Макиавелли из Мальсбери Левиафан

Я зажигаю свет разума.
Т. Гоббс

Шестнадцатый век дряхлел, рождая одного за другим будущих вундеркиндов — величие и славу ХVII века. 5 апреля 1588 года в семье скромного священника и крестьянки появился на свет чудо-ребенок, которому суждено было не только синтезировать мудрость своего времени, но и создать муляж величайшего из чудовищ, ожившего в наши дни. Проявив необыкновенные способности, Томас Гоббс 15 лет поступает в Оксфорд; успев к этому времени сделать стихотворный перевод еврипидовской М е д е и,  позже он переведет Фукидида и других латинских авторов. В возрасте 19 лет он уже бакалавр, читающий лекции по логике и готовящийся к профессуре.
 Как у других вундеркиндов, родившихся от дворняг, у него был единственный путь наверх, и он не преминул им воспользоваться: в свои двадцать лет, имея за плечами Оксфорд, степень бакалавра и возможность академической карьеры, стал наставником юного барона Кавендиша, будущего графа Девонширского. Десятилетиями общаясь с высшими аристократами, он постепенно воспринял не только стиль их жизни, но и их артистизм.
Со своими подопечными Гоббс часто и подолгу живет на континенте, встречается с самыми выдающимися мыслителями и художниками Европы. Его личные дружеские связи и его переписка охватывают две эпохи: Галилей и Гассенди, Мерсенн и Декарт, Чербери и Бэкон, Гарвей и Петти, Коули и Сельден, Пуфендорф и Гундлинг, Эйтон и Бен Джонсон, Вельтгюйзен и Локк. Бэкону Гоббс помогает в подготовке латинского издания  О п ы т о в, в Париже он входит в кружок Мерсенна, во Флоренции знакомится с Галилеем, пишет свои В о з р а ж е н и я  к  р а з м ы ш л е н и я м  Декарта, охлаждающие их личные отношения, Гассенди и Мерсенн в своих письмах к Сорбьеру дают самую высокую оценку талантам автора  Г р а ж д а н и н а.
На мировидение Гоббса большое влияние оказывает встреча с Галилеем и особенно знакомство с  Н а ч а л а м и   Эвклида. Его покоряет логика геометрических доказательств, наталкивающая на идею применения аналогичного метода в философии, этике и политических науках. Хотя и не столь последовательно и виртуозно как Спиноза, но зато с еще большей фантазией он пользуется методом философско-политической геометрии и добивается огромных успехов во внушении самому себе непогрешимости найденного метода. С тех пор фикция последовательной стройности и иллюзия логичности и доказательности лягут в основу новой мифологии, выдаваемой за науку.
Нельзя сказать, что Гоббс был непоследователен по натуре — скорее наоборот: он был весьма последователен в достижении личных целей, а это требовало невероятной изворотливости. К тому же обстоятельства эпохи все время держали его в зазоре политической вражды. Боясь ошибиться, примкнув не к тем, страшась упустить свое, он метался между индепендентами и роялистами, меняя убеждения сообразно обстоятельствам. Но в смутное время это не лучшая из политик, и ему приходилось при каждом переходе из лагеря в лагерь вымарывать из своих книг приметы вчерашних симпатий, меняя их на противоположные. Возможно, с этим связана широковещательная версия его поведения, согласно которой Гоббс был из робкого десятка: он не был предназначен к роли борца за свои взгляды и убеждения. Диссидент роялистов, он стал диссидентом революционеров, и только виртуозность лавирования позволила ему удержаться наплаву. Собственно, основная идея  Л е в и а ф а н а — обоснование законности существующей сегодняшней власти, то есть в момент написания — власти Кромвеля. Не удивительно, что революция не только простила вчерашнего роялиста и эмигранта, но сам Кромвель покровительствовал своему теоретику и даже предложил ему пост статс-секретаря. Но после Л е в и а ф а н а Гоббсу, уже в эмиграции подорвавшему отношения с роялистами, трудно было приспособиться к реставрации. Несмотря на добрые личные отношения, связывающие Карла II со своим учителем математики, Гоббсу не раз намекали на его симпатии к лорду-протектору и ставили в упрек призывы к повиновению бунтовщикам. Лишь изощренная защита, перелицовка собственных сочинений и щедрые заверения в любви к восстановленной монархии, усиленные требованиями наказать ее противников, привели к его частичной реабилитации. Если  Л е в и а ф а н  играл наруку Кромвелю, то после реставрации Гоббс пишет Б е г е м о т а, своего рода историю гражданской войны в Англии — книгу, в которой еще раз выпячивает свои роялистские симпатии и противопоставляет силе и мудрости государства (Левиафана) тупость и безмозглость другого чудовища — революции *.
