Намтар. Глава XI. Праздник Нового года

О лев, густые заросли – твой союзник

Шумерская пословица

1

Нимгиры (глашатаи) ещё рано утром, до рассвета, обошли все улицы города и объявили своими зычными голосами о начале долгожданного праздника.

- Жители Ура, Новый год...

Громкие звуки ударных инструментов сопровождали голоса зазывал. Всё взрослое население Ура собралось в многолюдных местах: у курума (центральный источник пресной воды); на публичной площади; на двух пристанях и торговых площадях. Они встречали рассвет солнца.
Новый год всегда был в царстве Шумера и Аккада самым большим и торжественным праздником. В этот день возрождалась природа. У скотоводов заканчивался окот скота, у земледельцев наступала пора сеять зёрна.
Новый год объединял народы и культуры, независимо от того шумер ты, аккадец, амореец, эламит или кочевник-семит. Готовиться к празднику все жители начинали за один месяц, а само празднование продолжалось тринадцать дней.
Дома и улицы по всему городу тщательно чистились и вымывались.  К этому знаменательному дню обязательно надо было купить новые одежды или украшения. 21 марта - в день весеннего равноденствия, все люди, независимо от их пола и социального статуса, включая рабов, освобождались от работы.
В этот торжественный день, как это повелось ещё со времён мудрого правителя Гудеа, почти 160 лет назад, рабыня сравнялась со своей госпожой, а раб шёл рядом со своим хозяином.

Все постоялые дворы и дома столицы были заняты гостями из других городов царства, включая посланников-чужеземцев. Все они пришли поздравить богоподобного царя Шульги-Син и принесли ему свои щедрые дары. Население столицы в дни празднования Нового года увеличивалось не меньше, чем на треть жителей.
Первые лучи восходящего солнца, известившие о начале нового года, были встречены сдержанным ликованием толпы. Купцы и чиновники, строители и каменотёсы, скульпторы и гончары, ювелиры и огранщики, плотники и кузнецы, кожевники и суконщики, хлебопёки и пивовары, парфюмеры и кондитеры, мясники и плетельщики корзин, врачи и писцы, гончары и ткачи, фермеры и скотоводы – все они, одетые в чистые парадные одежды, радостно стояли плечом к плечу.
 
В руках женщин были букеты с пророщенными зёрнами пшеницы, как символ наступления новой жизни. Зёрна пшеницы начинали выращивать за четыре недели до праздника. На одну неделю их замачивали в тёмном месте. Когда появлялись ростки, зёрна складывали в чашу, где за три недели вырастал зелёный букет. Ростки пшеницы символизировали счастье, плодородие и возрождение.
После встречи рассвета, эти букеты с пророщенной пшеницей хозяйки ставили дома посередине большого праздничного блюда. Вокруг чаши с ростками пшеницы выкладывали орехи, сухофрукты и пшеницу с мёдом, в качестве сладостей.
Считалось, что чем богаче выглядит блюдо, тем благоприятней будет новый год.
На столе в каждом доме обязательно должна была присутствовать рыба. Это был символ достатка. Рыба в землях Шумера и Аккада водилась в изобилии. Рыбу ловили руками, при помощи дротиков и сетями, сплетёнными из тростника или прочного волокна. В море, реках, каналах, прудах и даже на пальмовых плантациях залитых водой, вылавливалось более 50 видов рыб. Рыбаки считались удачливыми людьми. Люди говорили: «Какие бы перемены ни происходили в городе, шухудак (рыбак) сам наловит себе пропитание». Многие завидовали счастливой доле рыбаков, хотя и они платили храмам частью своего улова в виде налога.

По традиции в этот день двери домов были всегда открыты. Любой прохожий мог зайти в дом и его угостят праздничным блюдом. В каждой семье пекли маленькие пирожки с ореховой начинкой, которые символизировали луну. Сладкие слоенные полукруглые булочки символизировали солнце. Каждый слой булочек обильно смазывался маслом. Чем больше слоёв, тем больше будет достатка в доме. Слои скатывались в трубочку и разрезались на ровные круглые кусочки, которые выпекались в печи.

Главный жрец и жрица обходили дома в городе, осматривали ломившийся от угощений стол и приговаривали: «Да будет так!» 

Радостные дети, собравшись группами, подбрасывали у входа в дом соседей пустые шапки, громко стучали и прятались в округе. Хозяин дома должен был наполнить шапки гостинцами и выставить, наполненные сладостями сухофруктами или пирожками подброшенные шапки, у порога.

В людных местах готовилось самое главное ястие праздника - ритуальная похлёбка из шести ингредиентов. Вода символизировала радость. Мясо – было символом удачи, жир – здоровья, соль – мудрости, пшеница – благосостояния. Молоко означало божественную защиту. Огромный котёл, в котором готовили ритуальную похлёбку, означал единство народа. Перед тем как выпить этот напиток, его возливали богам, включая статуям Шульги-Сина. До полудня на городских площадях проводились игры, конкурсы музыкантов, спортивные состязания.

До заката солнца прорицатели бесплатно гадали и предсказывали судьбу всем желающим. К самым известным из них стояла очередь. Наиболее востребованным был оракул с маятником, который предсказывал молодым девушкам когда они выйдут замуж и сколько у них будет детей. Некоторым он даже называл имя будущего супруга. Известный прорицатель колдовал над чашей с водой, в которую был опущен предмет, принадлежащий будущей невесте. Войдя в состояние прострации, он чутко ловил любое колебание своего маятника, сделанного в виде конуса из пчелиного воска. Молодые девушки с замиранием сердца следили за его манипуляциями, ожидая предсказание своей судьбы. Возвращаясь в реальность, оракул делал глоток пива из своей чаши и выдавал вопрошающей секреты её будущего. 

Среди жителей было распространено гадание ушами. Это мог сделать каждый. Человек загадывал что-то, формулируя свой вопрос, а затем незаметно подходил к любой другой компании празднующих или к порогу любого дома и прислушивался о чём говорят люди. Первое, что услышит человек и будет ответом на его вопрос. Если говорят о чём-то хорошем, значит загаданное желание исполнится. Если он слышал что-то плохое – не исполнится. Обычно люди стараются в этот день говорить хорошие слова, поэтому чаще гадание предвещало благоприятный исход.

Целый день во всём городе царило веселье. Танцы, музыка, выступление артистов в разноцветных нарядах, щедрое угощение бедных людей, чувство единения и сплочённости -  всё это сопровождало лучший праздник в году.

Самые богатые граждане Ура состязались между собой в благотворительности и щедрости, одаривая обездоленных и неимущих.
Эйанацир велел заколоть пять быков, из мяса которых прямо во дворе его дома ещё ночью до самого утра готовилось сытное праздничное блюдо. Его отведать мог каждый желающий. К мясу, наваристому бульону и лепёшке, полагалась и добрая чаша пива. Пришедшие в дом богатого дамгара (купца) сразу после рассвета, насыщались готовым блюдом и уносили с собой подарки. Радостные лица горожан светились от удовольствия. Они нести в полных руках, прижав их к груди, ароматно пахнувшие лепёшки из муки тонкого помола, печёные булочки, пирожки, сладости. Сверху дары украшала ветвь сухих фиников.

Урмеш велел заколоть прямо во дворе своего дома двадцать жирных овец. Шкуры животных, как это было положено, он пожертвовал храму. Каждая туша делилась мясниками на семь частей. Ещё тёплое мясо он лично раздавал пришедшим в его дом соседям и случайным прохожим. Зашедших к нему в дом угощали пирожками в виде луны и слоёных булочек в виде солнца. В руках они выносили часть туши овцы из которого уже дома сделают лакомое блюдо для всей семьи. Строгие ага-уши ростовщика не пускали в дом всех подряд.
Искупая свои грехи, Урмеш внёс одну мину серебром (60 шекелей) в казну храма бога Луны Нанны, о чём получил благодарственную надпись на глиняной таблице с печатью храма.

Поздно вечером во дворце и резиденции царя у подножия зиккурата, зажигали большой ритуальный костёр. Он символизировал энергию, добродетель и очищение от грехов. Костёр разжигала верховная жрица. От ритуального пламени люди поджигали свои факелы и обходили все окрестности города, зажигая в свою очередь в разных концах города костры поменьше. Люди при этом радовались, пели и плясали, отмечая праздник весеннего обновления. Пока костёр горел, вокруг него, под ритмичную мелодию, водили хоровод, взявшись за руки, все жители города Ура – столицы самого мощного царства во всех четырёх сторонах света. Этот танец символизировал единение народа, когда все от мала до велика, держа друг друга за руки, танцевали под звуки чарующей музыки, повторяя синхронно одинаковые движения ногами. Этот танец был грациозен и велик. Он мирил обиженных друг на друга людей и даже враги забывали на время праздника о своих ссорах.

