Окские зори. Глава третья

Прошло почти десять лет, за которые невзрачное сельцо претерпело значительные, но не принесшие особых перемен  в жизнь наших героев, изменения. Так же спокойно и неспешно протекала речушка Кулебака, два берега которой, благодаря стараниям Корнея, соединил новый мост. Так же звучно и величаво звонили колокола в церкви Воскресения Христова, призывая покорную паству нести свой тяжкий, а зачастую непосильный крест во славу Господа. На  взгорке, чуть правее, величаво возвышался новый двухэтажный дом управляющего, а чуть поодаль, почти возле самой дороги, поставили две лавки – скобяную и бакалейную, которые приносили довольно значительный доход хозяину имения. По  обеим сторонам тракта, заселенная часть которого именовалась Базарной слободкой,  раскинулись торговые ряды, где бойкие старухи торговали всякой всячиной, выращенной на своем подворье и которую почти задарма отдавали редким проезжавшим.  А в самом конце села, за храмом, раскинулась Сенная площадь, где зимой и летом стояли возы с сеном и соломой, привозимые крестьянами на продажу из соседних деревень.

На первом этаже дома Ганбеева, которому мужики с первого дня дали прозвище Упырь, расположилась контора, «шкуродёрка», как угрюмо шутили сельчане, потому что новый управляющий с первого дня обложил крестьян непосильным налогом, ежемесячно отправляя в Москву отчет о собранных податях. Налог взимался со всего: со скотины, которая и так имелась не в каждом дворе, со скудного урожая, которого едва хватало до Рождества, с грибов и ягод, растущих в барском лесу, а главное, с мёда - основного источника дохода почитай каждого крестьянина. Каждую неделю в Муром, на базар уходили гружёные всякой всячиной обозы, которые с недавнего времени охранялись  казаками, вооружёнными карабинами, а сами служивые проживали в построенном специально для этой цели, флигеле. Вместе с казаками проживали  два рудознатца, присланные коллежским асессором Фёдоровым  для поиска железной руды, которые, при помощи местных крестьян, выделенных для этой цели управляющим, копали неглубокие шурфы (дудки) в поисках наиболее насыщенного месторождения.

После Рождества, чтобы хоть как-то свести концы с концами, мужское население Кулебак отправлялось на заработки, на сторону. Занимались заготовкой леса в помещичьих угодьях, жгли уголь, гнали дёготь и, получая за это жалкие гроши, умудрялись выплачивать введенный управляющим налог. Не уплативших положенную подать ожидало молниеносное наказание в виде порки плетьми. А особо нерадивых и несговорчивых отправляли на Мурзицы - поселение в пяти верстах от Кулебак, где под надзором опять же казаков заставляли обрабатывать совершенно непригодные для хлебопашества земли и все-таки выплачивать злополучный оброк.  Чуть полегче жилось тем, кто состоял на государевой службе, но и им приходилось несладко. Жить становилось невмоготу и  постепенно, приглушённый ропот перерастал в недовольство, грозившее перейти в народный бунт.

Корней Пилясов, конечно же, слышал подобные «крамольные» речи, но никогда не принимал участия в подобных разговорах. Полученная им в свое время «вольная» от бывшей барыни давала ему некоторые преимущества, хотя… Чужая семья, как и душа – потёмки, к тому же Корней, а тем более Настёнка никогда не жаловались на свою судьбу. Но одной из главнейших причин нежелания Корнея ввязываться в сомнительные мероприятия подобного рода – беременность Настёны… После двух предыдущих выкидышей…

Совсем одряхлевшая бабка Пелагея, которой по самым скромным подсчётам вот-вот должно перевалить за восемьдесят лет, денно и нощно стояла на коленях перед потемневшей иконой Николая Угодника, вымаливая у благодетеля и заступника о сниспослании Божией благодати на неразумную головушку мордовки Настёнки.

Забот сразу прибавилось, и Корней с головой погрузился в повседневные заботы по содержанию «Кулебакской почтовой станции», как теперь горделиво именовалось его заведение.