Любопытно: как наши — большие поклонники его материализма — относились к его непоследовательности? — С пониманием!
Необходимо учитывать, что Гоббсово учение о государстве утверждало законность всякой существующей власти и обязывало подчиняться ей независимо от того, в какой конкретной форме эта власть была воплощена. Так что автору Л е в и а ф а н а не приходилось кривить душой, когда он в первом издании своей книги требовал признания республики, а во втором — заявлял о своей верности реставрированной монархии.
Гоббс был, пожалуй, самым выдающимся английским философом, но всегда уклонялся от политической борьбы. В его произведениях особенно ясно выступает противоречие между желанием сказать правду и стремлением смягчить вытекающие из нее выводы так, чтобы не стать мишенью для нападок со стороны властей. Эта излюбленная тактика передовых интеллигентов таит в себе особый риск — она может вызвать недовольство всех спорящих сторон. В основных вопросах философии Гоббс был материалистом и считал, что мир состоит из частиц, находящихся в движении. Он, конечно, заявлял о своей вере, но без пыла, с которым он излагает основные идеи Л е в и а ф а н а.
Философия Гоббса была слишком радикальна для Стюартов, хотя Карл II, религией которого было поклонение своим любовницам, относился к нему дружественно и часто приглашал ко двору. Но в период его пребывания в Париже атмосфера среди эмигрантов слишком накалилась, и Гоббса потянуло домой. Выяснилось, что быть еретиком при Кромвеле безопаснее, чем среди озлобленных роялистов, хотя для победивших революционеров та страшная смесь монархизма и скептицизма, которая отражалась в его философии, казалась на редкость отвратительной. Кроме того, Гоббс причинял всем немало беспокойства тем, что умел очень верно объяснить человеческие побуждения и чересчур откровенно толковать о них в своих трудах.
Однако риск, которому Гоббс подвергался на протяжении своей девяностолетней жизни, никогда не причинял ему реального ущерба, и он дожил до глубокой старости как всеми уважаемый человек, с которым каждый рад бы был, но не мог поспорить.
Гоббс принадлежал к числу людей, умевших очень ловко избегать опасностей.
Долгая жизнь позволила ему завершить все свои планы, в том числе философскую трилогию, книгу о истории церкви, автобиографию. Он, в 14 лет начавший с перевода еврипидовской М е д е и, кончил  О д и с с е е й  и  И л и а д о й.
Гоббс умер на 92 году жизни, почти до последних дней занимаясь интенсивной литературной работой. Он похоронен в Гардвиге в семейном склепе Кавендишей. Эпитафия, высеченная на мраморной плите, гласит: Vir probus et fama eruditionis domi foris q. bene cognitus *.

*     *     *
Целью позитивистской философии Гоббса было — в духе времени — превратить философию в строгое научное знание. Наука для него  — умозрительная теория, знание — достоверность фактов. То и другое — учения о теле, ибо ничего другого в мире не существует. Мир телесен, бестелесного не существует. Вселенная — совокупность протяженных тел, не знающих иных свойств, кроме движения и притяжения.
Гоббс номиналист. Реально существуют лишь единичные вещи, все остальное, включая материю, — свойства сознания, воображаемые образы, не имеющие реальных прототипов.
Его знание прагматично: на первом месте — польза, выгода, успех, умножение жизненных благ. И еще: знание — причина добра, инструмент общественного благоденствия. Незнание — причина зла, насилия, войн.
Саму философию он подразделяет на философию природы и философию государства, на изучение природных тел и политических, созданных людьми. Чтобы изучить государственное тело, вначале надо познать тело человеческое: этим занимается философия морали или этика, предваряющая философию политики.
Хотя Гоббс и предпринимал робкие попытки соединить умозрение и чувственное познание, то есть Декарта и Бэкона, сам он испытывал несомненный пиетет к силлогистике, восходящей к схоластике.
Как мышление у Гоббса не что иное, как чисто внешняя, механическая операция счисления, так и природа для него предмет не как живое существо, но как мертвый объект. Потому его философия природы не философия, но учение о телах и движениях.