Когда костёр догорал, удалые смельчаки начинали прыгать через него. По мере угасания костра, к ним присоединялись все другие, пока не создавалась живая очередь. Вскоре через костёр перепрыгивали дети и браво перешагивали старики, кому это ещё было под силу. Перепрыгивая через костёр, люди оставляли в прошлом году все свои неприятности и невзгоды. Они входили в новый год жизни. Они обновлялись и очищались таким образом от грехов и скверны.

Самым важным ритуалом в первый день нового года был подъём на специальном троне, восседавшего на нём царя, который несли шесть крепких носильщиков в набедренных повязках. Мускулистые тела атлетов поднимали богоподобного правителя по крутым ступеням величественного зиккурата на самую вершину.
Здесь Шульги-Син, как наместник богов, заключал символический священный брак с богиней Инанной (Иштар) – богиней любви, плодородия и войны. Избранная лично царём жрица олицетворяла саму богиню - дочь бога луны Нанны.
Это была мистерия. Невесты царя - жрицы Инанны, исполняли перед ним танцы и любовные песни, привлекая его внимание. Когда прогорит костёр, они очищались, проходя босиком по раскалённым углям. Одну из них богоподобный царь выберет, внимая  своей интуиции, чтобы оплодотворить её там наверху. Этот акт символизировал гармонию жизни: начало, обновление, размножение всего живого, богатый урожай и улов.
Все жрицы из всех городов большого царства мечтали о таком чуде – сам царь мог выбрать одну из них для священного брака. Они долгие годы тщательно готовились к этому ритуалу. Жрица совершенно не обязательно должна была быть девственницей. Скорее наоборот, она должна была быть опытной в любовных делах и сподвигнуть царя на оплодотворение.
Как правило, избранницей царя становилась одна из храмовых жриц, но среди блудниц столицы ходила легенда, согласно которой, когда-то давно один из царей отдал своё предпочтение простой, но очень красивой жрице любви с городской площади. Та блудница исполнила в его честь самую восхитительную любовную песнь и прошла по раскалённым углям, специально не готовясь к этому, чем очаровала царя и предопределила его выбор. После священного брака на вершине зиккурата блудница стала любимой наложницей самого царя. Её будущее было гарантированно.

2

Царский поэт и музыкант Илибани ненавидел празднование Нового года. Самые суматошные и нервные дни в году выжимали из него все силы. Весь груз ответственности за проведение главного праздника в году возлагалась на него. Сам Илибани предпочёл бы просто выступить, пусть сколь угодно долго, с гимнами и песнями под аккомпанемент полюбившегося ему барбета. Не более трёх музыкантов во всём царстве могли играть на этом инструменте, корпус которого был сделан из красного дерева. Илибани был лучшим из них.
Царский поэт и музыкант, обладая артистичным талантом, мог бы с удовольствием поучаствовать в театральной постановке по сюжету из эпоса о Гильгамеше. Роль самого Гильгамеша никто и никогда не брался играть, поэтому обычно главными персонажами в этих постановках были Энкиду – верный и преданный слуга и товарищ Гильгамеша и блудница Шамхат, усмирившая звериную сущность Энкиду. Публика любила такие постановки. В них была и страстная любовь, и коварство, и интрига. Мужское и женское начало искрясь сталкивались, порождая комичные ситуации, вызывавшие у зрителей громы смеха.
Реальность же была такова, что у Илибани физически не было времени репетировать роль Энкиду. Вместо этого он занимался скучными организационными вопросами, так как именно он отвечал за творческую часть и за сценарий всего мероприятия во дворце.

Самым сложным для него был тщательный отбор и подготовка участников празднества. От каждодневного общения с большим количеством разных людей и типажей он зверски уставал. Как они все ему надоели!
Илибани мотался по всем городам, отбирая лучших жриц и исполнителей для праздничной программы в столице на Новый год. Оставаясь в Уре, он  практически не покидал пределов дворца.
Материальной стороной и общими вопросами мероприятия занимался царский устроитель пиров и организатор праздников, процессий и погребений по имени Аззида. Он был одним из тех, кто имел доступ к уху царя. Илибани приходилось согласовывать многие вопросы с этим влиятельным и капризным распорядителем. Аззида и сам пытался петь, фальшиво аккомпанируя себе на лире, чем раздражал и злил Илибани. Певец из него был никудышный, хотя сам Аззида был о себе другого мнения. 

Начался этот сумасшедший по напряжённости период подготовки к Новому году для царского поэта и музыканта с последнего праздник полнолуния эшеш. Тогда Илибани сопровождал царя в его свите в поездке в храмовую столицу Ниппур. Тот эшеш Шульги-Син успел отпраздновать дважды за один день в обеих столицах. Жрецы отметили благородный жест богоподобного царя и благословляли его в храмах. Илибани был горд, что смог с достоинством выдержать это испытание, находясь рядом со своим повелителем. Его самооценка выросла и придала ему необходимую уверенность и решительность, что позволило ему хорошо сделать свою работу.

Точно сегодня, когда с первыми лучами солнца начался праздник, Илибани почувствовал как он сильно устал. Он сидел откинув назад голову и прикрыв глаза в одной из больших и высоких комнат дворца в ожидании Абисимти - венценосной супруги царя Шульги-Син. Илибани привёл с собой двадцать молодых жриц, отобранных им по разным храмам из всех городов царства. Они отрешённо в своём тщательно скрываемом возбуждении, стояли тесным полукругом у стены напротив. Сама царица выберет из них двенадцать жриц. Эти двенадцать избранных дев исполнят перед царём свои песни и танцы, сливаясь в религиозном экстазе единения с богиней Инанной. Одна из них - самая достойная, взойдёт в царский шатёр на вершине зиккурата. Она будет олицетворять саму богиню Инанну. Там наверху, царь оплодотворит её, выступив в качестве Думузи (бог-пастух, муж Инанны), чтобы дать новое продолжение жизни и обновление природе.
 
В ожидании царицы мысли Илибани были заняты собой. Он справедливо причислял себя к везунчикам. Его жизнь удалась. Он был талантлив, влиятелен, обеспечен, красив собой. Илибани пользовался покровительством Абисимти, которая благоволила ему. Царь тоже благосклонно относился к нему. Он знал Илибани еще маленьким учеником первых классов в эдуббе, где он и будущий царь вместе учились. Уже тогда Илибани развлекал своих старших соучеников бесподобной игрой на лире. Илибани даже не мог себе представить когда-то, что станет таким баловнем судьбы. Ко всем его благам добавилась и любовь.
Странно, за свою жизнь он познал столько разных женщин и даже евнухов, но ему не было знакомо чувство любви. Иннашага стала для него притягательной звездой и его музой. Её образованный ум в сочетании с божественной красоты телом, её  чудесное лицо с чувственными губами и роскошными волосами, делали его возлюбленную для него идеалом женщины.
Илибани страдал от того, что он не может обладать Иннашагой, после того, как она попала в рабство и стала второй женой его друга. Судьба часто жестока к любящим людям. Она всегда проверяет отношения влюблённых на прочность. К удивлению Илибани, его страдания были таким же топливом для творчества, как и волшебное чувство влюблённости. Он испытывал одновременно скорбь и радость, тихую печаль и буйный шторм эмоций, которые выливались в его произведения. Так талантливо царский поэт и музыкант ещё никогда не сочинял свои поэмы и гимны. Его возлюбленная была для его творчества как колодец в жаркой пустыне. Он черпал из него своё вдохновение. Илибани был счастлив, даже теперь.

Значит ли это, что он оставался верен Иннашаге? Конечно же нет. Он любил её и он нуждался в её любви, но свой образ жизни и свои привычки Илибани менять не торопился. Он был слишком циничен для этого и слишком независим. Впрочем, он всё же зависел от порядков и традиций во дворце, в том числе и от репутации ловеласа, которая сложилась у него. Её надо было подпитывать и поддерживать, хотел он того, или нет. Илибани умел разделять телесные наслаждения и искренние чувства, которые были для него несравненно выше по силе и значимости. В его представлении именно такой и должна была быть высокая любовь. По этим же причинам он всё же не особо ревновал Иннашагу к своему другу, зная, что душой эта жрица принадлежит ему, а не Энкиду.

