О целях искусства

Главы из 5 тома 10-томника И.И.Гарина "Мудрость веков". Примечания и цитирования даны в тексте тома.

Перенести интерес с поэта на поэзию — цель, заслуживающая одобрения: поскольку это будет способствовать более справедливой оценке поэзии… Чувство в искусстве безлично. И поэт не может достичь этой безличности, не посвятив себя всецело будущему произведению.
Т. С. Элиот

Сколько эстетик, столько целей. Польза, красота, радость, наслаждение, назидание, утешение, стремление к недосягаемому, ответственность, игра, наркотизация, освобождение, экстаз, высшее состояние...
Цель искусства — ложь, передача красивых небылиц, эпатировал О. Уайльд. А вот Будда Шакьямуни называл искусство верным путем к погибели.
Джон Гарднер считал, что эстетики и художественные методы от употребления тупеют, как кухонные ножи. А поскольку тупость — первейший враг искусства, художник вынужден выискивать новые способы отделения жира от мяса действительности, подхватывая и развивая у предшественников едва видимые намеки — подобно тому как Брамс, Дебюсси, Вагнер до конца проследили развитие тех зародышей, которые наметились у Бетховена, или Дос Пассос и Фолкнер подхватили идеи Джойса и Гертруды Стайн.
Искусство не сила, а средство утешения, считал Т. Манн. Оно есть духовный катарсис от зла. Но, выставляя зло напоказ, презирая его, оно вряд ли способно воспрепятствовать ему, преградить дорогу кровавой бессмыслице.
При всех своих расхождениях Достоевский и Толстой сходились в том, что цель искусства — «оправдывать униженных и всеми отринутых парий общества». Толстой шел дальше: художник должен жертвовать собой ради своих моральных убеждений. Добро искусства множит добро бытия.
Любовь к людям, а не к искусству, — вот подлинное призвание; лишь тот, кто способен на это, может создавать нечто ценное. Pour comprendre les autres, il ne faut qu’aimer *.
Но почему плоды воспитания столь незрелы? Почему риторство, дидактика, назидание рождают не добро, а сопротивление и отвращение? Почему спартанство чревато развратом, а из инженерии человеческих душ получаются винтики для Системы?
Потому что жизнь сложна, а грех сладок. Потому что человек — блазон, а не робот. Потому что мораль — не слова, а дела. К тому же, писала Марина Ивановна Цветаева в  И с к у с с т в е  п р и  с в е т е  с о в е с т и, поэт спасается от преступления, позволяя совершить его своему герою.
Смысл творчества — скрыться под личиной героя. Когда нет сил скрываться, начинается публицистика; «не старайтесь, вам все равно не удастся нарисовать ничего, кроме своего портрета».
На самом деле соотношение между героем произведения и автором гораздо сложнее: автор так же зависит от своего произведения, как произведение от автора.

К.-Г. Юнг:
Органически растущий труд есть судьба автора и определяет его психологию. Не Гёте делает «Фауста», но некий психический компонент «Фауста» делает Гёте.