Сам же Корней боялся даже дышать на жену. Он ограничил все её излишние передвижения, способные нанести вред их будущему чаду, и оградил Настёнку ото всех хлопот по хозяйству, наняв для этой цели молчаливую Евдокию, вдову утонувшего на весеннем лесосплаве Кольки Чиндясова.

- Пятеро ребятишек у неё на руках осталось, а у тебя у самого баба рожать собралась, - отвечал Корней на молчаливый упрек своего друга Макарки Снопова, чей молот с раннего утра и до позднего вечера добросовестно звенел в небольшой кузнице. – Может, родит вместях с моей Настёнкой, тогда и твою хозяйку куда-нито пристроим, - он растерянно пожимал плечами и отводил взгляд. – Нам-то худо-бедно есть, что на стол поставить, а Колькиных спиногрызов кто кормить будет?

Чем ближе приближались роды, тем женственнее и осанистее становилась Настёна. Она расцвела той красотой, которая доступна и приемлема беременным женщинам, речь её стала плавной и рассудительной, а наполненные достоинством движения внушали невольное уважение. И ходила она важно, неторопливо, бережно поддерживая руками огромный живот.

- Девка, будет! Да здоровуща! – уверенно подытоживала бабка Пелагея, которая, к немалому удивлению Корнея, сама перешла в их просторную избу и заняла угловую комнатку. – Али две девки, - она каждый день и не по одному разу ощупывала живот будущей роженицы. – Вона и Катерина, бабёнка Макарки Снопова тоже рожать собралась! Она-то парнем разродится, а вот тебе, деваха, тяжеленько придётся! – она осторожно помогала Настене улечься на кровать и, взбив повыше подушки, тихонько выходила из комнаты.
Ближе к вечеру молодая женщина почувствовала режущую боль внизу живота, и сквозь стиснутые зубы вырвался невольный стон:

- Корнейка! Ой, мамочки! Больно-то как!

Боль отступила так же резко, как и началась и Настёна, увидав возле постели бабку Пелагею, удивленно приподняла брови.

- Нутром я почуяла, нутром, - пояснила старушка, перехватив взгляд невестки. – Ну, родимая, кажись, началось! Корнейка! - зычно крикнула она. – Подь сюды! Помощь твоя потребуется!

Растерянный и испуганный Корней моментально появился на пороге.
- Чаво?

- Чаво, чаво! - язвительно передразнила бабка Пелагея. – Тряпиц чистых давай, да поболе! И воды горячей чугун принеси! – скомандовала она и, поймав растерянный взгляд Настёны, ободряюще кивнула головой. – Не боись, бабенка! Чай не впервой! Опростаисси, - она придирчиво осмотрела кучу принесенных простыней и, сунув палец в парящий чугунок, удовлетворенно кивнула головой.

- Гожа! А ты, - обратилась она к внуку, – изыди отсюдова! Не мужичинское энто дело!

Корней опрометью выскочил на улицу, забрался на сеновал и, зарывшись в душистое сено, заткнул уши и крепко зажмурил глаза.

На улице начинало смеркаться и августовскую тишину нарушало негромкое ржание лошадей и приглушённый гул, доносившийся из харчевни.
- Господи, да что ж как долго-то! - пробормотал Корней и непроизвольно вздрогнул от громкого стука и истошного крика:
- Бабка Пелагея! Бабка! Это я, Макарка Снопов!
- Чевой-то верещишь, как оглашённый? Ай, пожар? – послышался скрип отворяемой двери.

- Пошли скорее! Баба моя, Катерина, рожать надумала! Господи! Да ты же глухая, как пробка! – отчаянно вопил Макар. – Что же делать-то?

Корней кубарем скатился по шаткой лестнице вниз, а бабка Пелагея безо всякого толмача уразумев, что произошло нечто из ряда вон выходящее, сунула пищащий сверток в руки подоспевшему Корнею.