Когда влюблённые встретились однажды во время долгого отсутствия Энкида, он с восхищением смотрел на свою возлюбленную, которой понадобилось меньше, чем полгода, чтобы стать ещё притягательней, чем прежде - до родов. От неё шёл мягкий свет счастливой и гордой матери. Она была жутко сексуальна в своей открытости и святости. Каждое её движение было восхитительным, а формы её тела просто сводили Илибани с ума. Посмотрев на её ребёнка, которого она нежно прижимала к груди, он вдруг сразу открыл для себя какую-то схожесть с ним. Возможно, ему так показалось, или просто захотелось. Он восторженно разглядывал крупный нос Балиха, его форму лица, большие ушки и белый пушок на голове, пытаясь найти уловимое сходство. В этот момент Илибани осенило.

- Это мой сын!
- Энкид физически не мог быть отцом ребёнка.

Илибани вспомнил, как однажды в эддубе Энкид, вместе с которым они учились, просидел под водой долгое время, чтобы войти в круг старших студентов, приближённых будущего царя. Тогда тоже был месяц нисан и вода в реке была холодной. Энкид застудил себе мочевой пузырь и долгое время лечился и восстанавливался после этого. Однажды Илибани даже стал свидетелем того, как принятый в круг старшеклассников Энкид, напрудил ночью во сне под себя на циновку. Энкид был смущён и взбешён одновременно. Тогда он взял клятву с младшего друга, что тот никому не скажет об этом. Клятву свою Илибани сдержал, однако вспомнил он в первый раз об этом случае, когда был в гостях у Энкида в его новом загородном доме, где познакомился с его очаровательной супругой Нинсикиль. Внешне пара выглядела гармоничной и счастливой, но, как оказалось,  у них, после 8 лет супружеской жизни, всё ещё не было детей. Уже тогда у него промелькнула и забылась мысль, что геройство Энкида в ранней юности не прошло даром – он был неспособен иметь детей. Его мужское семя замёрзло.

Илибани нежно взял на руки драгоценную ношу и ещё раз залюбовался младенцем. Инша, затаив дыхание, стояла рядом, прижавшись к его плечу.

3

В зале прошелестело какое-то оживление, что отвлекло Илибани от своих мыслей. В сопровождении близких подданных, проходя по анфиладе богато обставленных комнат, в зал стремительно входила Абисимти. Жена богоподобного царя была властной, влиятельной и часто непредсказуемой в своих решениях особой. Она была гордой аккадкой и в её жилах текла кровь Саргона Древнего. Заняв место в кресле из дорого красного дерева, специально подготовленного для неё, она с любопытством стала разглядывать жриц, которые стояли перед ней в белых, коротких до колен туниках без рукавов. Рядом с ней встал один из лекарей царя.
Илибани приблизился сбоку к царице и низко склонил свою голову в приветствии. Он ощутил крепкий, с примесью благородной горечи, аромат её благовоний. Его издавал миниатюрный керамический сосуд, искусно вплетённый в её роскошные волосы со сложной укладкой. Царица повернула голову в его сторону и ответила ему доброжелательным кивком, впрочем, без улыбки. Она дала знак рукой лекарю и тот подошёл к жрицам. А-зу  заглядывал им в рот и проверял им зубы, он смотрел в белки их глаз и ощупывал им низ живота. Та, которая по каким-то причинам его не устраивала, обречённо покидала зал. Таких оказалось сразу шесть. Из поредевшего полукруга претенденток на участие в мистерии, Абисимти, основываясь на своей интуиции, убрала, указав пальцем, ещё двух жриц. Процедура заняла не более десяти минут. У царицы было ещё много дел до вечера, она легко поднялась и стремительно и размашисто двигаясь, покинула комнату. Её окружение быстро семенило за ней. Аззида, который тоже был в числе сопровождающий Абисимти, остался стоять и проводил её в нижайшем поклоне. Дождавшись её ухода, он гордо выпрямился, слегка насупился и важно повёл отобранных 12 девушек сначала на завтрак, а затем в царские бани.

Сам Илибани, у которого до самого вечера появилось свободное время, решил пройтись в город и посмотреть на народные празднества и ликование толпы. Он любил таким образом искать образы и вдохновение для своих будущих поэм и музыкальных произведений. Душа звала его заглянуть в свой тайный дом для свиданий в тупике. Возможно ему повезёт и его будет ожидать там весточка от его возлюбленной Иннашаги. Он не мог выбраться к ней в последние недели, но сейчас, когда он завершил подготовку к самому большому празднику в году, он жгуче возжелал встретиться со своей возлюбленной как можно скорее. Ничто не могло остановить его в своей любви к Иннашаге.

4

Энкид встречал восход солнца в кругу своих многочисленных слуг и рабов, собравшихся на площади перед его домом. Ещё вечером, вместе с Туте, он проверил все таблицы, в которых учитывались подарки для них. В честь праздника рабы получили от него по 10 сил зерна (1 сила – 0,85 л.) и по 5 сил фиников Клиенты были вознаграждены 20 силами зерна и 10 силами фиников. Некоторые из них - конюх, кузнец, садовник, ткач и повар получили дополнительно ткани и кожу для новой одежды. Всего в имении Энкида и Нинсикиль работали 58 человек. В новом году их число увеличится до 60 за счёт покупки двух новых рабов, которых уже присмотрел его управляющий. Сам Туте кроме зерна, фиников и тканей, был вознаграждён в качестве премиальных 30 шекелями, что составляло пятую часть от его содержания в год. Ровно нарезанными в царских мастерских брусочками серебра достоинством по 10 шекелей оплачивали труд чиновников во дворце. Туте почувствовал себя гордым, получив из рук хозяина подтверждение его нужности и значимости. Он мечтал стать чиновником и рассчитывал, что Энкид  когда-то поможет ему в этом. Эти брусочки шекелей он рассматривал как добрый и символичный знак.

Для всех слуг и рабов Энкид велел купить пива в количестве 150 сил, которое будет литься рекой во время праздника. Три запечатанных больших кувшина с вином, подаренных дамгаром Эйанациром, он тоже передал Туте для праздника. Все его слуги и рабы смотрели на Энкида с обожанием и с надеждой в глазах. Он, как и его отец, старался быть добрым со своими слугами, но никогда добреньким. Они зависели от него. Он был их строгим, но справедливым и щедрым господином. Энкид нёс ответственность за этих людей и их семьи. Он давал им в достатке хлеб, а главное - надежду на благоприятные перспективы.

Странное настроение было у Энкида, когда он встречал первые лучи растущего солнца. Вчера Нинсикиль огорошила его своей новостью. Он не смог должным образом наказать её за то, что она сотворила с Иншой. Энкид просто не решился омрачить её искреннюю радость и нарушить её безграничное счастье, которым она вся светилась. Он посчитал, что его упрёки Нинсикиль звучали бы не к месту и не ко времени. Всё это показалось ему не столь существенным и ушло на второй план, по сравнению с тем, что у него будет долгожданный ребёнок от своей первой супруги. Энкид всё ещё пытался по инерции быть холодным с Нинсикиль и дулся на неё, но она быстро смогла увлечь его в свой вихрь положительных эмоций и подарила ему сладкую ночь, растопив его сердце и получив его полное прощение.

Наблюдая за восходом солнца, Энкид испытывал двойственное чувство. Это была радость, перемешанная с растерянностью. Он вспоминал как был готов носить Нинсикиль на руках, если бы она родила ему наследника и удивлялся тому, что теперь, когда это похоже, наконец-то случилось, у него не возникало такого порыва. Почему-то он сразу подумал о рождении девочки. Если бы Нинсикиль родила ему дочь, так было бы лучше для всех. У него уже есть наследник от любимой наложницы – его сын Балих, однако он не будет в равном положении с ребёнком законной жены, если она родит ему сына. Странным образом, но этим праздничным утром Энкид чувствовал себя словно загнанным в угол. Он не знал как и что он скажет и так охладевшей к нему Инше, о том, что не она пойдёт сегодня вечером с ним в ложу царя.

