Самый организованный хаос

Глава 12 из 10 тома 10-томника И.И.Гарина "Мудрость веков".  Примечания и цитирования указаны в тексте книги.

САМЫЙ ОРГАНИЗОВАННЫЙ ХАОС, ИЛИ СТАРЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ КОММУНИЗМА

Аппарат
Человек-локатор
От Шекспира до Бушара, или от города Глупова до города Градова
Наши

Никакого самотека!
Начинается суматоха.
В этом хаосе есть закон.
Есть порядок в этом борделе.
В самом деле, на самом деле
он действительно нам знаком.
Паникуется, как положено,
разворовывают, как велят,
обижают, но по-хорошему,
потому что потом — простят.
И не озаренность наивная,
не догадки о том о сем,
а договоренность взаимная
всех со всеми,
всех обо всем.
Б. А. Слуцкий

Две опасности угрожают миру — порядок и хаос. Точнее одна — попытка сделать из многообразного хаоса мертвенный мир порядка. Но это кажущееся упорядочение. Бюрократия лишь паразитирует на рациональности, внутренне она иррациональна.
Так что же это за такой странный зверь — les bureax?
Бюрократия неизбежна — и не потому, что фатальна. М. Вебер считал ее непреодолимым социальным результатом политического развития. Она связана с научно-техническим прогрессом — не только опосредственно, через обесчеловечивание управления, но и прямо — через подавление индивидуальности техническим и научным конформизмом. Развитие науки и техники не просто прогрессирует параллельно бюрократизации общества, но обусловливает последнюю: индивидуальное решение сдает свои позиции вооруженной современной наукой государственной бюрократии.
Развитие техники, народонаселенность, огосударствление резко расширяют круг задач, решаемых чиновниками. С ростом объема государственных функций правительство создает все более многочисленную, квалифицированную и дисциплинированную бюрократию, вмешивающуюся во все более широкие сферы частной и общественной жизни. В результате человек все более и более чувствует себя, как в долиберальные времена, скорее подданным, чем гражданином государства. Все идет к тому, что даже при демократических режимах народу ничего не остается, кроме как «признать за этим «Левиафаном» право принимать любые целесообразные, ничем не ограниченные меры регулирования». Так что протест против растущей бюрократизации начинает восприниматься как призыв к анархии.
Общество без бюрократии сегодня немыслимо, ибо восхождение от дикости к порядку и от инстинкта к идее требует установления между людьми неких связей и преград, а, следовательно, создания соответствующих инструментов Системы для дрессировки человеческих животных, то есть обуздания их стихийных порывов и внедрения в их сознание общественных норм. Порядок требует, чтобы тот, кто достоин виселицы, был мысленно к ней готов. Ежели он не слишком доверяет этой угрозе, это угрожает самому порядку. Такова причина неизбежности бюрократии, этого стержня общества и системы.
Бюрократия тяготеет к этике, являясь ее грубым инструментом и внешней формой. Традиция, обряд, культ, закон, моральные и иные предписания своей внешней стороной опираются на установленный порядок. Вся изобильность жизненных проявлений цивилизованного народа теряется во мраке множества тесно переплетенных установлений и связей, большей частью неясных, трудно объяснимых, иногда рациональных, чаще абсурдных.
Отрицать систему все равно, что утверждать анархию. Общество без организации, без оркестровки, без дирижера невозможно: нет иных инструментов устроения производства и распределения, иных способов организации политической, социальной и — увы! — духовной жизни. Тем более в современном гигантски разросшемся мире-спруте, в котором путь к свободе, как это ни парадоксально, пролегает через обуздание.
Возможно, будущие цивилизации и найдут более приемлемые способы самоуправления, а пока...
Великие тенденции все чаще раскрываются нам как демоны, как сущность, обладающая могущественной жизненной силой и собственной закономерностью, соединяющая в себе и свет и тени, означающая и благословение и проклятие. Тяжелая трагедия современной жизни состоит в том, что мы признаем эти силы и должны иметь с ними дело, должны мириться с их разрушительными действиями ради использования их творческих сил.
Бюрократия как лучшее из зол — это не приукрашивание, это факт!
Порядок тяготит человека. Беспорядок заставляет его жаждать полиции или смерти. Таковы два крайних, мучительных для людской натуры состояния. Человек ищет эпоху приятную во всех отношениях, где он мог бы пользоваться наибольшей свободой и наибольшей поддержкой. Он находит ее в начале конца той или иной социальной системы.
Там-то, на полпути от порядка к беспорядку, царит восхитительный мир.
Так о чем же речь? Где кончается порядок и начинается хаос?
Ответ дал Лев Николаевич Толстой в далеком 1891-м. В  Р у с с к о м   б о г а т с т в е  он писал: «При социализме придется учредить такое количество чиновников, что они съедят 3/4 всего того, что будет заработано людьми». Но, видимо, и проницательности Великого Пилигрима не хватило на то, чтобы предугадать 18 миллионов официально признанных бюрократов...
Большевистская бюрократия не только многократно превышала свергнутую, царскую, но отличалась еще большей иерархичностью и вопиющей некомпетентностью.
На руководящие посты чаще всего назначались не специалисты, а «сознательные большевики», прошедшие кровавую школу гражданской войны и умеющие обеспечивать повиновение. Некомпетентность новых чиновников вынуждает брать на место одного работника нескольких. Масштабы хозяйства по сравнению с предвоенными годами резко сузились, а бюрократический аппарат разрастался с катастрофической быстротой. По сравнению с 1917 годом, число чиновников (после революции) увеличилось с 1 миллиона до 2,5 миллионов. В условиях «военного коммунизма» и распределительной экономики рождалась новая каста людей, которые начинали мнить себя солью земли.
История не знала столь железной иерархии, как установленная большевиками. «Ее установили крупные партийные мыслители, продолжатели дела Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Они самоизолировались от народа умышленно: такова была теория их власти — народ надо держать на отдалении».
Когда Вебер говорил, что бюрократии принадлежит будущее, он имел в виду разделение властей, множественность элит, многопартийность, демократизацию функций управления. Создавая теории технократических и менеджеристских обществ, Веблен и Бернхем, обращали внимание на преемственность: новые системы управления не исключали апробированные, но развивали и дополняли их.
Когда порядок наконец упрочен — иными словами, реальность достаточно загримирована и зверь в нас достаточно укрощен, — возможной становится свобода духа.
Когда же государство жестко централизовано, оно стремится обеспечить полный контроль и стянуть всю власть в верхние ее эшелоны. Тогда возникает новый феномен: одни забирают все права, другим достаются все обязанности. Спускаясь по вертикали сверху вниз — «спихотехника»! — ответственность достигает самых низов, распространяя вверх ответную волну недоверия.
Так возникает тоталитарная бюрократия, умножающая самое себя. Никто никому не доверяет, никто ни за что не желает отвечать, никто ничего не делает. Отсюда — бумажные моря: бесконечные предписания и инструкции, абсурдные ведомости и отчеты — и все это уже не ради порядка, а в целях самозащиты.
Меняется и человек, работающий в такой структуре. Он имеет шансы сохранить свой статус и продвигаться по ступенькам пирамиды лишь в том случае, если постоянно будет соответствовать образу идеального «человека организации». Он должен менять ценности жизни, привычки, характер. Не все способны на это, и бюрократия безжалостно освобождается от «инакомыслящих». Компетентность специалистов в условиях бюрократизма теряет значение. Достаточно, чтобы чиновники приняли, как говорят этологи (специалисты по поведению животных) «позу подчинения».
Бюрократия тоталитаризма стремится к сверхорганизации, а отсюда — прямой путь в  П р е к р а с н ы й  н о в ы й  м и р.  Она превращает мужчин и женщин в автоматы, удушая их творческие силы и ликвидируя саму возможность свободы.
Экспансия самоподхлестывающего упорядочения, автокаталитический процесс рационализации и самодоказательства постепенно вытесняет все творческое, вдохновенное, колеблющееся, интуитивное, страстное. Тончайшая ткань духовного, смутного, недоказуемого, личностного трещит под напором грубой материи, строгость и точность поедают свободу, рассудочность — интуицию, однообразие — плюрализм.
Давно подмечено: чем больше порядков, тем меньше порядка. Ничто так не дезорганизует жесткую систему управления, как она сама. Чем сильнее обуздывают жизнь регламентом, сыском, насилием, топором, тем выше вздымаются ее валы. Тоталитарное стремление к бюрократиче¬скому ханжескому порядку и есть высший беспорядок и вакханалия.
Самая нелепая из иллюзий — будто человеческие качества можно обуздать внешней силой. Человека можно какое-то время держать в повиновении, но едва уловимая энтелехия, это непрерывное движение души, всегда оказывается мощнее государства. Motus onimi continuus остановить нельзя.
Порожденная недоверием к человеку бюрократия тоталитаризма есть добровольный отказ от созидающей силы разнообразия во имя деспотии Правила. Порядок необходим в борьбе со стихией. Но, став самоцелью, он сам превращается в жестокий и бессмысленный хаос и всеобщую безнравственность.
Так что же — да здравствует анархия?
Нет! Анархия и сверхрегламентация — одно! Отрицание хаоса самосовершенствующимся порядком — это путь к еще большему хаосу.
Пошлым в мечтаниях социалистов-утопистов остался бюрократизм, вера в силу стола, постановления, распоряжения, инструкции, в то, что декретами из «Центрального банка», где заседают непогрешимые, можно устроить рай на земле, как полагал Сен-Симон. Это он предложил своим современникам и оставил потомкам проект общества, устроенного как один большой завод; это он первый мысленно собрал на этот завод все население страны для «объединенного воздействия на природу» по «общему плану», целью которого являлось, конечно же, предоставление каждому человеку «возможно больше удобств и благосостояний». Он не сомневался, что всеми бригадами, участками и цехами этого завода будут управлять лучшие, а в дирекцию («Центральный банк») войдут самые лучшие люди; что же касается директора, то это будет совершенство, гений и святой в одном лице. Руководить они будут по науке, значит, во благо всех и каждого, а раз во благо, значит, правильно, а раз правильно, значит, незачем будет их проверять, критиковать, давать им наказы и советы, отзывать либо перемещать по воле низов; впрочем, у них будет не так уж много власти, ведь их распоряжения будут носить технический характер (как плавить сталь, сеять просо), так что управлять будут фактически не они, а «приобретенное к данному моменту знание»; всё будет держаться на  исключительной, высшей сознательности населения — однако воспитывать, вбивать в людей эту сознательность надо будет неустанно, придется даже выдумать новую религию и создать новую церковь, ведь «чем больше общество прогрессирует, тем больше оно нуждается в совершенствовании культа»; этому культу — культу не чего-нибудь, а труда — поэты должны будут доставлять воспитательный материал высшей пробы, главнейшим из искусств будет красноречие; само собой разумеется, что новая церковь будет объявлена непогрешимой, ее пастыри будут направлять поведение и «толкать мысли людей» так, с таким расчетом, чтобы они охотно, много и хорошо трудились, ведь других — обычных, привычных — стимулов к труду не будет; материальная заинтересованность — это от нечистого, где она, там никакого равенства имуществ, там вместо благородной взаимовыручки — холодный обмен на основе чистогана, там предпринимательство, торговля, одним словом, излюбленным у наших шестидесятников, — лихоимство.
Среди множества утопий существует бюрократическая: создание свободного, творческого, компетентного чиновничества, совершенствование бюрократического аппарата наукой, непрерывная рационализация бюрократии. Но что Наука перед ликом Структуры? Что Программа перед Властью? Что Страстность перед Бездушием?
Однажды учрежденную бюрократическую систему труднее всего разрушить. Она становится инструментом власти для того, кто контролирует бюрократический аппарат.
Итак, аппарат...