- Держи дочку свою, а я побегла! Не раздави только! Господи-и-и! Еще одна убогая опростаться решила! Чтой-то их прорвало ныне! Носют в чреве своем, носют, а тута враз! В избу иди, только к Настенке пока не заходи! – рявкнула она через плечо и шустро засеменила к дому Сноповых, благо, он стоял через дорогу.

Ошеломленный молниеносно-развивавшимися событиями, Корней растерянно держал на вытянутых руках сверток, который внезапно закряхтел и зашевелился.
- Свят, свят… - невразумительно пробормотал Корней и попытался перекреститься.

– Батюшки! – едва не закричал он. – Это же ребенок! Моя дочь!

Подрагивающими от напряжения руками он прижал невесомую, но очень ценную ношу к груди, а затем осторожно вошел в избу и, помня наказ бабки, присел возле печи на низенькую лавочку. Затем возбуждённо поднялся и, стараясь не смотреть в сторону перегородки, за которой находилась Настёна,  стал расхаживать по избе, тихонько покачивая ребёнка.

«Услышал Господь наши с Настёнкой молитвы! - растроганно думал он, с трудом сдерживая рвущийся наружу ликующий крик. – Ай да женку мне Бог послал! Всё же выносила ребятёнка, добилась своего!

- Да где же эту бабку носит? – бормотал он, нетерпеливо поглядывая на входную дверь и, услыхав шелестящие шаги, облегченно вздохнул. – Пойду, мужикам сообчу. Дочь у меня! До-о-очь! – он, пританцовывая от нетерпения,  протянул вошедшей бабке ребёнка, но та придержала его.

- Погодь-ка, внучок, - она присела на лавку возле стены. – Неладно с Настёной-то. Кровушка у неё ручьём течёт, и я никак не могу остановить. Ты сядь, сядь! - бабка Пелагея наконец-то взяла ребенка и взглядом усадила Корнея.
- Сейчас она в горячечном забытие, а вот что далее будет – одному Богу известно, - тихонько продолжала бабка, стараясь не смотреть на понурившегося внука,  она осторожно положила девочку в заранее  специально изготовленную Корнеем зыбку и исчезла за перегородкой.

- На-ко вот, закопай, - появившись через мгновение, она сунула Корнею ворох окровавленных простыней. – Бредит, сердешная! Намаялась. Вона, Катерина, Макаркина баба-то враз опросталась и теперича спит, посыпает себе. И дитё у неё под боком. Иди, иди! - она подтолкнула понурившегося Корнея. – Да не болтай пока никому. Господь даст и все обойдётся! А как придёт в себя, я тебя кликну!

Бабка Пелагея металась между новорождённой девочкой и мечущейся в бреду Настёнкой. На исходе третьих суток знахарка позвала Корнея.

- Зайди, - хмуро проронила она. – Кличет тебя.
Корней робко протиснулся за перегородку и неуверенно присел на краешек топчана, с болью и состраданием вглядываясь в родное измученное лицо.

Полуоткрытые глаза Настёны бессмысленно блуждали по стенам и потолку, а ссохшиеся, покрытые белесым налетом губы шептали что-то невнятное, неразборчивое. Внезапно взгляд молодой женщины прояснился, и она впилась глазами в склоненное над нею лицо Корнея.

- Поближе… - с трудом прошептала она. – Подойди поближе…
Корней прильнул к её лицу, чувствуя, как горячие губы Настенки касаются его уха.
 
– Я самая счастливая… баба, - прерывисто зашептала она, - потому что у меня лучший муж, - Настёнка глубоко выдохнула и замолчала, а Корней почувствовал, как к горлу подкатывают рвущиеся наружу рыдания. – Помнишь… перед свадьбой мы ездили в Ардатов, - снова раздался едва различимый шёпот, и Корней напряг слух.

- Помню, родная! Конечно, помню! - Корней слегка отстранился и с удивлением посмотрел на жену. – А с чего ты вдруг вспомнила?
- Речку мы проезжали, - речь Настёнки стала внятнее, а в глазах промелькнула та, живая искорка маленького чертёнка, которая была так дорога Корнею. - Речку мы тогда проезжали, чистую такую, спокойную. Ты сделал из бересты туесок, почерпнул воды и подал мне, а у меня аж зубы заломило от ледяной воды. Ты тогда засмеялся и сказал, что речка называется Милява. Помнишь?