Нинсикиль с заспанным лицом стояла рядом с ним, встречая рассвет. Она была закутана в платок-покрывало. Она просунула нежно свою ладошку в его большую руку. Он принял её и слегка сжал, не глядя на неё. Супруги стояли вместе пока Туте, в качестве распорядителя праздника, не закончил возлияния богам и не дал знак повару начинать праздничный завтрак. Энкид разделил сытное пиршество со своими слугами и рабами. Он посмотрел на выступления самых талантливых и бойких среди его слуг. Все от мала до велика красиво и старательно исполняли свои гимны и песни, танцевали и водили хоровод. Приглашённые музыканты виртуозно исполняли праздничную музыку.

Закончив слегка затянувшийся по мнению Энкида концерт, присутствующие на празднике, а число их увеличилось за счёт соседей, которые пришли в имение через открытые ворота, стали наблюдать за соревнованием мужчин в метании тяжёлого камня на дальность. Победил, как и обычно, напоминающий формами быка, кузнец из имения Энкида. Уже шесть лет с ним никто не мог тягаться в дальности. В этот раз конкуренцию ему пытался составить крепкий парень, который работал на царской бойне неподалёку и мог убить быка своим кулаком. Камень кузнеца летел к всеобщей радости дальше.

Солнце уже нагрело площадь перед домом, когда радостные и весёлые люди начали играть в свои нехитрые игры. Самой популярной была игра «ду-губ» ("ду" - стоять, "губ" - идти), смысл которой сводился к следующему. Большое количество участников праздника делилось на две смешанные группы, состоящие как из мужчин, так и из женщин. В каждой группе выбирался предводитель. По жребию одна группа получала задание «ду» - стоять, защищая большой круг в центре которого возвышался шест с навешанными на нём на разной высоте кожаными ремнями участников. Вторая группа должна была «губ» - идти, чтобы напасть и своровать один из тщательно охранявшихся ремней. Защитники могли вывести из игры и «пленить» того из нападающих, кому смогли наступить на ногу. Нападающие, если им доставался ремень могли по выбору: или «пленить» любого из группы защитников, или отхлестать его под хохот публики несколько раз ремнём по ногам. Выигрывала та группа, в которой останется больше, чем один участник. В этой игре существовала тактика и хитрые приёмы. Она увлекла всех присутствующих.
 
В самый разгар игры, не привлекая к себе излишнего внимания, Энкид решил, что он достаточно долго пробыл на праздновании у себя в имении и ему пора выезжать в столицу. Он хотел навестить и поздравить своего друга профессора Умита. Обычно, по сложившейся традиции, он приходил к Умиту в этот день вместе со своим другом Хубисхагом, но не в этот раз.

- Жив ли ты, мой верный друг, - подумал Энкид, вспомнив отважного капитана, о котором уже давно не было никаких известий.

По дороге в город голова его была забита другими мыслями. Его угнетало, что после встречи с Умитом и перед вечерним присутствием в ложе царя, ему предстояло неприятное объяснение с Иншой в доме на пристани. О ней Энкид подумал вдруг без привычной нежности, чему и сам удивился.
 
- Она рабыня и воспримет всё, сказанное мной как должное, - трезво рассуждал он.

Но почему тогда он так тревожился о предстоящей встрече с ней? Он быстро нашёл объяснение этому. Его раздражало и злило то, что он дал Инше обещание, которое теперь был не в силах исполнить. Это было не в его правилах. Это унижало его достоинство и било по его самолюбию.

5

Дорога к дому Умита на окраине столицы не заняла много времени. Возница из имения оставил его на улице перед домом Умита и вернулся обратно. Вечером, на закате он привезёт свою госпожу во дворец Эхурсаг. Энкид найдёт её возле «Великих ворот». Когда колесница отъехала, чуткий слух Энкида уловил за глинобитной стеной во дворе профессора говор двух собеседников. Он прислушался, но не смог разобрать ни слова. Внезапно, ему в голову пришла идея погадать ушами. Первое, что ему пришло в голову, был вопрос о поле ребёнка, которого ожидает Нинсикиль. Он загадал для себя - пусть будет дочь, если он услышит что-то хорошее и сын, если обратное.

Увлечённые спором Умит и его визави, который своей всклоченной бородой напоминал самого профессора, что-то бурно обсуждали, постепенно повышая тон и даже переходя на крик. Энкид обратил внимание, что на голове, как знак отличия мудрого человека, у них были почти одинаковые шапки из белой шерсти. Они не заметили Энкида, который приостановился за широким стволом единственной во дворе старой финиковой пальмы и стал прислушиваться к их разговору.

- При всём моём уважении, коллега, ты напоминаешь мне галам-хуру (буквально «умный дурак»), а наш спор подобен диспуту - «Спор Кирки и Плуга», - услышал он резкие слова Умита.

- Мы делаем одно дело, но почему у нас столько разногласий? – эмоционально вскричал профессор, вскакивая со стула и вскидывая вверх свои руки.

- Нинсикиль родит ему ещё одного наследника? – промелькнуло в голове у Энкида, когда он услышав слово «галам-хуру», которое добрым не назовёшь даже с натяжкой.
- О каком общем деле заговорил Умит? – была вторая его мысль.

Он специально громко потопал ногами, оббивая пыль со своих сандалий и вышел из-за пальмы. Оба спорщика разом повернулись в его сторону. Слегка прищурив свои близорукие глаза, старый друг Энкида узнал его и через мгновение радостно развернулся, выходя к нему навстречу. Его собеседник тоже встал из когда-то дорого, а теперь сильно потёртого во многих местах кресла из красного дерева.

- Энкид, друг мой, как я рад тебя видеть, - искренне приветствовал его профессор Умит. Широкие ладони Умита раскрылись в его сторону.

По случаю праздника волосы и борода Умита были аккуратно уложены. Тут чувствовалась внимательная рука женщины и много масла. Одет он был в чистую тунику до колен с бахромой внизу и совершенно новые, поскрипывающие при ходьбе, сандалии. Они чинно обнялись на две стороны и Умит потянул его к столу, на котором стояло блюдо с пророщенной пшеницей посередине. Блюдо было скромно наполнено орехами и сухофруктами.

- Заходи, мой драгоценный друг, мне очень приятно видеть тебя живым и здоровым, - не скрывая своей радости, говорил ему старый профессор.
- Познакомься, это мой коллега, тоже профессор и тоже аг-гига ("черноголовые" - шумеры), как и мы с тобой. Его зовут Дада.

Незнакомец коротко и резко кивнул головой, словно раздражаясь его появлению.

- А это Энкид - мой давний друг и всё ещё моя надежда, - показал жестом открытой ладони на него профессор.

Энкид слегка кивнул собеседнику Умита, ловя себя на мысли, что Дада ему совсем не понравился с первого взгляда. Что-то в нём было отталкивающее. Энкид понял что ему не понравилось в облике друга профессора - пухлые, слабовольные и капризные губы спесивого человека.

- Мы только что спорили с коллегой по некоторым вопросам и немного разгорячились, но пусть тебя это не смущает, - сказал усмехаясь Умит.
- Мы можем рассориться с Дада, не сойдясь во взглядах на некоторые вещи, но обязательно после этого миримся. Мы похожи на кирку и плуг из известного диспута, - засмеялся профессор Умит, слегка закидывая назад свою голову.

- Надеюсь я не помешал вашему диалогу? – учтиво спросил Энкид, наблюдая за раскрасневшимся лицом Дады.

- О нет, мой друг, проходи и располагайся за нашим скромным столом. Составь нам компанию, - гостеприимно усадил Умит своего нового гостя, положив ему руки на плечи, на свободное место на стуле.

Он налил Энкиду пиво в чистую медную чашу. В это время из дома вышла с блюдом в руках прислужница старого профессора. На её блюде лежали свежеиспечённые лакомства в виде луны и солнца, за которыми тянулся шлейф сытного запаха печёного теста. Всё ещё стройная женщина заметно похорошела со дня его последнего визита к Умиту. Энкид не преминул заметить ей об этом. Она улыбнулась и смущённо, как девчонка, зарделась. Выдумав для себя какую-то спешную работу в доме, она, не поднимая глаз, покинула компанию мужчин.

- Что ты с ней сделал? – спросил улыбаясь Энкид, обратив внимание, что профессор при виде своей прислужницы выпрямил спину и подтянул живот.

- Я сделал ей предложение и после праздника мы поженимся, - с достоинством сказал Умит. - Писарь уже готовит наш брачный договор.

- Поздравляю тебя, о, мой друг. Тебе понадобились каких-то двадцать лет, чтобы решиться на это, - саркастично заметил Энкид.

Умит лишь пожал плечами и по-детски радостно улыбнулся в ответ.

- А как же твоё любимое высказывание? Постой, как это было: "Счастье - в женитьбе, а подумав - в разводе".