АППАРАТ

Аппарат был налицо, а так как он был налицо, он работал, а так как он работал, он был в движении, а когда автомобиль движется по широкому полю, то, даже если никто не сидит за рулем, он пройдет определенный и притом причудливый путь.
Р. Музиль

Да и то видно, как появляется человек, так и бумага около него заводится, и не малая грудка. А что, если лишнего человека не заводить! Может, и бумаге завестись будет неоткуда?
А.П. Платонов

Один отдел отдает одно распоряжение, а другой — другое, никто не знает, что происходит рядом; вышестоящая контрольная инстанция действует безошибочно, но в силу своей природы с некоторым опозданием, поэтому всегда может возникнуть небольшая путаница.
Ф. Кафка

Канцелярия стала их милым ландшафтом. Серый покой тихой комнаты, наполненной умственными тружениками, был для них уютней девственной натуры. За огорожами стен они чувствовали себя в безопасности от диких стихий неупорядоченного мира и, множа писчие документы, сознавали, что множат порядок и гармонию в нелепом, неудостоверенном мире...
Там, где кончаются Цезари, там начинаются бюрократы, и то, что не удается первым, то — долготерпением, настырностью, задницей — осуществляют вторые.
Трагедия Цезаря заключалась в том, что эта яркая, импульсивная, «волюнтаристская» личность была абсолютно противопоказана надвигающейся бюрократической, бездушной и все нивелирующей системе. Здесь требовался уже не блеск, но умеренность, не талант, но здравый смысл, не озарение, а расчет. Октавиан Август, который был лишь бледной тенью на фоне Цезаря, который был всегда холоден и осторожен, который был воплощением здравомыслия и торжеством рассудочности, который не совершил ни одной ошибки, ни одного тактического промаха, который даже со своей женой Ливией говорил по заранее заготовленному конспекту и который играл всю жизнь намеченную роль и был непревзойденным лицедеем, — вот кто был нужен системе империи.
Все так, но бюрократия Августа, призванная заменить одного Цезаря, насчитывала несколько сот человек, бюрократия европейских монархов и царей состояла из тысяч чиновников, а вот после революций всегда происходило какое-то чудовищное, ракоподобное размножение столоначальства. В стране с 18 миллионами управленцев уже невозможно понять, как фараоны управляли своими тоталитарными империями с помощью тысячи писцов, или немногочисленные королевские чиновники собирали дань и вершили суд в Европе, или директор с бухгалтером справлялись с фабрикой в 1000 рабочих... Мать моего друга рассказала мне, что двое служащих управлялись с заводом в Риге в 1939 году, а в 55-м на этом же заводе при той же численности рабочих административный аппарат составлял более 200 человек.
Тоталитаризм — всегда чудовищный бюрократизм. И хотя упорядочение — признак культуры, всегда есть предел, за которым начинается казарма. За социалистом, как и за пророком, стоит бюрократ. Причем это бюрократия — нового типа: в ее вершине сосредоточена функция приказания, в основании — одно только подчинение. Приказывают одни, исполняют и отвечают другие.
— Знаете, что я скажу вам. Чем более высокое положение занимает человек в государстве, тем больше он забывает в себе истинное значение человека, а помнит в себе лишь ту должность, которую он занимает.
С чем ассоциирует бюрократия? Каковы ее ключевые слова? Вот они: рутина, медлительность, тяжеловесность, сложность процедур, лень, субординация, регламентация, консерватизм, самодовольство, равнодушие, многописание, безликость, невежество,  нелепость, безответственность, небрежность, безразличие, волапюг, тотальность.
Конечной стадией динамического развития будет египтизм, до предела доведенное мандаринство, где каждый есть раб, чиновник, некий функциональный элемент.
Нас ожидают планомерность и целесообразность — новое механическое божество, Голем, Кинг-Конг делопроизводства.
Всё органическое погибает от распространившейся вокруг организации. Искусственный мир пронизывает и отравляет естественный. Сама цивилизация превратилась в машину.
Мне кажется, что головы даже самых великих людей тупеют, когда они соберутся вместе, и что там, где больше всего мудрецов, меньше всего мудрости. Крупное учреждение всегда так привязывается к мелочам и пустым формальностям, что существенное отходит у него на второй план.
Страсть к организациям уже давно удовлетворяется в ущерб всякой духовности. Вначале организация реализует накопленные ранее запасы человече¬ской энергии, а потом она становится губительной для всего оригинального и живого. И чем больше она расширяется, тем решительней подавляет всякую созидательную и духовную деятельность.
Чем безжизненней ритуал, тем он жестче и тираничней.
Постепенно возникает жестокий мир формализма, усиливающегося по вертикали, мир не способный к творчеству, невосприимчивый к идеям.
Всякая бюрократия сопровождается инквизиторской деятельностью. Эта абсурдная ситуация имеет тяжкие моральные последствия: каждый гражданин выступает одновременно и как агент государства, и как правонарушитель. И никакая официальная этика ничего не меняет в этом диком положении вещей; заставлять людей жить в ненормальных условиях — значит разлагать их морально.
Бюрократия выхолащивает культуру, делает ее одномерной. Античность, Средневековье были куда многообразней и плюралистичней, чем сегодняшняя тоталитарность. Наряду со славословием божества тысячелетиями существовал ритуал срамословия. Церемониал чествования победителя веками включал в себя не только прославление, но и поношение триумфатора. Официоз неизменно соседствовал с балаганом и фиестой — площадными и даже храмовыми праздниками шутов, дураков и ослов, чего сегодняшняя ослиность уже не допускает. Есть надежный показатель бюрократизации культуры — декарнавализация. Когда карнавал, маскарад, увеселение, празднество, мистерия, соть, фарс, исчезают из культуры страны, это свидетельствует об окончательной победе бюрократического разума, о триумфе бюро. Чем тоталитарней, чем ничтожней правители, тем меньше смеха на улицах.
Бюрократия рождает бюрократию — расширенное воспроизводство. Она непотопляема и живуча. Ей свойственно устойчивое равновесие, гомеостаз, почти природная способность возвращаться в исходное положение после любых катаклизмов.
Бюрократия — способ объединения преследующих свои цели индивидов в организации, которые сами по себе уже не являются чьей бы то ни было целью.
Сила этих организаций, к сожалению, так же велика, как и их страх.
Впрочем, страх — цемент для них. Бюрократия — это когда каждый боится всех. Мы — Эверест страха: все так боятся всех, что никто уже не боится никого... Ибо когда страх проходит через свой пик, всем начхать на всё.
Мощь армии КПГБ — следствие ее страха перед народом. А. Битов говорил, что человек страшится и ножа, зачем против него танк и огнемет, если достаточно шила? Но страх КПГБ слишком велик — отсюда танки...
Болезнь в организациях, как мы знаем, принимает две формы: или ее членов охватывает непримиримая вражда друг к другу и к руководству, или ее лидер превращается в диктатора.
Воевать с тотальной бюрократией бесполезно и опасно. Бесполезно, потому что воевать с ней приходится ее же руками. Опасно, потому что даже заменив ее новой, рискуешь повысить ее жизнестойкость: молодая всегда сильней, цепче, бесцеремонней, наглей старой.
Вершиной бюрократии является армия, пожалуй, единственная организация, не скрывающая своего консерватизма и ортодоксии. Утопический конформизм в теории и военные диктатуры на практике зиждятся на понимании этого факта. Время св. Бернардов, призывающих к крестовым походам и верящих исключительно в энтузиазм, прошло. Законы Господа окончательно уступили кодексу Юстиниана.
Les bureax имеет еще одну неожиданную сторону: имперскую. Первая империя, затем вторая, ныне третья. Гнусность и мерзость бюро — даже не в тотальной регламентации, говорил Рембо, но в оргиастической. То, чего она требует от других, то не закон для нее самой. Руководство никогда не следует законам, которые издает, морали, которую проповедует, идеологии, которую навязывает. Зачем, если все это в моем кармане? Мерзость, продажность, притворство, бесстыдство, распутство, шабаш страстей, грабеж — вот что есть темная бездна бюро... Мишура власти, плавающая в грязи...

ЧЕЛОВЕК-ЛОКАТОР

Бюрократ — это избранник человечества, которому доверено охранять человека от жизни.