Это не помешало ему предвосхитить вещь саму по себе, объявив познаваемыми только предметы, производимые нашим разумом.
Отказываясь от бэконовских «форм», Гоббс придает значение только материальным и действующим причинам, толкуя философию как познание причинно-следственных связей в существующем мире средствами разума:
Философия есть познание, достигаемое посредством правильного рассуждения и объясняющее действия, или явления, из известных нам причин, или производящих оснований, и, наоборот, возможные производящие основания — из известных нам действий.
Возможно, это уникальный в философии случай, когда ее предметом оказывается тело, а сама философия — учением о теле:
Предметом философии, или материей, о которой она трактует, является всякое тело, возникновение которого мы можем постичь посредством научных понятий и которое мы можем в каком-либо отношении сравнивать с другими телами, иначе говоря, всякое тело, в котором происходит соединение и разделение, т.е. всякое тело, происхождение и свойства которого могут быть познаны нами.
Фактически под философией Гоббс понимает науку и содержащиеся в ней теоретические утверждения, описывающие природу вещей. Он разделяет теорию (всеобщие положения) и знание (достоверные факты), считая теорию математическим обобщением фактов знания. В отличие от Бэкона, он высоко ценит арифметику и особенно геометрию за их универсальность и «научность». Гоббс испытывает несомненный пиетет к силлогизму, считая логику главным средством познания причин и способа возникновения вещей.
Человековедение Гоббса механистично: подобно тому, как переваривание пищи сводится к перемешиванию, размягчению, проталкиванию и т. д., а движение сердца и циркуляция крови определяются «какими-то бесконечно малыми и потому невидимыми частицами», подобно этому влечения и отвращения, удовольствия и неудовольствия обусловлены исключительно предметами, действующими на органы чувств, то есть имеют ту же природу, что и ощущения.. Все человеческие чувства — только движения: влечение — к объекту, его вызвавшему, отвращение — от объекта в противоположную сторону, то есть удаление. Наслаждение — это обретение желаемой вещи, страдание — ее утрата. Так же обстоит дело с добром и злом: «Все вещи, являющиеся предметом влечения, обозначаются нами ввиду этого обстоятельства общим именем добро, или благо; все же вещи, которых мы избегаем, обозначаются, как зло»; «Всякий человек называет добром то, что ему нравится или доставляет удовольствие, и злом то, что ему не нравится». Аналогичным образом — в духе гедонизма и эвдемонизма — счастье есть «непрерывное удовольствие» или «постоянная удача».
Этика Гоббса релятивна: «...природа добра и зла зависит от совокупности условий, имеющихся в данный момент». Разная мораль не только у разных людей, но и у одного и того же человека в разное время: «...в одно время он хвалит, т. е. называет добром то, что в другое время он хулит и называет злом». Главная причина споров и распрей между людьми — различия в понимании зла и добра.
Величайшее благо для человека — самосохранение, величайшее зло — смерть и страдания. Все люди хотят себе добра и поэтому стремятся к могуществу и богатству и стремятся избежать бедности. Мудрость — добро, ибо способствует благу, невежество — зло, ибо отвращает от него. Наука и знание — благо, пища духа, имеющая то же значение для ума, что пища для тела. «Разница заключается, однако, в том, что тело может насытиться пищей, между тем как дух никогда не может удовлетвориться знанием». Но приобретение знаний не самоцель: знание необходимо потому, что оно — сила, с его помощью «можно воздействовать на материальный мир».
Гоббс — эгалитарист: природа сделала людей равными в отношении как физических, так и умственных потенций. Способности зависят лишь от образа жизни людей и в меньшей мере — от темперамента. Их развитие чуть ли не всецело определяется воспитанием и воспитателями. Цель воспитания — доброта нравов; добрые нравы — те, которые лучше служат интересам государства и помогают ему сохраниться.
Гоббс полностью отвергает свободу воли, считая последнюю конечным актом мысли, обдумывания: «...наши желания вытекают из наших мнений точно так же, как наши действия — из наших желаний». Человек несвободен, ибо разумен, свобода — это необходимость, «каждое добровольное действие является вынужденным»: «...сама воля обусловлена другими, не зависящими от нее вещами... все добровольные действия обусловлены необходимыми причинами и являются вынужденными».