- Да, мой друг, это так. Однако, не постигнув первого, ты рискуешь не испытать и второго, - аргументировал Умит.

- Жаль, что тебе уже поздно родить наследника. Ты не представляешь, какие сильные чувства и эмоции испытываешь при рождении долгожданного сына!

- Ребёнок подобен грузу на корабле, плотно скрытому от глаз, - философски заметил профессор. - Никогда не знаешь, что тебе принесёт этот груз завтра.

Энкид не стал с ним спорить. Он благодушно и чуть снисходительно рассматривал его, как человек более опытный в таких делах.

- Спешу тебя поздравить, дорогой Умит! Грядущие изменения в твоей жизни встряхнут тебя. - Мне кажется я знаю, что я подарю тебе на день твоей свадьбы, но пусть это будет сюрпризом для тебя.

В скором времени коллега профессора Дада церемонно откланялся, сославшись на ряд встреч, которые он хотел провести сегодня, и друзья остались вдвоём.

- О чём вы с ним спорили, когда я вошёл, - спросил Энкид профессора.

- Мы разошлись с ним в некоторых методах борьбы.

- Борьбы с чем или с кем? - уточнил насмешливо Энкид.

Профессор важно молчал, перебирая губами.

- Тебе я могу это сказать, друг мой, - наконец произнёс он, сгорая от нетерпения поделиться с Энкидом важной для него информацией и заговорщицки приблизил к нему свою голову.

- Мне оказали честь. Меня приняли в комитет прогрессивно мыслящих шумеров. Наша тайная группа называется «Союз Урукагина».

Энкид знал из истории имя одного из самых справедливых царей в истории шумеров. Урукагина заслужил себе память шумеров из-за своих реформ в обществе. Он устроил в своём царстве так, что человек, обладающий властью, не смел творить несправедливость по отношению к сироте, вдове и неимущему. Простых граждан он оградил от поборов чиновников и тирании сборщиков налогов. Незаслуженно осуждённых Урукагина освободил из рабства. Энкид мог предположить о чём в этом тайном обществе могли говорить и какие темы обсуждались, если Умит уже ввёл в свой лексикон и применяет слово «борьба».

Он нахмурился, чуть прикусив нижнюю губу. Не вникая в суть пространной речи профессора, Энкид устало прервал его поднятой вверх открытой ладонью руки.
 
- На этом лучше остановиться, друг мой, - сказал он довольно требовательно.
- Огради меня от этого.

- Почему? – спросил его удивлённо профессор, споткнувшись в своём ожидаемо длительном монологе. У него был такой смешной и привычно взъерошенный вид, несмотря на всю его прилизанность стараниями без пяти минут жены, что Энкид от души расхохотался.

- А вдруг меня станут пытать, выведывая твои тайны, - продолжал смеяться,  шутливо раскрыв в ужасе глаза, Энкид.

Когда его веселье улеглось, он шумно выдохнул и сказал обидчиво поджавшему губы Умиту.

– Знаешь, я давно предпочитаю меньше знать о том, что меня напрямую не касается.
- Если же серьёзно, мой уважаемый друг, то эти тайные общества, к твоему сведению, совсем даже не тайные. Ты конечно же помнишь известную истину: "То, что знают двое, знает и осёл".

Умит скрестил свои руки на груди и сохранял обидчивое молчание, слушая друга.

- Рано или поздно ты попадёшь, если уже не попал, в поле зрения стражников Акургаля и тебе не избежать очень неприятного общения с ними. Эти ребята известны своей хваткой. Они умеют быть жёсткими и жестокими. Они не знают слова «пощада» и чураются сантиментов. Верные псы Акургаля могут сломать любого человека.

Он серьёзно и внимательно посмотрел в глаза своего старшего друга.

- Готов ли ты на это, профессор? – спросил его Энкид.
- А твоя уже почти жена? Готова ли она к возможным лишениям и жертвам?
– Такой судьбы ты хочешь для неё?

Умит откинулся на спинку стула и задумался, очевидно представляя себе перспективы, которые только что описал ему его влиятельный друг.

- Что же по-твоему лучше молчать и спокойно наблюдать как рушатся наши традиции и устои? – несколько растерянно спросил он.

- А разве сегодняшний праздник не говорит об обратном? – ответил ему вопросом на вопрос Энкид, сделав жест широким полукругом, начиная от блюда с пророщенной пшеницей на столе и завершая вершиной глинобитной ограды почти у себя за спиной. Словно в подтверждение его слов профессор услышал приближающуюся с той стороны праздничную мелодию, которую исполняли городские музыканты. Они шествовали по улицам города к публичной площади. Их рожки и трубы торжественно гудели, оповещая всех о великом празднике. Звон тамбурина (бубен) и удары пукку (барабан) сопровождали красивую, праздничную песню.

- Да, конечно, ты прав, - замолчал Умит, прислушиваясь к мелодии и собираясь с мыслями.

- Ты образованный человек, профессор, и должен помнить, что сам Урукагина довольно быстро разочаровался в своих же социальных реформах и вернул старые порядки. Ими были недовольны, но люди привыкли к старым порядкам и даже любили их в своей предсказуемости. Урукагина просчитался. Как оказалось простой народ ищет стабильность и боится перемен.
 
Когда музыку уже было едва слышно, профессор начал подавать признаки активности. Сначала он укоризненно раскачивал своей непривычно гладкой шевелюрой, как бы отрицая что-то и с чем-то соглашаясь, потом он словно ожил, встрепенулся, нахохлился, встал слегка полу-боком к Энкиду, прижал кулак левой руки посередине груди и заткнул большой палец за разрез своей туники. Правую руку он оставил свободной для жестикуляции. Умит патетично начал свою речь, постепенно распаляясь. Он явно чувствовал себя словно на сцене, пусть даже перед одним зрителем.

- Ты прав, мой друг. Но посмотри как поменялась наша жизнь, - вопрошающе раскрыл правую ладонь Умит.

- Талант и призвание уже не имеют значения. Вес имеет только туго набитый серебром кошелёк, а ещё лучше родство с нашим богоподобным, - рубанул с сожалением и отчаянием вниз рукой оратор.

- У многих наступают, или уже наступили, тяжёлые времена, - сопроводил он левой рукой с поднятым вверх указательным пальцем, свой вывод.
- Тяжёлые времена раскрывают у людей самые тёмные и низменные стороны их души, - покачивал пальцем Умит, словно укоряя кого-то. - Люди забывают о стыде, совести и чести. Они перестают чтить своих предков и не думают о потомках. Каждый начинает жить только для себя, полностью игнорируя нужды других, даже близких когда-то ему людей. 

Он смиренно скрестил на груди свои руки и застыл в этой позе, театрально прикрыв ненадолго свои глаза.

- Наше общество деградирует. Некоторые сопротивляются, но большинство сдаётся. Слабых много, - устало закончил свою мысль профессор и в искреннем порыве закрыл своё лицо двумя ладонями.

Тяжело вздохнув и убрав руки от лица, Умит довольно решительно сказал, снова садясь на свой стул: «Я уже не могу просто так это терпеть».

Энкид внимательно его слушал, не обращая внимания на некую театральность выступления профессора. Это была его манера, которую он приобрёл и отточил за свою жизнь, выступая на многочисленных диспутах и лекциях.
 
- Не всё так благополучно в царстве Шумера и Аккада, но всё и не так трагично и безнадёжно, как ты это описываешь, профессор, - не согласился с ним Энкид спокойным голосом, вставая в свою очередь со своего стула. Сделав несколько шагов, разминая свои ноги, Энкид повернулся к Умиту.

- Только недавно я познакомился с человеком, который сделал себя сам, благодаря именно талантам и призванию, - продолжил Энкид. - Он прошёл путь от простого солдата до шагина и стал одним из шести влиятельных визирей царя. 
 
- Ты говоришь мне о новом шагине Арадму? – спросил его Умит, бережно, чтобы не рассыпать крошки, отламывая кусочек от слоённого аппетитного символа солнца.

- Люди действительно хорошо о нём отзываются. Но, в любом правиле существуют исключения и твой пример – лишь одно из них, - сказал Умит и засунул с наслаждением кусочек лакомства себе в рот.

Энкид постоял еще немного и подсел к своему другу.

- Твой случай, кстати, тоже является исключением. Ты добивался и добился всего в своей жизни сам.