Великое произведение искусства подобно сновидению, которое при всей своей наглядности никогда не истолковывает себя само и никогда не имеет однозначного толкования. Ни одно сновидение не говорит: «ты должен», или «такова истина»; оно являет образ, как природа выращивает растение, и уже нам предоставлено делать из этого образа свои выводы.
Можно бесконечно ломать копья в спорах о степени персонализации автора в своих героях — это разговор беспредметный. Я не думаю, что необходимо каждый раз назойливо искать прототипы, но я уверен, что если герой не содержит частицы души творца, он мертворожден. Адриан Леверкюн — вовсе не Чайковский, Ницше, Шёнберг, Стравинский, Сезанн, Ван Гог, Врубель, Пикассо, Кафка или гофмановский Крейслер, а частица самого Томаса Манна, — его сомнения, его борьба, его взлеты и падения, его победы, его потери.
Дело не в том, что, описывая отравление мадам Бовари, Флобер ощущал вкус мышьяка во рту настолько реально, что вызывалась рвота, дело в том, что самые зловещие герои, все эти цветы зла, частично взрастают в их отцах-авторах. Это не значит, что они — их отражения. Это значит, говорит Мориак, что они отбросы их души: «они сделаны из того, что мы не признаем в себе и выталкиваем, они представляют отбросы нашей души».
Задолго до Фрейда Дега требовал писать картину с тем же чувством, с каким преступник совершает злодеяние. Фрейдовская идея сублимации насилия в произведении искусства заключает глубокий смысл. Залитые кровью страницы спасают от наслаждения убийством и реального терзания плоти». Умозрительное насилие над плодами собственной фантазии предпочтительней насилия над людьми, которому предшествует повышение давления в атомном котле вожделений. Будь Ленин писателем-модернистом, кто знает, потребовалось бы приносить на закланье Россию...
Художественное творчество в иных случаях — некая атрофия совести, больше скажу, необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн малых сих), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины себя. Единственный способ искусству быть заведомо хорошим — не быть.
Цель искусства, считал Моруа, не только пробуждать человечность, но и дарить людям радость, которую им не дает изведать реальная жизнь. Хорошая мысль! Но искусство ли то, что дарит радость, дает отдохновение, помогает забыться? Чем такое искусство отличается от наркотического средства? Нет, я не отрицаю ни mass media, ни необходимость «дарить радость», но причем здесь искусство?..
Что есть самое высокое, самое вдохновенное творчество, как не игра? Хёйзинга, следуя в русле эстетики Шиллера, построил теорию культуры как забавы, основывающейся на свойствах языка. Да, искусство содержит элемент игры, но сводится ли оно к забаве? Да, игра — вполне серьезный способ познания мира, но может ли быть исследование природы ада жизни только игрой?
Время играть героями и рассказывать истории, видимо, прошло. Во всяком случае — в уважающей себя литературе. В эпоху сюрреализма время персонажей тоже кончилось...
Беккет меняет имя и облик своего героя в пределах одного и того же повествования. Фолкнер нарочно дает одно и то же имя двум различным лицам. Что же касается К. из «Замка», то он довольствуется простым инициалом, он ничем не владеет, у него нет ни семьи, ни собственного лица; может быть, он даже вовсе и не землемер.
Вся история литературы ведет к отказу от повествовательности. Искусство не повторяется, копия убивает искусство. Больше нет времени на истории и персонажи: слишком мало времени, чтобы постичь себя до нажатия кнопки...
Меня — как писателя и читателя — не удовлетворяют известные возможности изображения мира. Всякая возможность годится только единожды. Та или иная модель изображения, использованная впервые, может быть реалистической, во второй раз она же становится маньеристской, нереалистической, хотя по-прежнему называется реалистической.
Однажды открытый метод изображения теряет «со временем» свое значение. Ведь однажды открытый метод не продумывается заново, а используется необдуманно. Метод принимают за природу. [«Безыскусная», «естественная» литература] так же мало естественна, как любая другая.