Гоббс отождествлял необходимость и причинность, сводя первую ко второй. Мир полностью лишен какой-либо случайности и в нем все предопределено: «Всякое событие, каким бы случайным оно ни казалось, и всякий поступок, каким бы добровольным он ни был, происходит с необходимостью...».
Огромное внимание Гоббс уделял языку, считая речь источником ошибок и заблуждений. Опасность представляет собой не только проповедование ложных идей, но и злоупотребление неправильными дефинициями — неправильным определением имен. Язык представляет собой систему определенных знаков и «свет человеческого ума — это вразумительные слова, однако предварительно очищенные от всякой двусмысленности точными дефинициями».
Гоббс — один из отцов лингвистической философии. В противоположность Картезию, считающему фундаментом знания интуитивные самоочевидности, Гоббс признает лишь дефиниции — правильные определения имен. Неправильные определения или отсутствие определений — главный источник злоупотреблений, из которых происходят все ложные или бессмысленные учения. Дефиниции — исходный материал для знания. Вполне в духе Витгенштейна он требует семантической проверки и исправления дефиниций прежних авторов, невзирая на авторитеты.
Истина Гоббса человечна, он подчеркивает, что она «может быть лишь в том, что высказано, а не в самих вещах», что «истина — свойство не вещей, а суждений о них». Где нет человека, речи, там нет ни истины, ни лжи. Истина — субъективна, она — свойство сознания. Истина личностна и создается людьми: «...первые истины были произвольно созданы теми, кто впервые дал имена вещам, или теми, кто получил эти имена от изобретших их людей». Лишь необходимые истины сохраняются во все времена, все остальные — относительны и подлежат изменениям. Практика не есть критерий истины — только сам ум.

*     *     *
Человековедение Гоббса сухо и механистично, оно предельно удалено от экзистенциального. Человек для него все что угодно — физическое тело, атом государства, сосуд, субстанция, движение пищи и крови, — но не личность, не дух, не мышление. Даже эмоции и переживания омертвлены предметностью, даже физиология механична: чистое движение; даже душа материальна. Возражая Декарту, он так и говорит: человек — вещь, мысль — материя.
Так как мы не можем отделить мышление от мыслящей материи, то предположение о материальности мыслящей субстанции кажется мне более правильным.
Впрочем, в антропологии он реалист. Люди от природы склонны к жадности, жестокости, страху, гневу, другим животным страстям, они эгоистичны, честолюбивы, корыстны, безрассудны, тщеславны: злы по своей сущности. В естественном состоянии они ведут войну — все против всех. Каждый — враг каждого и в достижении своих целей беспощаден.
Взаимное недоверие, считает Гоббс, возникает из-за равенства притязаний. Хотя с первого взгляда люди различаются силой и умом, в целом отличия одного от другого не столь велики, чтобы давать право на особые преимущества. Из-за равенства способностей возникает равенство надежд. А поскольку есть много вещей, которыми нельзя обладать одновременно, люди становятся врагами друг друга.
В естественном состоянии существует естественное право, в соответствии с которым каждый волен делать все, что ему угодно и против кого угодно. Естественное право и естественное состояние, вопреки грядущему Руссо, не гарантируют ни плодов собственного труда, ни личной безопасности. В обществе царят произвол и насилие, а жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна.
Все отрицания необходимы Гоббсу для одного утверждения: необходимо заменить естественное право естественным законом, ограничивающим все негативные проявления человеческой природы. А поскольку закон возможен лишь в государстве, то да здравствует Левиафан!
Человековедение Гоббса с формулой «человек зол и эгоистичен» слишком ригористично, чтобы быть истинным, и уже Шефтсбери подметил это; первичная структура человеческих побуждений куда более сложна, зло — злом, но оно прекрасно уживается с моральными побуждениями к добру, с желанием гармонии, с чувством красоты, с состраданием и альтруизмом.
В конечном итоге, путем серии умозаключений Гоббс приходит к «золотому правилу» этики, тождественному евангельской формуле: не делай другому того, чего ты не желал, чтобы делали тебе.
Но золотая середина не уберегла Гоббса от  Л е в и а ф а н а.

ЛЕВИАФАН

Левиафан — это библейское чудовище, о котором в книге Иова говорится, что на свете нет ничего сильнее его.
Государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты.
Т. Гоббс

Почему — Левиафан? Что подсознательно толкало Гоббса к этатизму и стейтизму — к восторженной апологии тоталитарного государства? К апологии, приведшей к фашизму  и коммунизму?