Умит ничего ему не ответил, слегка двигая челюстью, с остатками лакомства. Энкид механически тоже отщипнул себе кусочек пирожка в форме луны и начал его медленно пережёвывать, обдумывая рассказать ли старому другу о его последней встрече с царём.

- Пару недель назад, - решившись, нарушил он затянувшееся молчание, - мне пришлось говорить почти на такую же тему с нашим ... царём.

Брови Умита удивленно поднялись. - И что ты ему сказал? - спросил он быстро и с неприкрытым любопытством, невольно подаваясь в его сторону.

- На какое-то время из писаря я превратился в прорицателя. - Не знаю только, плохо это или хорошо, если судить по словам одного моего аккадского друга, - задумчиво проговорил Энкид.

Он медленно откинулся на спинку стула и сложил свои руки ладонями перед собой.

- Царь задал мне вопрос, который напрямую связан с тяжёлыми временами, о которых ты мне говоришь, - начал он. - Поверь мне, наш царь действительно богоподобен. Он знает всё и обо всех в своих бескрайних владениях. Он обладает самыми сокровенными тайнами каждого из своих подданных. От него исходит такая мощь и сила, которая вызывает трепет у любого смертного, представшего перед ним.

- При этом твой богоподобный царь смертен и не может знать и не знает своего будущего, - сказал едко Умит.

- Он пытается найти способ каким-то образом заглянуть в него и увидеть свою судьбу. У нашего царя нет недостатка в мудрых прорицателях. В его распоряжении сонм лекарей и жрецов, которые в поколениях умеют гадать по форме печени и внутренних органов жертвенных животных. Ему пытались трактовать будущее чужеземные мудрецы, читая его по возникшим трещинам на панцире черепахи, раскалённом в жертвенном костре. Большей частью все они - шарлатаны. Видимо царь так и не получил убеждающего ответа. Поэтому он и обратился к тебе. 

- Что ты ответил ему?

- У меня была идея, над которой я думал и раньше, но только в его тронном зале она сложилась у меня в стройную гипотезу. Отвечая на его вопрос, мне каким-то образом пришло в голову разделить исторические события в нашем государстве, начиная с Саргона Древнего и до сегодняшнего дня, на сменяющие друг друга исторические циклы по 60 лет, которые бывают восходящими и нисходящими.
- Как день сменяет ночь, как эмеш сменяет энтен, так и исторические циклы роста сменяются циклами упадка и наоборот, - раскрыл свою правую руку Энкид, тоже чуть театрально, апеллируя к своему мудрому другу и невольно копируя его.

- И какой же цикл был во времена Саргона? – поинтересовался Умит.

- Начало его правления совпало точно с началом восходящего цикла.

Профессор Умит надолго замолчал. Его острый ум алчно переваривал эту теорию. Он чуть шевеля губами мысленно сопоставлял годы правления правителей Шумера и Аккада за указанный Энкидом период.

- Я определил свою спонтанную теорию об исторических циклах и закономерности одним словом – «намтар» (судьба), - добавил Энкид.

-  Гутии, - вдруг сказал старый профессор, подняв вверх свой указательный палец. Казалось он пропустил между ушей последние слова Энкида.

- Всего цари этих варваров правили нашей бедной страной 91 год, если быть точным. Это значит, что правление «дракона с гор» непременно захватило и половину цикла восходящего. Чисто математически - они не вписываются полностью в твоё предположение, - логично заключил Умит.

- В каждом правиле есть небольшие исключения, не так ли, профессор? - применил Энкид аргумент самого Умита, который тот недавно использовал в их общении.
- Тем более цари гутий правили безраздельно Севером, но не Югом нашего царства, где оставались свободные от их влияния города, например город-государство Лагаш и его легендарный правитель Гудеа.
- В остальном, если ты внимательно рассмотришь этот исторический период, ты обнаружишь интересные совпадения, которые компенсируют это небольшое исключение из правил, - с достоинством закончил Энкид.

- Ты сказал ему «намтар»? – поинтересовался вдруг Умит, всё ещё обдумывая полученную информацию и непроизвольно теребя конец своей густой  бороды.

- Да именно так я и сказал царю в самом конце, - подтвердил Энкид, слегка кивнув в подтверждение своих слов.

- А вот это было напрасно и опрометчиво с твоей стороны, друг мой, - сказал Умит и убрал руку от бороды, посмотрев с лёгкой грустью в глаза Энкида.

- Основное значение этого слова, да будет тебе известно – «смерть», а уже потом «судьба». Намтар – имя демона смерти и все смертные, включая царей, даже богоподобных, на уровне инстинкта боятся и избегают произносить лишний раз это слово. В этом контексте, оно могло стать крайне неуместным в твоём общении с царём. К сожалению, при разговоре запоминаются лучше всего как раз слова, сказанные последними.

- Надеюсь, что ты ошибаешься, друг мой, - сказал Энкид, слегка неуверенно.
Он задумался над словами Умита. Может быть его друг и был прав. Откровенно говоря, Энкид внутренне ликовал от общения с богоподобным царём и любовался собой в момент аудиенции. Он словно находился в другом измерении. Вполне возможно, что он потерял на секунду должную бдительность и внутреннюю концентрацию.

- Но царь пожаловал щедрое вознаграждение мне лично и оказал великую честь моему сыну Балиху, взяв покровительство над ним, - завершил Энкид, словно оправдываясь и успокаивая в первую очередь себя.

Старый профессор измерил своего друга долгим и проницательным взглядом.

- Одинаково опасайся как милостей, так и гнева царей, - философски заключил он, закрывая эту тему.

Допив в молчании пиво из медных чаш, друзья решили прогуляться вместе до торговой площади, чтобы разделить веселье с горожанами. Они попрощались с хозяйкой дома, которая вышла, чтобы проводить их. Время близилось к полудню. Они пришли как раз к торжественному запуску голубей самых причудливых расцветок. Участники стояли в готовности возле клеток из тонкого тростника, в которых, раскрашенные, пёстрые, воркующие птицы готовились взмыть в небо. Все ожидали команды жреца.
На людной площади Энкид обратил внимание на одного странного человека, по виду жреца, по деталям одежды - кочевника. У него были черты лица, мимолётно напоминающие всадников Армаила. Это был уже немолодой мужчина с высоким лбом и курчавыми седыми волосами, уложенными назад, формируя подобие венца на голове. У примечательного незнакомца была белая борода, выступающая вперёд широким клином. Он выделялся из толпы чем-то особенным – внутренним достоинством и врождённым благородством, как показалось Энкиду. Толпа непроизвольно расступалась перед ним, давая ему дорогу. Поравнявшись с друзьями, он окинул Энкида цепким взглядом и поприветствовал его словно старого знакомого на аморейском наречии. Глаза его при этом блеснули в слегка загадочной улыбке. Профессора Умита незнакомец при этом не замечал. Он смотрел на Энкида. Сам Умит в этот момент, запрокинув голову, с детским восторгом наблюдал за голубями, массово выпущенными точно в полдень в открытое небо. Слегка удивившись, зная, что они не были знакомы ранее, Энкид вежливо ответил жрецу-кочевнику на этом же языке, посмотрев в его глаза и слегка кивнул ему с лёгкой полуулыбкой. В следующий момент он тоже запрокинул свою голову в небо. Когда Энкид, чуть позже осмотрелся вокруг, незнакомца рядом уже не оказалось.

- Новый год - все поздравляют  друг друга. Чему тут удивляться? -  подумал Энкид.

И всё же, он не знал почему, но этот незнакомец запомнился ему.

- Кто бы это мог быть, - застрял занозой вопрос в его голове.

6

Они расстались с Умитом, расходясь в разные стороны, подхваченные весёлой толпой ликующих людей. Энкид пошёл в дом на пристани к Инше, профессор, поскрипывая своими новыми сандалиями, отправился к своим новым друзьям и соратникам из «Союза Урукагина».

К удивлению Энкида его любимой жены не оказалось дома. По словам кормилицы, которая поливала ему на руки на входе, Инша ушла вместе с новым помощником, который заместил почившего Атаба, посмотреть на празднование Нового года и гуляния у курума. Войдя в самую большую комнату дома на первом этаже, Энкид первым делом прошёл к своему сыну, сидящему в своей кроватке недалеко от очага. Балих, глядя на него широко открытыми глазами, осторожно принял его поглаживания и беспокойно посидел у него на руках. Он не плакал. Его сын что-то гугукал ему, словно воркующий голубь, помогая себе жестами рук. Энкид прижал его к себе и поцеловал его макушку, покрытую лёгким белёсым пушком. Балих ёрзал и упирался кулачками в его грудь и смешно трепыхался, пытаясь освободиться. Энкид осторожно посадил его в кровать с высокими бортами и принёс сыну игрушки, лежащие рядом на медвежьей шкуре. Балих обрадовался и первым делом потянулся за керамической погремушкой, у которой внутри были маленькие керамические шарики. Он начал энергично производить из неё хаотичные звуки, наслаждаясь процессом, словно исполнял что-то ведомое только ему. 