Всюду ведь видишь, как тот или иной художественный метод в результате многократного применения со временем опускается все ниже и наконец достигает уровня полной автоматизации. Во многих бульварных романах используется техника потока сознания; мириады авторов работают с техникой монтажа.
Когда прием настолько изнашивается, что перестает восприниматься, то его используют на самом низком уровне, он становится манерой. Он становится манерой уже при повторном употреблении. Живой же метод должен ставить с ног на голову все до сих пор известное, должен показывать, что существует еще одна возможность изображения действительности.
Я охотно признаю себя обитателем башни из слоновой кости, ибо полагаю, что ищу методы изображения действительности, которые будут названы реалистическими уже завтра, как раз тогда, когда они перестанут быть таковыми, когда они станут манерой.
Мы любим говорить: ответственность. Но что есть ответственность? Лживые исповеди Руссо, враки типического, идеологические выкрутасы, цинизм соцреализма, ханжество «инженеров человеческих душ» и «буревестников»? А, может быть, ответственность — это слезинка ребенка, боль поруганного, страдание отверженного? Может быть, ответственность — не моральная проповедь Толстого, а подполье Достоевского? Кафка, Музиль, Джойс, Миллер, Голдинг, Рильке, Хандке, Брох, Рот, Вайс, Верфель, Фриш, Дюрренматт — безответственны?
Ответственность — это неограниченность самовыражения, раскрепощенность, незавербованность, абсолютное следование себе. Ответственность — это правда «несчастного сознания», внутренняя дисгармония, душевный разлад, нестерпимость боли, напряженность духа как мощнейшие культуротворческие силы.
Суть искусства — конфликт, неразрешимый конфликт между мечтой и реальностью, представлением о жизни и жизнью, художником и массой.
Искусство не обязательно, его можно променять на сапоги или упразднить, от него можно отречься или превратить его в пропаганду, единственное, чего нельзя, так это учредить свободу и справедливость, растоптав искусство. Искусство есть совесть эпохи, и даже, если ее нет у эпохи, она есть у искусства. Даже варварство, даже вандализм, даже коммунизм не смогли отобрать у искусства его свободу. Хотя варварство не проходит бесследно, хотя последствия его невосполнимы, хотя оно разрушительно для духовности, отобрать у искусства душу оно не способно.
Лишь то искусство — что непредсказуемо. Искусство — сфера реализации человеческой свободы. Несвободное искусство либо примитивно, либо чудовищно, в нашем случае — то и другое одновременно.
Тайна творчества есть тайна свободы. Недаром на фронтоне Телемской обители Рабле написал: «Делай что хочешь!», а Бетховен провозгласил: «С сегодняшнего дня это разрешается!».
Fay ce que vouldras!.. Fay ce que vouldras! Делай что хочешь, но пусть сделанное приносит радость. Делай что хочешь, но пусть сделанное вызывает экстаз.
Действительное искусство предоставлено само себе, считал Ясперс. Быть современником — творить свое время, а не отражать его, говорила Марина Ивановна Цветаева.
Искусство углубляет человеческое существование потому, что оно не ограничено никаким требованием и творит свои произведения для самого себя.
Вся история искусства есть история снятия запретов. Ибо искусство и запрет несовместимы. Есть или искусство, или цензура. Но это не вся правда.
Искусство вожделеет свободы, но от нее и погибает. Искусство нуждается в подавлении, соперничестве, в препятствиях и борьбе. Парадокс свободы в том и состоит, что, завоевав ее, Зигфрид погибает. Искусство любит ломать свои ножны и потому выбирает их более тесными. Разве не в те периоды, когда жизнь более всего переливается через край, самые патетические гении испытывают мучительную потребность в наиболее строгих формах? Отсюда употребление сонетной формы у Шекспира, Ронсара, Петрарки, у самого Микельанджело; употребление терции у Данте; любовь к фугам у Баха; беспокойная потребность в фуговых тисках в последних творениях Бетховена.