А к к и. Чем государство совершеннее, тем глупее его чиновники.
П о л и ц е й с к и й. Это ты пока так говоришь. А станешь чиновником — примешься восхвалять наш строй. Его несравненное величие откроется и тебе...
Мне доставляет удовольствие думать о чиновниках... Скребут по бумаге с утра до вечера. Скребут и скребут, и вот результат — Британская империя. Как удобно жить в мире, где можно поручить другим заниматься всеми скучными делами, начиная от управления страной и кончая приготовлением колбас.
Для чиновника бюрократия является цельным образом жизни. Бюрократия выдвигает требования, создает жесткие правила и строгие стандарты, она накладывает на индивида особый отпечаток.
Так в чем же сущность этого брата — бюрократа?
В том, что — человек.
Вот сидишь ты перед ним в его кабинете — никакого кафкианства — человек перед человеком, проситель перед разрешителем — и что же? Кто бы он ни был — столоначальник, жандарм, судья, крыса серомордая — и всегда одно и то же: пение Лазаря, служба собачья, мы-де в государстве последние пешки, а в сущности те же люди-человеки, отцы ближним своим, а не враги, но что мы можем, когда закон, начальство, система...
Впрочем есть и другое мнение. Гениальный предшественник Мавра по части диалектики считал, что чиновник воплощает в себе если не Абсолютный дух, то Абсолютного Человека: ум, образованность, моральность, правосознание.
Так где же истина?
В составе каждый организации большого масштаба есть разные по уровню культуры и образования люди. У «самых низших» из них, безусловно, мало того и другого, и это, в сущности, вполне устраивает руководство. С другой стороны, в организациях существует ложное мнение, будто бы иерархическая верхушка всегда состоит из людей, обладающих глубокими познаниями и особыми талантами. Иногда так и бывает; но если бы нам потребовалось выявить один, самый характерный для представителей бюрократической иерархии талант, то мы могли бы сказать, что это «способность прилипать».
На самом деле руководители организации не являются обычно столь учеными, как кажется другим, а члены — не столь невежественны, как принято о них думать. Стремление к знанию у руководителей всегда сковано опасением узнать нечто невыгодное для организации. Такое опасение в меньшей степени присуще рядовым членам организации; они могут поэтому заниматься исследованием реального мира, познавая его истинную природу, даже при отсутствии у них формального образования.
Исходя из этого, надо признать возможным и даже вполне вероятным, что рядовые члены организации могут лучше разбираться в создавшейся обстановке и быть более проницательными, чем их лидеры.
Подавляющее большинство ведущих администраторов почти никогда не читает пьес, художественной литературы, философских и поэтических произведений. Те, кто рискует углубиться в эти сферы, явно принадлежат к редкостной разновидности админи¬стратора, и их коллеги относятся к ним со смешанным чувством благоговения и опасливой настороженности.
Они основательно усвоили деловой стиль эпохи кратких сводок и резюме, двухабзацных докладных записок. То, что им приходится читать, они предварительно отдают другим, кратко излагающим главное. Они больше склонны беседовать и слушать, чем читать или писать. Значительную часть своих знаний они приобретают на деловых совещаниях и в беседах.
В какого рода индивидах нуждается бюрократия? — вопрошает Фромм. Она нуждается в индивидах, способных легко притираться к стандартизированным ценностям, которым легко приказать и легко оказать на них влияние. Оно нуждается в индивидах, считающих себя независимыми и свободными, но охотно готовыми подчиниться и делать то, что от них ждут, стать хорошо притертыми деталями социальной машины. Оно нуждается в индивидах, которыми можно руководить без принуждения, вести без лидеров, подталкивать на действие без всякой цели, кроме одной: действовать, функционировать, идти вперед.
Такие индивиды всегда имеются в изобилии. Это organization man, automation man, homo consumens. Человек организации, человек-автомат, человек-потребитель.
Порядок, о котором печется бюрократия, это, в сущности, уничтожение воли других. Свобода воли членов организации — вот с чем борется любая система. Воля члена организации должна быть подавлена; должно остаться только покорное согласие на диктуемое ему поведение.
Бюрократия — верхушечный конформизм. И это естественно: ее функция — поддерживать status quo настолько, насколько это возможно. Отсюда любимое слово бюрократа: «нет!» Для него хорошо и правильно то, что существует. Всё действительное разумно — его формула!
Бюрократию можно определить как сложное институционное управление, направленное на застой и обезличку.
Я не мог себе представить, чтобы могла существовать где-нибудь такая административная каста, которой роль заключалась бы в том, чтобы мешать.
Бюрократия — порождение конформного поведения, обезличивания отношений, с одной стороны, и обожествления процессов и вещей, с другой. Незначительные и второстепенные моменты освящаются, бессмысленные операции становятся самоцелью, возникают абсурдные символы и ритуалы. Чиновник свято верит в непоколебимую силу инструкции и испытывает страх при каждом шаге, не предусмотренном ею.
Иерархи придают большое значение тайне и информации, так что смысл действий может раскрываться лишь на высших ступенях. Это настолько обезличивает деятельность низших, что ведет к сильным стрессам, депрессиям и даже психическим расстройствам.
Ритуалы и необходимость соблюдения этикета, как и жесткая зависимость от вышестоящих, порождают скрытую взаимную ненависть, находящую свое выражение в мстительности, подхалимстве и низкопоклонстве. Соперничание за место создает атмосферу подозрительности и вражды. Взаимная недоброжелательность скрывается лицемерием, недостаток информации компенсируется сплетнями.
Любовь руководителей к организации имеет то свойство, что чем больше они любят организацию в целом, тем больше недостатков усмат¬ривают в каждом из ее членов в отдельности. Здесь полная аналогия с утопией: любовь к человечеству в целом не препятствует ненависти к каждому из членов коммуны.
Важный элемент бюрократического сознания — чувство статуса, выражающееся через символы престижа и успеха: количества власти, ее атрибутики, личного благополучия. Тех, кто внизу, бюрократический характер презирает; теми, кто наверху, он восхищается и их боится. Чувство статуса рождает стремление к росту любой ценой. Но бюрократия же способствует кастовости и создает препятствия вертикальной подвижке — всяческие барьеры, защищающие высшие страты от посягательств снизу.