В дверь его дома нарочито громко постучали и послышался сдавленный хохот и удаляющиеся в направлении широко открытых ворот шушуканье и шарканье ног. Вскоре шум затих за оградой из глиняных кирпичей. Кормилица сердито открыла дверь и обнаружила у порога пять пустых шапок разного фасона и размера. Это соседние детишки пользовались праздником, чтобы получить от зажиточного соседа полагающееся им угощение. Они следили за его приходом и давно поджидали его.

- С утра, это уже третья делегация, - ворчливо заметила кормилица, выкладывая пустые шапки возле стола с праздничным угощением.

Энкид оставил Балиха в кроватке и подошёл к столу на котором в изобилии стояли различные яства: выпечка из теста, утиные яйца, варёное мясо телёнка и молодой овечки. Свинины на столе не было. Инша избегала есть мясо свинины. Энкид не возражал, легко обходясь без свиного мяса и сала в своём доме на пристани. В центре стола стояла жареная на углях рыба. Кусочки белого мяса были аппетитно политы красным по цвету соусом. В большом праздничном блюде с пророщенной пшеницей посередине лежали горы орехов, сухого винограда и фиников. На столе кроме пива, стоял кувшин светлого красного вина, которое передал для него через Намхани предводитель племени хурритов Армаил.

Хозяин сам щедро наполнил шапки, вспоминая как в детстве так же во время праздника, подкидывал шапки в соседние дворы в Ларсе. Особым лакомством, за которое в первую очередь примутся дети, как знал Энкид, будет сушёный виноград. Каждую виноградинку детишки будут смаковать, запоминая и наслаждаясь её необычным вкусом. Закончится трапеза, предположительно выпечкой. Он велел кормилице выставить наполненные шапки у входных ворот.
Сам он не был голодным. Налив себе вина, Энкид поднялся по внешней лестнице с чашей в руке на плоскую крышу своего дома. Он любовался некоторое время праздничной толпой на площади перед пристанью, слившейся в одну шевелящуюся массу. В воздухе стоял монотонный гул торжества с вплетениями музыки, радостных возгласов, криков и смеха. Допив вино, он решил вернуться в дом и пройти в спальную комнату на втором этаже. У него было немного времени, чтобы отдохнуть, может даже вздремнуть и набраться сил перед сегодняшним вечером. Энкид закинув обе руки за голову и приятно вытянул в расслаблении всё тело. Шум праздника стал тише, но всё равно через отверстия для вентиляции и одно небольшое окно, закрытое решёткой из дерева, в спальне был слышен лёгкий рокот праздничной суеты.

Энкид думал об Инше. Его неприятно удивило, что его красавица Инша покинула дом и отправилась на праздник сама, без его ведома, хотя знала, что он придёт к ней сегодня. Она была должна дождаться его в любом случае. Она всё ещё рабыня и не может позволить себе покидать стены дома, когда ей вздумается. С другой стороны, кажется, всё устраивалось самим собой лучшим образом. Он накажет её за слишком вольное поведение.

- У меня есть полное право наказать Иншу и не брать её с собой в ложу царя. Таким будет моё решение.

С этой мыслью, Энкид забылся в чутком и коротком дневном сне.

7

В парадной белой тунике до колен, в коротком красном плаще, покрывающим его плечи, свежевыбритый и умытый, с заплетёнными в волос праздничными ленточками, украшенными глазурью, Энкид подошёл в назначенный час к «Великим воротам». Он провёл не менее одного периода времени  в банях и у брадобрея, прежде чем отправился уже на закате солнца во дворец. Когда Энкид выходил из дома, он увидел растерянно бредущего во двор его дома, словно побитая собака, нового помощника, которого он временно взял в городской дом из своего загородного имения. Испуганный, с прерывающимся от волнения голосом, слуга кое-как поведал ему, помогая себе бессмысленными жестами, что он потерял в толпе его драгоценную супругу и не знает, где она может находиться в данный момент.

Энкиду это очень не понравилось. Горячая волна гнева окатила его. Он сдержался, чтобы не наказывать немедленно своего несчастного слугу в такой день, а лишь велел ему с металлом в голосе убираться с его глаз долой. Даже городской праздничный круговорот на улицах Ура по дороге во дворец, не смог отвлечь его от ревнивых мыслей.

- А не изменяет ли мне моя возлюбленная Инша? – влезла змеёй в его мозг ядовитая мысль. - Да нет же! Бред! – боролись в нём противоречивые чувства.

И всё же ревность овладела могучим мужем по имени Энкид. Это было чувство, которое ранее ему было совсем незнакомо. Ревность расползалась в его сердце чёрным маслянистым пятном. Она коробила его душу и затмевала его любовь к Инше. Ничего приятного в этом чувстве он не находил, но оно полностью захватило его.

Нинсикиль первой увидела своего супруга. Стоя в повозке, она приветливо и радостно помахала ему ещё издалека и аж запрыгала от удовольствия видеть его. Энкид попытался улыбнуться ей в ответ. Получилось скверно, но его жена, казалось, не заметила его настроения. Она была возбуждена предстоящим вечером. Он подошёл к ней и галантно помог ей спуститься с повозки. Нинсикиль шутливо прильнула к нему, словно оступившись. Он крепче полу обнял её, вдыхая её чудесный аромат чистой кожи и тонкий запах благовоний, окутавший её. Он обратил внимание, что его супруга была сегодня просто обворожительна. Белого цвета туника до пола, вышитая на вороте красным узором, выгодно подчёркивала её красивую, точёную фигуру. Её причёска была стильной в своём нарочитом беспорядке коротких прядей. На её плечи была наброшена жутко дорогая накидка из льна, которую ей, как дочери знатного храмового служащего, позволялось носить. На её открытой нежной шее были бусы из крупного жемчуга – царский подарок, который он ей недавно преподнёс. Её миндалевидные тёмные глаза светились восхищением и радостью. В них Энкид заметил лёгкий кураж. Ровные брови, правильной формы нос, красиво подведённые губы, а главное - восхитительная улыбка, магически привлекали взгляды мужчин, заставляя их оборачиваться им вслед.

- Моя жена готова завоевать вершины Эхурсага? – спросил он, поддавшись её чарам и настроению.

- Только если ты мне дашь свою руку, и сопроводишь меня, о мой драгоценный супруг, - сказала мило улыбаясь она.

Они прошли через отдельный вход «Великих Ворот» и степенно направились, обходя по аллее стороной уже подсвеченную факелами и заполненную гостями площадь, к отдельным ступеням, которые вели в царскую ложу. Энкид обратил внимание, что на нижней площадке перед восходом по ступеням, его жена слегка замешкалась. Создалось такое впечатление, что Нинсикиль была знакома со стражником сурового вида, скорее всего аморейцем, который был в этом месте главным. Они как-то странно обменялись взглядами, как показалось Энкиду. Мужественный воин даже улыбнулся ей, чуть прищурив свои глаза с хитринкой, а Нинсикиль, кажется, при этом смутилась и слегка покраснела.

- Ну это уже напоминает сумасшествие, подумал Энкид, - усмехаясь своему нелепому предположению и кольнувшей ревности теперь уже по отношению к Нинсикиль.

Пройдя необходимые формальности и оставив на сохранение стражнику свою цилиндрическую серебряную печать, кожаный мешочек с серебряными шекелями и его драгоценный кинжал в ножнах, Энкид и Нинсикиль стали размеренно подниматься по лестнице, ведущей в ложу царя. Магических шнурков они в этот день  не надевали, зная под чьё покровительство они сегодня подпадают.
 