СВОЙСТВА ИСКУССТВА
Искусство жаждет великих истин.
О. Хаксли

Искусство человечно. Нет художников среди святых, нет святых среди художников. Разгадка гения: человек. Непорочность и творчество несовместимы, небожительство — враг искусства: земля, пепел, перегной, прах, гной — вот плодоносная почва для новых всходов. Не удивительно, что самый скандальный роман Золя так и называется З е м л я.
Искусство самопроизвольно. Оно растет, как зреют плоды, которые затем отрываются от веток. Художник, по словам Г. Миллера, просто исторгает вызревшее, чтобы оно стало пищей. «И ничего другого в моем писательстве нет».
Искусство самоценно. Благодаря ему человек обретает волю. С его помощью очеловечивается. Следуя ему, поднимает взор в небеса.
Искусство — разновидность религии, трудно отделимая от альма-матер. Как и религия, оно — средство облагораживания духа. Как и религия, не претендует на доказательства. Как и вера, иррационально. Тем не менее, оно чревато познанием, которое не в состоянии передать.
Искусство лишь тогда в полную меру искусство, когда — вера. Как у Баха. Самоцель, не имеющая ничего общего ни с миром, ни с успехом в мире. Один Бах — внешний — добивался славы, и совсем иной — внутренний — созидал музыку, значения которой не понимал.
Еще искусство — конкурент религии. Оно тоже Ничто, порождающее Все. И божественно оно не случайно...
Искусство всегда смыкалось с божественным. Античные художники рассматривали служение музам как священнодействие. Отход от варварства был путем к красоте. Творчество было заклинанием, молитвой, подвижничеством святых. Даже в эпоху абсурда Мальро узрел в искусстве последнее прибежище священного. Дабы окончательно освятить его и в надежде приобрести паству он начал сооружать храмы — дворцы искусств, молельные дома мифотворцев.
Художники-витражисты Шартрского собора располагали немногими красками, у сегодняшних же витражистов их сотни, но нет современного Шартра. Органы имеют теперь больше регистров, чем когда-либо, но нет Баха. Значит, дело не в расширении ресурсов, а в людях и в том, во что они верят.
Лагерь модернизма всегда располагался во Граде Божьем. Искусство деградирует и девальвирует, спускаясь в град земной. Божий Град Джойса не тождествен августиновому лишь с первого взгляда: во-первых, он пропитан божественным, настоян на елее, во-вторых, как показала история христианства, только церковь реалистична...
Еще искусство — это философия, мудрость. Мы знаем это от самого Леонардо: живопись полна глубокого размышления над формой и движением, ее тема — истинная сущность всех вещей. «Я никогда не мог считать изучение мудрости привилегией философов», — вторит Винчи Бен Джонсон.
Искусство не утверждает, а вопрошает. Полковник Берже называл великими лишь те произведения, которые поднялись до вопрошения.
Искусство энциклопедично. Винчи, Рабле, Свифт, Гёте, Шиллер, Джойс, Элиот — энциклопедичны. Им принадлежит честь слияния религии, философии, науки, искусства в нечто большее — в искусствознание (но не в знание искусства, а во вдохновенное богоподобное знание). Киркегор, Шопенгауэр, Фрейд, Бергсон, Ясперс, Хайдеггер, Тойнби, Хёйзинга тоже шли по этому пути, но со стороны философии и науки. Они — творцы не философии и не науки, а все того же искусствознания, где важна не строгость, а виртуозность, не рациональность, а многозначительность, не конкретность, а пуантилистский импрессионизм духа.
При всем своем национальном колорите, обогащающем и умножающем искусство, оно космополитично. Шовинизм и национализм ограничивают свободу. Гёте: «Национальная литература уже мало говорит нам, наступило время мировой литературы».
Мировая литература — Гомер, Данте, Шекспир, Толстой, Достоевский, Кафка, Джойс — наша культура, независимо от эпохи, народа и страны. Конечно, они зависят и от эпохи, и от народа, и от страны, и, тем не менее, наднациональны. Самый что ни на есть русский, Толстой 6 ноября 1896 года записывает в дневнике: «высшее совершенство искусства — это его космополитизм». Даже склонный к шовинистическим завихрениям Достоевский в пушкинской речи говорил: «наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления к воссоединению людей».
Недальновидность литературного национализма носит политический и идеологический характер. Даже гении, уверенные в своей национальной неповторимости, становятся мировыми величинами не благодаря национальным особенностям, а вопреки им: они впитывают мировую культуру и оттого — общечеловечны. Мильтон — «настолько англичанин, насколько это только можно себе представить» — на самом деле наследник древнееврейской, античной и итальянской поэтических традиций. Неистовый ирландец Джойс — символ всемирности культуры. Американец Элиот, австрийцы Кафка и Музиль, француз Пруст — все наиболее значительные явления мировой культуры, сколь сильно они не связаны с национальными традициями, возникли как выражение человеческой «универсальности», самим своим существованием подтверждая джемсовское «национальное — антитеза общечеловеческого».
Искусство целостно, оно не делится на части и разделы, как наука. Оно совокупно. Цельность Возрождения, классицизма, барокко, романтизма. Цельность абсурда...
Противоречивая наука не терпит противоречия, настоящее искусство — то, в котором противоречия торчат. В этом смысле искусство живее науки. Оно живее самоотрицанием, самоуничижением, самооговором.
Поистине в том, что искусство завязло, отяжелело и само глумится над собой, что все стало так непосильно и горемычный человек не знает, куда ему податься, — в том, други и братья, виною время. Но ежели кто призвал нечистого и прозаложил ему свою душу, дабы вырваться из тяжкого злополучья, тот сам повесил себе на шею вину времени и предал себя проклятию. Ибо сказано: бди и бодрствуй!
Искусство — тяжкая ноша, сизифов камень, как задолго до Камю говорила Марина Цветаева: «Искусство — суровый властитель. Порой приходится долго ждать, пока оно соизволит заговорить с тобой».