В мире «бюро» выдвижение определяется оценкой начальства. Большинство руководителей весьма гордится своей способностью «оценивать людей»; но каково мерило, с помощью которого они производят эту оценку? Применяемые критерии не отличаются четкостью и объективностью, они почти неуловимы. Характер и даже подобающая администратору внешность становятся более важными качествами, чем личное дарование. Выдвиженец должен оправдывать ожидания своих патронов, по своему характеру и политическим взглядам он должен походить на избранных, от оценки которых зависит его собственный успех. Особенность корпоративной этики такова, что достигшие верхов не могут и не станут восхищаться тем, чего они не понимают и не могут понять. При всем том притворство и восприимчивость являются более важными качествами администратора, чем полученное им образование. Чтобы поймать удачу, они готовы на всё. Здесь ценят не ищущих и самостоятельных, но прилежных и послушных, полагающих соблюдение правил канцелярской рутины главной управленческой добродетелью. Подобно трудолюбивым паучкам, они стараются спеленать любую идею и инициативу.
Высокую карьеру делает тот, кто пришелся ко двору, а ко двору приходится тот, кто соответствует критериям уже ее сделавших. Чтобы ужиться с ними, надо действовать подобно им, выглядеть, как они, думать, как они, быть одним из них и действовать за них. Не чиновно-бюрократические правила старшинства и не объективная проверка деловых качеств, а вера тесного круга в то, что ты свой человек и готов служить ему, является непременной предпосылкой присоединения к высшим кругам. Люди, дорожащие своей индивидуальностью, в этой упряжке не пользуются спросом.
Один из руководителей выразил это следующим образом: нас не интересует называетесь ли вы Фи Бета Капа или Тау Бета Фи. Нам нужен хорошо отшлифованный человек, умеющий обращаться с хорошо отшлифованным народом.
Поскольку власть в глубинах своих не заинтересована в государственных кадрах, над которыми не довлели бы партийные интересы и которые являлись бы носителями беспристрастности, чиновничество формируется путем широко развитой системы патронажа и кооптирования соратников. Отсутствие способностей и ума не суть важно: их легко выдать за скромность и педантизм. Это приводит к заполнению аппарата посредственностями и приучает его к бездумному подчинению. Но бюрократия обладает свойством не только впитывать в себя ничтожность, но и преобразовывать ее в напыщенное чванство цинноберов. И вот уже созданы миллионы руководителей, не владеющих профессиональными навыкам, а только техникой администрирования и аппаратных манипуляций.
Плохая работа плоха везде, но в государственных делах она трагична, ибо от нее страдают миллионы, говорил Гёте Эккерману.
И вот уже табель о рангах проникает во все сферы жизни: искусство, науку, религию. Уже везде организаторы, уже сама духовность — ordo, должностная иерархия духа. «Будучи порождением иерархической системы, бюрократия стремится повсюду внедрять иерархические принципы».
Для бюрократа видение мира является туннельным, tunnelvision. Дьюи называл это профессиональным психозом. Чиновник обычно считает, что если не уделять его деятельности внимания, то наступит катастрофа.
Чиновник олицетворяет власть с ее атрибутами и ее носителями, роли последних — с самой сутью власти. Поведение иерархов и носителей власти отождествляется с механизмом ее действия.
Сообразно иерархии строится и само бюрократическое учреждение: величина и местоположение кабинетов, мебель, отделка. Пространственная близость к центру власти становится свидетельством статуса. Регламентация распространяется даже на мелочи: графины, письменные приборы, канцелярские принадлежности.
Имярек говорил: бюрократия — это богатырская власть, которую за¬хватили карлики, поклонники всего ординарного, друзья справок и счетов.
Свойство любой бюрократии — автокаталитический рост. И если в обществе нет сил, препятствующих этой экспансии — многопартийной системы, демократии, разделения властей, — она превращается в ужасающих размеров спрута — нет, в раковую опухоль, убивающую государство.
В тоталитарном обществе интересы бюрократии становятся первостепенными. Из инструмента власти она постепенно преобразуется в саму эту власть.
С регламентированием общественной жизни роковым образом связаны экономические условия, которые с невероятной жестокостью превращают современного человека в несвободное, несамостоятельное, бездумное, лишенное чувства гуманности существо.
На всех уровнях бюрократического аппарата все заняты одним — разработкой техники лицемерия и приспособления. Уровень этой техники непрерывно растет, приобретая все более изощренные формы. Одновременно возникает своеобразная чиновничья этика, в соответствии с которой в интересах престижа организации скрываются некомпетентность, пренебрежение к обязанностям, неудачи и даже жульничество.
Паразитируя на конформизме, иерархи создают блестяще отточенное искусство маскировки, цинично и искусно орудуя «интересами общества», «высшими целями», «светлым будущим» и «социальным прогрессом». Эти ссылки, апелляции к мнению большинства, сознательное лицемерие и подавление голоса совести являются ритуальными «правилами игры». Таким образом внутри самого конформизма происходит разделение масс на стадо и пастырей, знающих правду, но умело подделывающихся под «всех».

ПРОЗРЕНИЕ

В этом мире все слишком хорошо понимают, что должно быть, что есть и что будет. И большая нехватка в людях, которые не понимают. Вы думаете, почему я представляю ценность? Только потому, что не пони¬маю. Предо мной разворачиваются перспективы — а я говорю: нет, не понятно. Меня оболванивают теориями, предельно простыми — а я говорю: нет, не понимаю... Вот поэтому я нужен.
Было время, когда я всё понимал, но я был никому не нужен! Все прекрасно обходились без меня. А вот когда я перестал понимать что бы то ни было — о, тогда всё переменилось. Все газеты заметили меня. Куча департаментов заметили меня. Господин президент лично удостоил. Вы представляете, какая это редкость — непонимающий человек? Его знают, о нем пекутся генералы... За что? А за то, господа, что он ничего не понимает!