- Помню… - неуверенно произнес Корней, с трудом перелистывая события пятнадцатилетней давности.

- Пообещай мне, что нашу дочь ты окрестишь Милявой, - Настёнка умоляюще смотрела на мужа, а из её глаз внезапно покатились слёзы.

- Что ты ересь всякую болтаешь? - Корней укоризненно посмотрел на жену, с ужасом замечая, как её глаза покрываются туманной пеленой. – Вместе крестить будем! А Макарку Снопова с его Катериной крестными сделаем.
- Ты обещаешь, что сделаешь то, что я прошу? - упрямо выдохнула Настена.
- Да. Обещаю!
- Ну, тогда ступай с Богом! - жена облегченно вздохнула и закрыла глаза.

- Чево она хотела? – бабка Пелагея, оторвавшись от кормления ребёнка, подслеповато прищурившись, смотрела на удрученного внука, который понуро вышел из комнатушки.

Корней махнул рукой и вышел во двор.

- На все воля Божья, - пробормотала старуха. – Как он захочет – так и будет.
Ночью Настёна умерла.

С искаженным от невосполнимой утраты лицом Корней сидел на лавочке и неотрывно смотрел, как Макарка выдалбливает из осинового чурбака домовину. Он не мог, да и не хотел идти в избу, где они с Настёнкой провели столько счастливых лет их совместной жизни и где она сейчас лежит одна, холодная и совсем чужая. Дочку Миляву, про себя Корней твердо решил исполнить последнюю волю жены, рано утром забрала соседка Катерина.

- Пущай пока у нас девка побудет. Где один – там и вторая лишней не будет. А молока, - Катерина стыдливо прикрыла рукой выпиравшую грудь, - а молока, не боись, хватит, - она несмело улыбнулась и осторожно взяла девочку из зыбки:

- Ой, какая красавица! - заворковала она. – Вся в Настёнку, - Катерина, осознав, что сболтнула лишнего, прикрыла рот рукой и испуганно посмотрела на угрюмого Корнея.
- А мы своего сыночка решили Васькой назвать, совсем не к месту пробормотала она. - Так я пойду, сосед?
Корней непонимающе посмотрел на неё, невпопад кивнул головой и вновь углубился в свои тяжёлые мысли.

Это было утром. Потом пришли соседки, которые принялись собирать жену в последний путь, а Корней, не в силах созерцать эту удручающую картину, вышел во двор и присел на лавочку, где они частенько сидели с  Настёной.

- Ну, вот, и готово дело, - бормотал Макар прилаживая крышку и стараясь не встречаться взглядом с приятелем. – Хорошо Настёнке будет лежать, просторно.

Запах ладана, тихий плач немногих подруг, заунывное отпевание – всё это проплыло перед глазами Корнея, как в страшном сне. Очнулся он только тогда, когда тяжёлую домовину погрузили на телегу, и небольшая вереница провожавших потянулась к сельскому погосту, который раскинулся позади храма.
- Ты крепись!

Погружённый в свои мысли Корней вздрогнул от неожиданности и непонимающе уставился на Василия Яковлева, местного священника.

– Крепись, говорю! Ежели Господь забрал, значится, она ему тама нужнее.
- А он меня спросил, Господь ваш? – с клокочущей яростью процедил Корней. – Она мне самому нужна! Здеся! Ты понимаешь меня? – Корней невольно повысил голос.
- Тише ты, тише! - священник отступил назад. – Успокойся и ступай, а после мы с тобой поговорим. После. Время, оно ведь лечит.
Корней удрученно махнул рукой и, пошатываясь, побрел за печальной процессией.
- Не лечит время, ой не лечит, - бормотал он сквозь зубы. – И никогда не вылечит!

Шли годы, а Корней так и не сумел до конца  оправиться от вероломного удара судьбы.


Рецензии