных подхода к мультиверсуму.
В известном смысле вера универсальней знания, ибо не гнушается тех сторон бытия, которые знание отвергает как неприемлемые для рационализма. Вера — универсальный социоморфизм. И в этом смысле Полани вдвойне прав: знание — тоже вера.
Есть вера и есть желание верить. Их различие проницательно раскрыл Достоевский. Сильные люди, говорит один из его героев, выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми. Преклоняться перед Богом не так обидно. Именно из таких выходят горячо верующие, — вернее сказать, горячо желающие верить, но желание это принимающие за веру. Из этаких особенно часто бывают разочаровывающиеся.
Вера не должна быть гордой, она должна быть согбенной — читайте Киркегора.
Это относится к науке в такой же мере, как и к религии: гордая вера самонадеянна, а самонадеянность лишена сомнений, а без сомнений знание догматично, следовательно, фанатично, следовательно, нетерпимо к иному, следовательно, не знание вовсе.


Рецензии