Лишь бескорыстному служенью Муза рада.
И стыдно требовать Поэзии наград,
Когда Поэзия сама себе награда.

Руссо:
Я всегда чувствовал, что положение писателя может давать и известность и почет только до тех пор, пока оно не является ремеслом. Слишком трудно мыслить благородно, когда мыслишь для того, чтобы жить.

Тарковский:
Если убрать из человеческих занятий все, относящееся к извлечению прибыли, останется лишь искусство.

Да, искусство самоотверженно и бескорыстно. Плата опошляет. Оплаченное искусство близко к изнасилованной красоте. Только бескорыстному труду, величию самоубийственного труда присущ внутренний идеализм. Хотя, как и все, художник нуждается в хлебе и вине, в его глубинах живут бескорыстие, бессмертие и вечность.
Поэзия — не только поющий язык, но и бескорыстное сердце. Сребролюбие — второй враг поэзии, первый — верноподданичество.

ГОЛГОФА

Вы можете не интересоваться абсурдом, но абсурд интересуется вами.
О. Бартельм

Хотя искусство обнадеживает, на дне творчества лежит безнадежность. Сомнение — непременное свойство художника. Сомнение, одиночество, скорбь...
Гёте:

Я весел, я счастлив. И все же моя радость — это только бурная тоска по чему-то, чего у меня нет, по чему-то, чего я не знаю.
Творчество как выражение одиночества, как компенсация немилосердия бытия, как вопль о несправедливости.
Мое окно — это могила, а все, что вокруг него, — мертво: не идет снег, нет тьмы.
Искусство как пролом в стене тотального равнодушия, как защита от враждебного мира, от абсурда существования, от судьбы, от себя самого. Это не обязательно бегство от реальности, но всегда конфликт с ней (даже в самые героические эпохи).
Вот ведь как: бесконечная любовь к человеку бесконфликтно уживалась в Микельанджело с всеобъемлющей скорбью, как красота — со смертью.