Макиавелли одним из первых провозгласил примат государства над человеком и в лице Гоббса нашел самого горячего последователя. Раз человек человеку бешеный волк, то единственная сила, способная удержать его от нападения — страх, следовательно, абсолютная власть. Ей мы обязаны своим миром и своей защитой. Государство,  Левиафан спасает нас от нас самих.
Если даже преувеличить страх Гоббса перед политической нестабильностью — повод, кстати, вполне достаточный для человека, мучительно пережившего необходимость выбора, — то можно ли объяснить все крайности его апологии Левиафана? Безответственность, безотчетность и абсолютность власти? Беспрекословность подчинения и послушания граждан? Бесправие народа? Цензуру? Отсутствие каких бы то ни было проявлений демократии? Или он и вправду считал, что действия диктатора или государя не могут быть несправедливыми, что бы они ни творили в отношении граждан? Или «такое было время»?
Из чего бы ни исходил Гоббс в пламенной защите этатизма — из страха новых смут, из защиты интересов мира, из охраны спокойствия граждан, из ликвидации возможности выбора как такового, — мы не можем забывать ни его целей — обоснования законности существующей власти (Кромвеля — в кромвелевское время, Стюартов — в роялистское), ни свойственной ему восторженности в отношении единомыслия и подчинения.
Гроцианские идеи естественного права соединены в  Л е в и а ф а н е  со взглядами Макиавелли и Гвиччардини о праве силы. Право — это сила, учили они. Государство и власть — сила во благо. Сторонник диктатуры или абсолютизма, Гоббс считал недопустимым передавать власть парламентам. Ибо парламент — это многообразие мнений, следовательно, партии, следовательно, восстания и гражданские войны.
Там, где власть издавать законы передана подобным собраниям, законы неустойчивы и меняются не в связи с изменением обстоятельств или изменением состояния умов, но из-за того, что сегодня в собрании большинство состоит из одной, а завтра — из другой партии.
И так во всем: строгая цензура, право государства запрещать любые учения, особенно пропагандирующие ограничения верховной власти, никакого разделения властей. Причину религиозной войны в Англии Гоббс видел в разделении власти. Власть же должна быть единой и неделимой, она не подлежит контролю или суду, она выше закона, ибо все законы устанавливаются ею. Власть должна быть единоличной и неподсудной. Демократия неприемлема, ибо решение принимает некомпетентное большинство, что резко увеличивает вероятность ошибки. Слабость демократии — в непостоянстве массы и в нестабильности закона. Гоббс предлагал распустить и запретить партии — этот источник смут и внутригосударственной борьбы.
Вполне возможно, все, что предлагал Гоббс, было приемлемо для его времени, для неразвитой культуры, для стабильности, но ирония истории состоит в том, что из многочисленных предтеч тоталитаризма  Л е в и а ф а н  с его абсолютным господством над телом и душой подданнных, искоренением «вредных» идей и полной централизацией наиболее близок к вариантам, осуществленным в наши дни. Даже не проводя параллелей между Гоббсом и Марксом, как умозрительными теоретиками, можно сказать, что практика сделала нацистов и большевиков кульминацией гоббсовского течения в политике. Не стоит обвинять его в политическом аморализме, но никуда не деться от того факта, что из Левиафана — пусть с оговорками — вышли III и IV рейхи, две империи зла.
Л е в и а ф а н  относится к числу тех книг, которые, разоблачая одни иллюзии, порождают другие. Люди, говорит автор, эгоисты, но при этом жаждут мира для всех. Единственный путь к миру — это подчинение какому-нибудь абсолютному авторитету. Следовательно, необходима твердая власть, жесткая вертикаль власти. Отсюда следует, что власть, считавшаяся даром небес, на деле есть спасение от разбоя и анархии.
Но если люди создали государство для своей защиты и безопасности, то зачем им ввергать себя в весьма вероятный — с учетом все тех же человеческих качеств — произвол, полностью передоверяя свои права власти и позволяя ей «безнаказанно делать все, что ей угодно»? Разве из тезиса «верховная власть не столь пагубна, как отсутствие ее» следует абсолютная, ничем не ограниченная власть, предписывающая каждому его место, действие, собственность, благо? Разве с целью избежать раздора и смут обязательно отказываться от разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную? Разве во имя общественного спокойствия необходимо объявлять любую форму власти до тирании и олигархии включительно благом? Согласно Гоббсу плохой власти — если она абсолютна — вообще не существует. Что это — обстоятельства, ослепленность, наивность?