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ
Когда агенты и представители Фирмы начинают верить своим собственным доводам, это обычно не так уж плохо, ибо прибавляет им искренности, пыла и убежденности, что само по себе уже великолепная реклама. Это порождает преданность и фанатизм, без которых нет хорошего гражданина и хорошего работника. Но когда такое случается с моим сотрудником, это пагубно: он начинает свято верить, будто всё, что он думает и есть правда, и теряет способность изобретать стоящие враки. Он уже не способен убеждать. Именно это и случилось с одним моим сотрудником, у которого было нервное расстройство.
— Нет, это правда, неужели вы не верите? Мы действительно самые лучшие, — кротко внушал он всем агентам, секретаршам и даже мне и улыбался понимающе и снисходительно, словно утверждение это само по себе должно бы для всех быть столь же очевидно, как для него самого. (Он забывал об одном существенном обстоятельстве: неважно, правда это или нет, важно, чтоб люди думали, будто это правда).

*     *     *

Как бы мы ни относились к иезуитам, становясь членами организации, все становятся последователями Лойолы: беспрекословное послушание и дисциплина, централизм и подчинение — таковы наши гласные и негласные принципы. Ни одна уважающая себя организация не остав¬ляет рядовым членам права на неподчинение. Преданность и любовь к делу не являются достаточными основаниями для инакомыслия.
Одержимая идеей порядка, но лишенная понимания его природы, бюрократия создает авторитарные системы, пренебрегая тем, что их укрепляет. Все бюрократические монстры, какими бы устойчивыми они ни казались, в конечном счете являются колоссами на глиняных ногах. Грубое вмешательство и тотальная регламентация создают видимость порядка, за которой кроется безответственность и безынициативность. Тоталитаризм, в чем бы он ни проявлялся, в отсутствии социального контроля и конкуренции идей, является самым длинным и болезненным путем к деградации.
Когда система ценит себя больше, чем своих членов, она душит в них мысль. Дидро говорил об иезуитах, что среди них не было ни одного знаменитого поэта или художника или ученого — вот почему все стали их презирать.
А вы слыхали о выдающихся бюрократах?
Правда, ныне одиозность этого слова привела к введению другого — «организатор». «Организатор» промышленности, науки, писательского дела, поэзии, музыки...
Пришли чиновники и жирные их дамы
В сопровожденьи тех, кто нужен для услуг...
Для того, чтобы мировоззрение стало общим, вовсе не обязательно, чтобы оно было верным, — достаточно, чтобы оно было убедительным.
Организации, пишет исследователь ересей, испытывают такую же потребность искажать действительность, как и помешанные, причем у первых эта потребность развита гораздо сильнее. У организаций при обмане нет никакого сдерживающего начала: здесь обманщик лжет не в своих личных интересах, а из чувства преданности или солидарности с другими. В этом можно усматривать даже своего рода жертву: обманщик как бы жертвует своей личной честностью ради общего «блага».
Организация не признает и не видит невыгодных истин: полная слепота и глухота компенсируется чрезмерностью слово- и бумагоизвержения.
Ортодоксальность лишь поначалу безобидна, в итоге она неизбежно обращается в подлость. Примеры бесчисленны — все жертвы всех инквизиций всех времен и народов, заканчивающие свои дни в огне или на лобном месте. Когда кости Уиклифов кощунственно извлекают из могил для надругательств, а Гусов в очередной раз посылают на костер, Стефаны Палецы и Иоанны могут быть спокойны: люди, уютно пригревшиеся на груди мощной организации, надежно ею защищены. Судьба безупречного и благородного еретика — это не значит, что таковы все еретики — отличается от судьбы беспринципного служителя системы: если по иронии судьбы Ян Гус оказывается в одной тюрьме с осудившим его папой, то честность первого неизбежно ведет его к трагической развязке, а подлость второго — к новому возвышению.

*     *     *

Оковы страдающего человечества
сделаны из канцелярской бумаги.
Ф. Кафка

Канцелярии кипели уставами, как никогда не кипели сказочные реки млеком и медом, и каждый устав весил отнюдь не менее фунта.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ПЕЧЧЕИ
Чудовищно раздувая бюрократический аппарат, чиновники рассылают во все концы орды зашифрованных сообщений, кодированных инструкций, вводящих в заблуждение докладов, перекрывающих друг друга и абсолютно друг другу противоречащих договоров, протоколов, составленных во изменение ранее подписанных протоколов, которые в свою очередь были предназначены для внесения поправок в прежние законы — также и в законы, которые вообще никогда не должны были бы существовать в природе.

И все это — на каком-то диком, омерзительном волапюге — бюрократической абракадабре, тоскливо-тошнотворной по форме и лживо-лицемерной по содержанию.
Нет нужды побывать под судом, чтобы свести знакомство ¬с этим поразительным и поистине инфернальным миром канцелярий и справок. Из всех преисподних, которые человек странным образом обречен для себя создавать, эта всегда представлялась мне наиболее зловещей.
Бумаги... бумаги... бумаги... Все завалено бумагами. Все стены заставлены колоннами из папок с делами. Поскольку папки все время вытаскиваются из кипы или кладутся назад и делается это в большой спешке, колонны то и дело рушатся; непрерывный, регулярно повторяющийся грохот стал характерным для кабинета Сордини.
В подобном бедламе найти нужную бумагу невозможно, но какая поднимается суматоха, когда обнаруживается утрата одного листика! Создают комиссии, проводят обыски, роются в грязном белье.
Высшая добродетель чинуши — недоверие. Верить можно только бумаге — не человеку. К тому же обратной связи нет. Распоряжения отдаются, но никого не интересует ни их выполнение, ни вообще реальное положение дел. Отстаньте с вашими протоколами, говорит Кламм. Он всегда занят по горло и всегда бежит от новых дел. Завидя посыльного с пакетами ответов на запросы, Кламм прячется от него. Чиновнику страшны контакты с внешним миром — таким большим, неожиданным и столь отличающимся от его бюро.
Здесь деятельность всех канцелярий мнима, это лишь видимость занятости, напряженности, быстроты. Здесь основное оружие против реальности — волокита. Добиться решения по конкретному вопросу невозможно. Никто никогда не знает, какая инстанция является соответствующей. Здесь в ходу поговорка: «Административные решения пугливы, как молоденькие девушки». Поэтому никто не знает состояния того или иного дела. И при всем этом апофеозе официальности результативны лишь знакомство, блат. Личное письмо Кламма, говорит староста, гораздо важнее официальной бумаги.

ОТ ШЕКСПИРА ДО БУШАРА, ИЛИ ОТ ГОРОДА ГЛУПОВА ДО ГОРОДА ГРАДОВА

В мире не только всё течет, но и всё останавливается.
А. П. Платонов

О, если б все имеющие власть
Громами управляли, как Юпитер, —
Сам громовержец был бы оглушен,
Ведь каждый жалкий, маленький чиновник
Гремел бы в небесах
И все гремел бы...