Когда умру, умру за красоту…

Искусство — изгнание бесов, спасение от бесовства. Даже не анти-судьба, а способ очистки души и судьбы от повседневной заразы растления, от муки, терзающей душу, от податливости и терпимости.
Искусство — критика жизни, ирония, сарказм. Но яд его не убивает, а сохраняет жизнь. Желчь — поддерживает тонус. Ирония — лишь средство против мракобесия. Ведь серьезно относиться к безумному миру — разновидность шизофрении, поразившего всех нас массового психоза.
Я часто испытываю искушение быть остроумным, когда не могу быть ни благоразумным, ни здравомыслящим, признавался Свифт.
Хотя всегда находились художники, требующие скрывать от людей тяжкие истины бытия, якобы способные расшатать их тяготение к добру, добро расшатывает не правда, а ложь. Доказательства? — 70 лет «торжества великих идей».
Да, в модернизме апокалипсис берет верх над утопией. Но ведь «отчаяние куда сильней привязывает к миру, чем иные восторги перед ним в пустопорожних стихах».
Ведь поэзия, как бы она ни была трагична и мрачна, дарит нам почти физиологическое наслаждение самим своим фонетическим, интонационным завораживающим обликом. И в этом смысле мало что сравнится с тем наслаждением, которое способна внушить, едва ли не вопреки намерению автора, поэзия Бродского.
Таким образом, если наивно полагать, что поэт ставит перед собой задачу возбудить в нас неверие и отчаяние, то можно сказать, что со своей задачей Бродский не справляется. Изумление, радость, благодарность — вот чувства, которые испытываешь, читая его стихи.
Магистральный смысл лирики любого великого поэта, за исключением разве что Уитмена, — бренность бытия, остывание мира, остывание чувства, остывание тела, остывание самого человека — всего того, что Ю. Кубланов¬ский усматривал в поэзии И. Бродского. Но послушаем лучше самого Бродского:
Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.
М е н н и п о в а  с а т и р а, этот предбанник к Рабле,  К о р а б л ь  д у р а к о в  Бранта, Х р о м о й  б е с  Лесажа, снимащий крыши домов, дабы открыть Клеофаксу, что происходит на свете, свифтовские  С к а з к а  б о ч к и  и  П а н е г и р и к и  о б щ е с т в у, вся эта «скромная защита поведения сволочи во все века» есть иллюстрация вечного постулата «мы живем в подлейшее время» и одновременно констатация... бесполезности иронии, ничего не меняющей в высмеиваемом мире.
Искусство — не ересь или откровение, а несбыточная надежда, тревожный набат, душевное терзание, разочарование, уныние и вновь вера, и вновь горечь утраты, и снова надежда. Искусство — это несчастное сознание, тяга к проклятым вопросам, раздвоенность, размноженность, выстраданность, неблагоразумность.
Творчество — мученичество. За право творить расплачиваются страданием, жизнью. Я еще вернусь к этой проблеме в своей «Боли», здесь же замечу, что нет Музы без слез. В мире, где присутствуют слезы, боль и смерть, беспечальное искусство мертво. «Несчастное сознание» по каким-то неведомым причинам шире открыто жизни, чем сознание самодовольное. Примеры? — Все гении от Данте до Достоевского, от Босха до Энсора, от Бетховена до Малера.
Искусство — протяжный стон больного волка, знающего, куда вести стаю, но органически не способного быть вожаком. Желчь, ярость, сарказм, площадная брань, проклятья, демонстрация всех сквернот человеческого духа — результат непреодолимого противоречия между «знаю» и «не могу»...
Поэзия редко осчастливливала поэтов, в России — особенно. Здесь поэзия всегда была путем на Голгофу. В стране, где насильственная смерть — норма, изуродованность жизни поэтов особенно изощренна. Здесь никогда не было и не будет счастливых поэтов.
Книги, подобно своим авторам-людям, имеют только один путь для входа в свет, но зато десять тысяч путей для выхода из него с тем, чтобы более не возвращаться.
В мире, где существует искусство, всегда присутствует и его ruine, катастрофа, крушение. Умираю, но не сдаюсь — поверженный принцип. Герои не умирают и не сдаются, они присоединяются к своим насильникам, скотам. «Чтоб получить удовольствие...», Прекрасная благородная Веридиана, учившая добру, справедливости и красоте, жестоко изнасилована одним из тех, кого облагодетельствовала. Она не сдается — она идет к своему насильнику и говорит: «Я твоя, я готова служить злу, оно — наша всеобщая участь».
Подвижники, нашедшие прибежище в святом капище, рано или поздно осознают тщету возвышенных иллюзий. Не потому ли Великий Пилигрим под конец жизни разыгрывал фарс балаганного деда, а Голодарь уморил себя фантастической преданностью цели жизни.
Он посвятил себя этому искусству лишь потому, что ни одна снедь на земле не была ему по вкусу.
Искусство нужно лишь самому художнику, и оно доводит его до гибели, а нужно оно ему лишь потому, что никакие иные духовные ценности и идеалы, которыми живет человеческое общество, его не увлекли и не вдохновили.


Рецензии