Наивность — у Гоббса?
Или он сильно преувеличивал насильственность сограждан, для укрощения которой все средства хороши? Или страхи смутного времени действительно полностью заполнили его подсознание? Или?.. Этого третьего «или» я очень боюсь, ибо, если опасения справедливы, то за этими тремя буквами скрываемся мы, уже жившие в нем, как в это не трудно поверить...
Конечно, можно возразить, что он не был тоталитаристом, оставляя-таки гражданам свободу заключения торговых сделок, выбора местожительства, способ воспитания детей и ограждая их от других видов нашей мелочной регламентации, но мог ли мыслящий человек в ХVII веке вообще додуматься до тех уродливых, патологических, граничащих с паранойей ограничений, которые введены в обращение нами?
Согласно его учению, никто не имеет права оказывать сопротивление «мечу государства» в целях защиты другого человека — даже если он невиновен. Снова-таки странно, как вяжется сама мысль о помощи другому с человеческой природой и почему, допуская самозащиту, он лишает права на взаимопомощь даже в случае несправедливости?
Государство — высший судья также и в вопросах нравственных. Оно определяет добро и зло, его моральные установки обязательны. Гоббс вообще лишает гражданина права на самостоятельную мысль, считая, что либеральное мышление опасно для существования государства. В частности, он запрещает чтение книг, восхваляющих Афинскую демократию или Римскую республику.
Считая деньги кровью государства, Гоббс допускает все средства для взимания налогов, вплоть до насилия. В скрытой форме у него присутствует даже идея социализма, во всяком случае — идея опасности концентрации денег в руках немногих, мысль о всеобщей трудовой повинности, доктрина приоритета государства в отношении частной собственности. В случае перенаселения государства Гоббс вполне допускает войну «за жизненное пространство»...
Для него государство мало отличалось от часового механизма, поэтому  Л е в и а ф а н  больше напоминает руководство для часовщиков, чем учение о государстве. Это даже не механицизм, это крайности сверхрационализма.
При всем том вместе с Флорентийским Секретарем Гоббс является одним из основателей политологии, если не в теоретическом, то в практическом ее варианте. Ему принадлежат вполне современные идеи о надклассовости государства, о страхе как основе подчинения государственной власти, о государственном абсолютизме, а также предвидение и довольно подробное описание тоталитаризма. Как это ни печально, но «положения Гоббса и Ларошфуко кажутся сегодня более внушающими доверие, нежели чувства Локка и Джефферсона».
Да, это верно: если  Л е в и а ф а н  чем-то замечателен, то своим реализмом. Трезвомыслие Гоббса привело к разрушению двух иллюзий: будто в правлении можно обойтись мудростью без насилия и что власть может быть эффективной без носителя знания, интеллигенции. Левиафан — это равновесие: силы, консерватизма, воли и рассудка. Но на этом все кончается. Умеренность пионеров бледнеет перед экстремизмом последователей.
И все же я полагаю, что не страхом перед смутой, а глубоким внутренним убеждением двигалось его перо. Почему? — Вот ответ, данный им самим:
"Я считаю, что наличие множества проповедников является большим неудобством, если принять во внимание вред, который произрастает из той свободы"...
Стоп! Слово сказано! Это слово — страх перед множественностью и свободой.
Вот почему — это прямой путь к нам.

*     *     *
Множество, соединенное в одном лице, именуется Государством — civitas. Таково происхождение Левиафана, или, говоря, почтительнее, — этого Смертного Бога.
Т. Гоббс

       Восставшему в гордыне дерзновенной,
Лишенному владений и сынов,
Простертому на стогнах городов,
На гноище поруганной вселенной, —
    Мне — Иову — сказал Господь:
          «Смотри:
Вот царь зверей — всех тварей завершенье, —
Левиафан!
Тебе разверзну зренье,
Чтоб видел ты как вне, так и внутри
Частей его согласное строенье
И славил правду мудрости Моей».
     И вот, как материк, из бездны пенной,
Взмыв Океан, поднялся Зверь Зверей —
Чудовищный, свирепый, многочленный...
В звериных недрах глаз мой различал
Тяжелых жерновов круговращенье,
Вихрь лопастей, мерцание зерцал,
И беглый огнь, и молний излученье.


Рецензии