Можно было бы привести длинный перечень великих творений мировой литературы, рисующих фантасмагорию бюрократического абсурда: от аристофановских  О с  до кафков¬ских  З а м к а  и  П р о ц е с с а. Но даже гениальные произведения не способны передать страшную суть огненной палаты или канцелярии крысы, наших помпадуров и помпадурш, дьяволиады  П е т е р б у р г а,  бесовщины Г о р о д а  Г р а д о в а. Чтобы до конца прочувствовать «великолепие»  З а м к а, надо жить в нем, бывать в его канцеляриях, обращаться к писцам... Лишь гениальные чиновники, такие как Гофман, Салтыков или Кафка, способны до конца понять суть Крошки Цахеса, или помпадуров, или Сордини. Подонок, подлец и шантажист Кнаррпанти, наверное, не первый в этой галерее, но именно в нем бюрократия не только узнала себя, но и решила отомстить. Если бы не смерть Гофмана, полицейдиректор фон Кампц показал бы ему, на что он замахнулся. Укусы всех этих повелителей блох далеко не так безобидны, год от года они становятся болезненней и опасней... нет, здесь что-то не так: они давно смертельны.
Маленькие, виляющие, тявкающие создания, для которых собственное ничтожество превыше всего, вовсе не так просты, как может показаться с первого взгляда: коты Мурры, убийцы поэзии, превращающие искусство в придаток удобного мира, воспитание — в школу покорности, жизнь — в пустыню...
Рассудочность и благопристойность — вот их жизненная философия во все времена. Просвещенный филистер, способный порой даже на ханжескую фронду (убедившись, что она безопасна и ничем не грозит) — вот кто истощает жизнь, превращая ее в пустыню, рождая страх и покорность...
Итак, Крошка Цахес...
Сперва появились мрачные мысли о тайном самопожертвовании на благо государства через болезненное ношение ордена и тому подобное; состояние становилось все более опасным.
Но его опасность не смог предвосхитить даже проницательнейший создатель Циннобера. Одержимость бюрократическим демоном, противоречие между внешностью и сутью, наделение Циннобера — Цахеса несуществующими талантами и достоинствами в конечном итоге не его вина — само общество изначально предрасположено к процветанию тупиц.
Конечно, Цахес — марионетка, но чья? Осмеянию подвергается не пасынок природы, глупый, беспомощный «избранник», а среда, споспешествующая его процветанию, общество, склонное принимать урода за красавца, бездарность за талант, тупость за мудрость, ублюдочность за «украшение отечества». (А сколько этих украшений, увешенных вдобавок звездами Героев, украшают наше с вами княжество Барсануфа?).
Важно не то, что бюрократия — триумф посредственности, но то, что каждое общество имеет ту бюрократию, которую оно заслуживает. Отсюда жалкие потуги на перестройки, амбициозность, провинциализм, претенциозность недоумков. Посредственность посредственностям и нужна: эвримены пытаются обратить Цахеса себе на пользу: заслужить похвалу, подняться на ступень выше, втереться в доверие, а лучше — в семью.
Цахесы только симулируют активность, только болтают, веря в то, что всё получится само собой, сработает система — идеал всех ничтожных трублионов по призванию.
Следующий шаг: Цинноберов сменяют помпадуры, позднесредневековые канцелярии — Министерства Волокиты.
Недостаток знаний порождает чрезмерную требовательность; чрезмерная требовательность, в свою очередь, порождает подозрительность.
«Не без иронии говорят они о недостаточной развитости наших помпадуров и о происходящей отселе беспорядочной, судорожной деятельности их. Деятельность эту они сравнивают с бесцельным мельканием в пустом пространстве, мельканием, которое на первый взгляд может показаться смешным, но которое при беспрестанном повторении делается почти обременительным».
Как только выяснялось, что нужно что-то сделать, Министерство Волокиты раньше всех других государственных учреждений изыскивало способ не делать того, что нужно.
Стоит человеку попасть в коридоры Министерства Волокиты — и больше ему уже никогда не увидеть света божьего. Заседают комиссии, бормочут докладчики, строчат протоколы секретари, множатся выписки, справки, акты, копии и глядишь — человека не стало. Хотя каждый винтик ничтожен и мелок, но весь механизм чудовищно непроницаем и несокрушим.
Так упрощенно понимали бюрократию каких-то сто лет назад.
С Диккенсом и Щедриным кончается унижение и высмеивание бюрократии, с Кафки начинается ее торжество. У первых она относительна и локальна, у второго абсолютна: начало и конец всех начал. У Щедрина она обороняется, у Диккенса становится активной, у Голодаря она вездесуща, тотальна, беспощадна (гибнет каждый, кто вошел). Ко всепроникающему огромному организму суда причастны — все! Здесь всё находится во взаимной связи и остается неизменным и даже становится еще более сомкнутым, бдительным, суровым и настойчивым. Смеху, иронии, превосходству больше нет места, остается — страх. Страх человеческой незащищенности от созданного человеком порядка.
Там, где Диккенс и Салтыков-Щедрин видели частности, Кафка узрел всеобщность. Не просто Министерство волокиты или отдельно стоящий Холодный дом, не суд как учреждение, а мир как суд, жизнь как присутствие, свобода как казус. Здесь претендентов подвергают изощреннейшей проверке, но затем принимают всех. Здесь все выслеживают всех, все всех травят, все шпионят, все помогают обвинению. Все — заодно, все — против одного. Мир — судилище, жизнь — травля, бытие — абсурд.
Что за лица вокруг! Маленькие черные глазки беспокойно шныряли во все стороны, щеки обвисали, как у пьяниц, длинные бороды были реденькими и жесткими... Однако под бородами — это только сейчас обнаружил К. — блестели на воротничках значки различной величины и окраски. Насколько можно было заметить, значки были у всех. Все были заодно — кажущиеся партии справа и слева, — и когда К. внезапно обернулся, он увидел такие же значки на воротнике следователя, спокойно сидевшего с руками на животе. — Вот как, — вскричал К. и, потрясенный внезапным открытием, рывком поднял вверх руки, — оказывается, все вы чиновники, та самая продажная банда, против которой я выступал...
«В своей основе мироустройство бюрократично. Даже честная и точно работающая чиновничья машина неизбежно действует против человека. Поэтому нельзя спрашивать: за что преследуют Иосифа К., в чем он провинился против системы, кому нужна его смерть? Вся суть, как полагает Кафка, состоит именно в том, что вполне лояльного Иосифа К. судят ни за что. Кто же несет ответственность за это? Всё, вместе взятое, но никто в частности».
Ужас бюрократии, говорил Бушар, имея в виду Голодаря, усиливается обыденностью  П р о ц е с с а.  Сила и могущество высокого учреждения в его неотвратимой повседневности. Не доведение до абсурда, а именно эта проза суда и замка делают голодаревскую прозу самой беспощадной сатирой, какую знало искусство.

*     *     *

Некогда Бетховен нападал на пороки правительства. Он ставил ему в вину произвол и раболепие юстиции, волокиту, полицейские притеснения, привилегии вырождающейся аристократии, лень чиновничества, убивающего всякую инициативу и парализующего всякую деятельность. Но мог ли себе представить величайший из музыкантов музыку тоталитарности — ритм и стук сапог, ту чуму XX века, что мором легла не на тела — на души людей?
Это раньше можно было недооценивать цели и мощь этого инструмента власти, подтрунивать, насмехаться... В век тоталитаризма пора понять, что бросающиеся в глаза атрибуты — бумажность, волокита, якобы бессмысленность правил — лишь внешняя кажимость. Бюрократия — главный инструмент тоталитаризма: подавлять, делать зависимым в мелочах, внушать страх, предписывать, ограничивать, принуждать пресмыкаться — вот ее функции. Каждый должен отождествить себя со своим местом, знать свой шесток. Даже рвение должно быть предписано и регламентировано.
Перед нами еще один обвинительный акт — О с а д н о е  п о л о ж е н и е, но он уже не обвиняет, а устрашает. Чума пришла в Кадис. Чума эта — мы. Городской пьяница, циник и мизантроп Ничто — во главе администрации. Первейшее дело новой власти — выдача справок о существовании (можно обходиться без хлеба и жены, но без выправленного документа, удостоверяющего в том-то и том-то, обойтись никак нельзя). Получить справку нелегко, свое существование надо показать и доказать. Прежде всего нужна справка о здоровье — так это называется, — но получить ее можно, лишь имея справку о существовании (вспоминается умерший герой  Д ж о н с о н а  н а д  И о р д а н ь ю,  заполняющий бесчисленные анкеты о смысле жизни). Перед лицом внешней опасности, которая — внутри, частная жизнь ликвидирована, администрация вольна вмешиваться во всё.
Порядок предписано уважать потому, что он существует. Задумываться о разумности предписаний — самая большая крамола. Неумолимость инструкций, необходимость постоянно чего-то добиваться, бесовство метушни по кабинетам должно внушить просителям, а просители — все, чувство виновности перед системой и благоговения — за благоволение. Холопство поощряется — покорным положены мизерные льготы. Наконец, покоряются все. И тогда благонадежным гражданам даруют — точнее, вменяют в обязанность — выбирать представителей в администрацию. Кто-то из чиновников выражает сомнение — не рано ли, не будут ли голосовать против? Нет, успокаивают его, — не будут, имеются надежные принципы, исключающие иное волеизъявление. Эти принципы гласят: голосование свободно, голосование «за» — свободно, голоса «против» будут считаться несуществующими. Ведь отрицательный голос не есть голос свободный: он продиктован чувствами и, следовательно, находится в плену у страстей.
Вся эта дичайшая чушь, касающаяся малого и большого, потоком обрушивается на растерянных граждан, вдалбливается им в головы. В конце концов они перестают понимать происходящее и повергаются в мистический ужас перед произволом, все на свете выворачивающим шиворот-навыворот и при этом всегда ухитряющимся откуда-то взять веские доводы, чтобы карать и миловать не просто так, а ради «блага» и государственной «пользы». Бред, ловко прикидывающийся железной последовательностью, обезоруживает умы, подрывает их сопротивляемость этому логизирующему наваждению и вынуждает к сдаче, а то и к сотрудничеству с тем, что убивает.
О чем, о ком эта прочувствованная тирада? Где этот Кадис? Что это за чума? Надеюсь, ты догадался, мой понятливый читатель.

*     *     *

Что-то случилось.
Что-то и вправду со мной случилось, лишило меня уверенности и мужества, вселило в меня боязнь нового, боязнь всяких перемен и самый настоящий ужас перед всем неизвестным, что может произойти.
Что-то случилось... Когда Макиавелли писал своего  К н я з я  и Гоббс своего  Л е в и а ф а н а,  могли ли они подозревать, что когда-то что-то случится и что этим случившимся станем мы?
Сегодняшние Геркулесы уже не способны вычистить авгиевы конюшни: могучие великаны так же беспомощны перед всесильными, но производящими слишком много говна карликами, как и рефлексирующие герои Голодаря. Дерьмо торжествует над титанами — так резюмирует неудачу своего господина его секретарь Полибий.

*     *     *

На то и существуем, чтобы всё оставалось как оно есть. В этом наше назначение.
М. Е. Салтыков-Щедрин

Любопытный факт: вклад нашей культуры в антологию помпадурства беспрецедентен: Гоголь, Достоевский, Щедрин, Чехов, Сухово-Кобылин, Белый, Булгаков, Зощенко, Ильф и Петров, Платонов... Видимо, обстановка всегда располагала.
Как там у Гоголя?
— Приставить нового чиновника для того, чтобы ограничить прежнего в его воровстве, значит сделать двух воров наместо одного. Да и вообще система ограничения — самая мелочная система. Человека нельзя ограничить человеком; на следующий год окажется надобность ограничить и того, который приставлен для ограничения, и тогда ограничениям не будет конца. Это пустая и жалкая система... Нужно оказать доверие к благородству человека, а без того не будет вовсе благородства.
А у Достоевского?
Всякий знает, что такое чиновник русский, из тех особенно, которые имеют ежедневно дело с публикою: это нечто сердитое и раздраженное, и если не высказывается иной раз раздражение видимо, то затаенное, угадываемое по физиономии. Это нечто высокомерное и гордое, как Юпитер. Особенно это наблюдается в самой мелкой букашке, вот из тех, которые сидят и дают публике справки, принимают от вас деньги и выдают билеты и проч. Посмотрите на него, вот он занят делом, «при деле»: публика толпится, составился хвост, каждый жаждет получить свою справку, ответ, квитанцию, взять билет. И вот он на вас не обращает никакого внимания. Вы добились наконец вашей очереди, вы стоите, вы говорите — он вас не слушает, он не глядит на вас, он обернул голову и разговаривает с сзади сидящим чиновником... хотя вы совершенно готовы подозревать, что он это только так и что вовсе не надо ему справляться. Грубость, невнимательность, пренебрежение, враждебность к публике, потому только, что она публика, и главное — мелочное юпитерство. Ему непременно нужно выказать вам, что вы от него зависите...
А у Толстого?
Совещание было совершенно такое же, как в советах, собраниях и комитетах, т. е. каждый говорил не потому, что ему нужно было что-нибудь сказать или узнать, а потому, что каждый выдумывал, что бы и ему сказать, чтобы не отстать от других.
Помпадурство — Салтыков-Щедрин, впервые использовавший эту ассоциацию, хотел вынести приговор бюрократии как проституции. Но — при всей сочности образов этой галереи — символ неточен. И не потому даже, что умудренная маркиза де Помпадур вознаграждалась за свое тело, а эти — за свои ягодицы, а потому, что шлюхи — это одно, а сутенеры — это другое...
Но подлинного проникновения в наш предмет мы не найдем в XIX веке. Бюрократия вообще, бюрократия тоталитаризма в особенности, — иррациональна. Вот почему у Булгакова, Белого, Платонова — столько бесовства, чертовщины, мельтешащей массы нетопырей и — вместе с тем — торжественного штиля, как бы символизирующего отделение сознания от человека.
Аполлон Аполлонович посмотрел вдруг за дверь: письменные столы, письменные столы! Кучи дел! И — склоненные головы! Какое кипучее и могучее бумажное производство!
Здесь в кабинете высокого Учреждения Аполлон Аполлонович вырастал в некий центр государственных учреждений и зеленых столов. Здесь являлся он силовой излучающей точкою, пересечением, импульсом; был он силой в ньютоновском смысле, а сила в ньютоновском смысле — оккультная сила.
Сознание отделялось от личности, проясняясь невероятно и концентрируясь в единственной точке (меж глазами и лбом): огонек, вспыхнувши меж глазами и лбом, разбрасывал снопы молний; мысли-молнии разлетались, как змеи, от лысой его головы; фантаст, без сомнения, перед собою увидел бы голову Горгоны медузы.
Поражает меня начертанье параграфа: падают — два совокупленных крючка; да, параграф — естественный пожиратель бумаг: филоксера! В параграфе что-то мистическое: он — тринадцатый знак зодиака.
Над Россией размножался параграф: по залам и красного сукна ступеням заводилась параграфа циркуляция...
На какой ноте лучше перейти к следующему разделу нашей страшной книги? Конечно же — на платоновской:
Умрищев очутился круглой сиротой среди этого течения новых условий. Он увидел по возвращении незнакомый мир секторов, секретариатов, групп ответственных исполнителей, единоначалия и сдельщины, — тогда как, уезжая, он видел мир отделов, подотделов, широкой коллегиальности, мир совещаний, планирования безвестных времен на тридцать лет вперед, мир учреждений такого глубокого и всестороннего продумывания вопросов, что для решения их требуется вечность, — навсегда забытую теперь старину, в которой зрел некогда оппортунизм.
Что к этому можно было бы добавить? Разве что сегодняшних нас?

НАШИ
Государство у нас рабочее с бюро¬кратическими извращениями.
В. Ленин

Г е р к у л е с. Сидите в дерьме, а управлений у вас хватает.
А в г и й. Именно потому.
Ф. Дюрренматт

Было на землю нашу три нашествия: набегали татары, находил француз, а теперь чиновники облегли; а земля наша что? и смотреть жалостно: проболела до костей, прогнила насквозь! продана в судах, пропита в кабаках, и лежит она на большой степи, неумытая, рогожей укрытая, с перепою слабая...
Рак чиновничества, разъедающий в одну сплошную рану великое Тело России, едет на ней верхом и высоко держит Знамя Прогресса!
Видимо, эти идеи глубоко засели в нашем сознании, потому что в другом месте, в другое время, у другого писателя нахожу:
Но другое бедствие, столь же стихийное, не раз обрушивалось на кремлевскую старину. Это бедствие — глубокое непонимание ценности исторического прошлого, стремление бюрократии везде наводить «порядок», т. е. разрушать своеобразную и прекрасную старину и заменять ее холодной казармой.
И вот уж совсем недавно, вчера:
Чиновник с циркуляром, наученный, что делать, передовыми людьми общества, именно он должен был вести российскую толпу по их усмотрению: запрещать... приказывать, где жить, чего сколько выпускать, кому и почем продавать; он должен был иметь глаз и за мужиком, — как бы тот не стал сеять вместо пшеницы кактусы, его чиновничьему сугубому попечению должно было подлежать просвещение, вся культура, все духовное, во что и как народу веровать, чему его учить, что давать ему читать, слушать, смотреть, какие обычаи и правила соблюдать, никаких, к примеру, разводов.
Это, так сказать, в ретроспекции. Но разве все эти сегодняшние очевидности не были предсказаны «мракобесами» и «реакционерами» на самой нашей заре или еще до восхода нашего солнца? —
Эта двуголовая революция потеряет обе свои головы — пролетариат и крестьянство — и обзаведется третьей, которую водворят ей на плечи, — бюрократией.
Или это:
Социализм, выражаясь чисто технически, есть административный принцип. Каждый рабочий в конце концов принимает характер чиновника, а не торговца. Это было осуществлено в широком масштабе в египетской культуре и совершенно иным образом — в китайской.
Автор  П р у с с к о й  и д е и  и крупнейший знаток культуры разглядел новую форму того, что уже многократно повторялось в сильно разбавленных вариантах: современную форму иерархии, новую, может быть, высшую форму государственной тотальности, скрываемую за суесловием и фразерством. Вот его правда: «Борьба за свободу, которую сегодня ведут массы, завтра будет вестись ее лидерами — с теми же словами — за служебное положение, за чин, за место под солнцем, за реакционно-бюрократический контроль над экономикой, над массами, над всей системой общественной жизни вообще».
Несколько позже, когда пророчество Шпенглера уже сбылось, левые эсеры констатировали: большевизм вступил в фазу окончательно оформленной коммунистической аристократии...
За трибуном почти всегда стоит бюрократ, за головной идеей — концлагерь. Поиски духовного благополучия церковников привели к инквизиции, материальные вожделения либертинов — к террору и ужасу тоталитаризма. Жестокость и бессердечие общества, в котором мы живем, кроме всего прочего, — плата за веру в неказарменную казарму и за стремление управлять историей. История не любит, когда ею управляют бюрократы. История мстит.
ЦИТАТА
Буржуазные идеологи настойчиво проводят в своих публикациях идею о неодолимости в нашем обществе субъективистских, волюнтаристических проявлений в руководстве.
Проявления субъективизма, волюнтаризма в руководстве в нашем обществе, как известно, не изменили природу нашего строя. Ведь ни один здравомыслящий человек не станет утверждать, что в нашем обществе под влиянием этих явлений была снова введена частная капиталистическая собственность...
Что верно, то верно: не введена, всё — ничье с соответствующим отношением...
Самая страшная особенность большевистского «класса бюрократических распорядителей» — «распоряжение» основной массой средств производства. В этом причина экономического краха: Расплюевы действительно «уходили и разорили страну». А как могло быть иначе? — С одной стороны чиновники, которым на все начхать, с другой стороны — собственность, которая ничья.
В нашем Полесском районе всего четыре маломощных колхоза... За ними числятся многие миллионы долгов. На фермах не хватает доярок, а те, которые работают, пенсионного или предпенсионного возраста. Но загляните в конторы этих колхозов. Как говорится, столы стоят чуть ли не в два яруса, за которыми сидят молодые цветущие женщины: бухгалтеры, их многочисленные замы, экономисты, главные специалисты. А далее — начальники отрядов, инженеры, электрики, агрономы по заготовке кормов и т. д. И это в убыточном хозяйстве. На четыре колхоза у нас имеется РАПО. Штат настолько раздут, что в последнее время в новом большом помещении начали делить кабинеты временными стенами, чтобы как-то разделить «руководящие» столы. В мизерном районе у председателя РАПО, кроме первого заместителя, появились еще замы. Как грибы, растут отделы, не счесть инженеров, инспекторов, ревизоров...
Казалось бы, хуже некуда, но есть нечто и похуже. Бюрократия тоталитаризма деформировала личность. При любой бюрократии, чтобы двигаться вверх, надо ловчить, иметь имидж «идеального» человека Системы. Здесь же — полная деградация человеческого, breakdown, губящий страну и культуру, растление сверху и снизу, полная электрификация населения: всем всё до лампочки.
Большевистский бюрократизм беспощаден: беспощадная этика, беспощадная философия, беспощадная идеология, неподвластная закону беспощадная юстиция и сам закон — беспощаден. И всё это талантливо беспощадно: даже бездарность исполнителей не мешает ему быть виртуозным по части подавления еретичества в любой его форме. Эта бюрократия действенна своей системой унижения. Это ее главное оружие: раздавить. Система уничижает человека, человек ищет, кого и как унизить в ответ. Эта бюрократия — причина и следствие падения нравов.
...они отрывали голову всякому, кто пытался препятствовать их безнаказанности, их бездарности, их безнравственности, их вседозволенности. Они врали, чего хотели, назначали, кого хотели, и кого хотели топтали.
У разношерстной касты «практических людей» сложилась и неплохо функционирует достаточно развитая система особых, неофициальных — экономических отношений, своя, кастовая мораль, изощренная, двухслойная (для себя самих и для публики) идеология, своя юриспруденция («Помню как-то повздорили в поле первый секретарь райкома и тракторист. Механизатор резко возразил чересчур горячим указаниям. И сразу же: «Привлечь к уголовной ответственности за оскорбление и саботаж! Так трактовали закон»), своя система подготовки кадров и их распределения —  спецшколы для «элиты» и т. д., своя, особая система взаимоотношений (субординации, каналов связи, способов решения вопросов и т. д.), далеко не всегда соответствующих отношениям официальным...
Нет, конечно, он ничего не смыслил в порученном ему деле — ни как работник Совета депутатов, обязанный понимать трудящихся и защищать их интересы, ни в строительстве, которым занимался. До этого он в исполкоме ведал сперва торговлей, потом культурой, во всех этих делах ровно ничего не соображал — и все же был профессионалом высокого класса. Он знал, как, не принося никакой пользы, занимать видные должности. Великий мастер интриги, мгновенно соображал, с кем заключить союз, с кем не связываться, а кого спихнуть.
Нет, бюрократы — не простаки и не дураки, как это принято считать, это настоящая, стопроцентная элита киркегоровской эпохи масс-человека, понявшего, что миф о его глупости исключительно выгоден для него.
Из всех знакомых дураков при должности я не встречал ни одного, который дурил бы себе во вред. Чего не было, того не было. Только на пользу! И щепки почему-то всегда летят не в него, а в наше родное социалистическое государство. С чего бы, а?
Дураки — не бюрократы, а как раз наоборот — не-бюрократы. И про¬сто грех не обманывать их, жаждущих обмана, да и невозможно их не обманывать, ибо быть обманутыми для них — естественное и любимое состояние духа.
Какой там формализм? Какая там волокита? О! Когда дело идет об опасности для интересов бюрократов (личных, групповых или клановых), они реагируют без малейшего формализма, без всякой волокиты, молниеносно, смело, безошибочно.
Отвергнув органическое различие между людьми и заменив принцип естественной состязательности бюрократическим аппаратом, пропустив в «вершители судеб» то, что само всплывает вверх, создав институт кадровых комиссий и резерва, мы достигли того, чего не удавалось никому из наших предшественников, — саморазрушения.
Всякая сложившаяся бюрократическая структура перестает развиваться и как бы становится почти абсолютно устойчивой и незыблемой. В условиях монополии управления производством (даже при провоз¬глашенной общенародной собственности на средства производства) мы можем говорить фактически о групповой собственности управляющей корпорации, поскольку ее право распоряжения носит абсолютный характер. Рост этих групп идет пропорционально возможностям власти и ее вторичным благам (престижу, особому обеспечению и т. п.), он никак не связан с объемом технической работы, то есть определяется групповыми интересами корпорации. Подобные формы монополизма рассматривались как закономерные или даже оправданные в чрезвычайных условиях форсированной индустриализации и предвоенных лет. С течением времени они стали восприниматься как естественно присущие социализму, как единственно возможные.
Так оно и должно быть. Так оно и есть: все действительное — разумно.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.