Широкая лестница с колоннами, по которой они начали свой восхождение, была ярко освещена горящими факелами. На площадках, которые встречались им на лестнице, горел огонь в больших плоских и широких металлических чашах. Нинсикиль, взявшая Энкида под руку, ступала красиво и грациозно покачивая бёдрами, в своей длинной тунике до пола, чуть приподняв подол левой рукой. Когда они уже поднялись наверх и оказались на площадке перед входом в царскую ложу, Энкид остановился, чтобы показать широким жестом своей супруге великолепный вид на ярко освещённый город и дворец. Он хотел, чтобы она восстановила своё дыхание, но его супруга дышала размеренно и спокойно. Судя по её виду она совершенно не устала, лишь щеки её покрыл лёгкий и очаровательный румянец. В сияющих глазах Нинсикиль появился блеск охватившего её волнения. Она, судя по всему, испытывала благородное чувство избранности, которое щекотало её самолюбие и было сродни экстазу. Нинсикиль  с восхищением наблюдала за ликующей внизу на площади толпой избранных. Она крепче сжала руку Энкида, на которую опиралась. Это было её восхождение. Это был её пик. Она достигла вершины и откровенно и искренне наслаждалась этим моментом. Энкид не хотел ей мешать и молча стоял рядом с супругой, ожидая её готовности войти вместе с ним в ложу великого царя Шульги-Син. 

8

На самом деле присутствие во время праздника в ложе богоподобного царя оказалось одним из самых скучнейших мероприятий, которое когда-либо доводилось посещать Энкиду. Всё было, в соответствии с дворцовым этикетом, скрупулёзно и строго упорядоченно и организованно до холодного автоматизма. Для каждого личного гостя царя предусматривалось определённое для него место в ряду стульев с высокими спинками, расположенными на почтительном удалении от членов царского семейства. Больше половины гостей принадлежало к сословию высших культовых служителей храмов по всей стране. Сам царь, его жена и сыновья, верховный жрец и жрица храма Нанны, суккал-мах Урдунанна и абгаль Лугул важно расположились у парапета балкона, выступавшего над площадью, заполненной ярко одетой публикой. Все они вальяжно и гордо сидели в креслах, сделанных мастерами-плотниками из драгоценного чёрного дерева. Охрану лоджии несли шесть отборных стражников из личной охраны царя. С балкона открывался вид на ярко полыхающий ритуальный костёр, который подожгла ранее верховная жрица.

Энкид и Нинсикиль, войдя в царскую ложу, низко поклонились в сторону царя, доставая руками своих колен и задержались в этом положении. В честь самого большого праздника во всём царстве, личные гости царя в этот день освобождались от обязательного исполнения киругу. В их сторону коротко обернулись только жена царя Абисимти и два сына Шульги-Сина, старшего из которых звали Амар-Суэн, а младшего, ещё подростка - Шу-Суэн. Им было любопытно посмотреть на новых гостей, вошедших в ложу. Абисимти задержала свой взгляд на сияющей красотой Нинсикиль, прежде чем отвела свою голову.
Сам царь, как и другие, сидящие на балконе, не обратили на них никакого внимания. Шульги-Син был сосредоточен и увлечён начавшимся танцем жриц вокруг полыхающего ритуального костра. В ложу доносились звуки волшебной мелодии барбета, на котором играл Илибани. В руке царь, одетый в богатые праздничные одежды, держал кубок из стекла с вином цвета рубина. На его голове был специальный головной убор – венок, сделанный из золотых колец, ниспадающих на его лоб. Чуть позади него стоял с опахалом и отгонял ночных мошек один из его приближённых слуг. Это был атрибут царя. Только он мог использовать опахало во время торжеств и празднеств, так же как и богато инкрустированный зонтик для тени в солнечную погоду. Вокруг избранного и богоподобного семейства мельтешил рой слуг. Специально отобранные и обученные разносчики яств, подносили напитки и подавали лёгкий ужин, который состоял из мяса морских ежей, приправленных мёдом и уксусом. Остальным гостям в ложе ужин не полагался - только напитки.

На самом входе к Энкиду и его супруге резво подбежал распорядитель Аззида и дежурно-вежливо сопроводил их на заранее предназначенные для них места на роскошных деревянных стульях, обитых кожей с высокой спинкой, позади царского семейства. Они оказались в первом ряду стульев справа, в компании влиятельного визиря Ахумы с супругой, который возглавлял промышленные предприятия и царские мастерские по всей стране, почтенного Мушдамме и толстяка Бази. Обычно на празднование Нового года приглашённые приходили парами, но ни у Мушдаме, ни у Бази пары в этот вечер не наблюдалось. Пока супружеская чета подходила к своим местам, Энкид, с неприятным чувством уже знакомой ему ревности, отметил как у толстяка Бази, при появлении его красавицы-супруги, стали масляными от вожделения глаза. Он буквально пожирал взглядом Нинсикиль, напоминая сластолюбивого толстого паука. Бази, встав со своего места, начал заговаривать полушёпотом с его женой, приглашая её занять место рядом с ним. Он противно и пошло сюсюкал, расплывшись в сладострастной улыбке, полностью игнорируя присутствие Энкида. Нинсикиль даже растерянно приостановилась, вопросительно бросив взгляд на своего мужа. Было видно, что ей совсем не доставляло удовольствие повышенное внимание к ней со стороны, возможно влиятельного и роскошно одетого, но при этом безобразно толстого чиновника. Энкид ловко направил Нинсикиль в последний момент на место, расположенное рядом с почтенным Мушдамме, а сам занял стул с высокой спинкой возле Бази, чем откровенно разочаровал высокого чиновника. За весь вечер они не обмолвились друг с другом ни одним словом. Бази сидел надувшись, словно мышь огромного размера, а Энкиду совсем не хотелось начинать разговор первым.

Вечер тянулся бесконечно долго. Несмотря на праздник и высокую честь, которую оказал ему царь, пригласив его в свою ложу, в душе Энкида совсем не было радости. Для Нинсикиль же всё было в диковинку - и близкое соседство избранного богами семейства, и действие, происходившее на площади, и чарующие звуки музыки барбета, и общий настрой величественной компании. Она, затаив дыхание, наслаждалась происходящим, растворяясь в охвативших её чувствах и эмоциях и совсем не замечала гнетущего настроя своего супруга. Она часто смотрела на профиль Абисимти и ловила возможный взгляд царицы. Ей захотелось непременно быть ей представленной.
В отличие от своей жены, Энкид откровенно скучал. Он отстранённо окидывал взглядом избранных и самых достойных членов общества, собравшихся здесь и ловил себя на мысли, что, в сущности, профессор Умит был прав, когда говорил и том, что все люди в их царстве стали думать в первую очередь о себе. Всеми этими честолюбивыми и успешными людьми, которые собрались в этой ложе в качестве гостей царя, двигало примитивное стремление к превосходству над ближними. Всеми ими руководила неуёмная жажда к власти, богатству, успеху, личным победам и престижу любой ценой. Все они испытывали звериный страх потерять свой статус, привилегии и, конечно же, - власть. Энкид не относил себя к ним. Он считал себя другим. Власть не являлась для него самоцелью. Он очень осторожно обращался с ней. Он знал многих людей,  у которых растущая власть уничтожила всё человеческое, превратив их в жестокие чудовища, которых обуял страх её потерять. Энкид считал себя самодостаточным. Он был выше приземлённых и примитивных целей. Он умел довольствоваться малым, ну или скажем - относительно малым. Энкид мог быть счастливым и ценить то, чем обладал в настоящий момент. Он всегда жил сегодняшним днём и любил в своей первозданной красоте каждый рассвет и каждый закат. Так было во времена его  молодости, так осталось и сейчас. По духу он чувствовал себя выше и свободнее собравшихся в этой ложе. Его сила заключалась в отсутствии беспокойства и наличии подсознательной веры в своё предназначение, которое ему дано исполнить в течение своей жизни. 

Размышления Энкида прервало ощущение, что на него пристально смотрят. Резко повернув голову, он бросил быстрый взгляд в одну из ниш царской ложи. В тени ниши он узнал силуэт человека в маске, который видимо уже давно его разглядывал.

- Неужели мой враг – Акургаль, - выстрелила догадкой мысль, от которой у него всё похолодело внутри.

9

Низкий тембр барбета, на которой мастерски играл Илибани, отвлёк Энкида на какой-то момент от его хаотичных мыслей. Мягкие и тёплые звуки, которые издавали десять струн инструмента с маленьким корпусом и большим грифом, очаровывали всех присутствующих, включая Энкида, своей томной нежностью. Нинсикиль, проникнувшись настроением музыканта, после особенно удавшегося пассажа, трогающего душу, нашла руку супруга и сжала её в неподдельном восторге. Сегодня его друг Илибани казалось превзошёл самого себя в исполнении божественно красивой музыки. Его песнь была о большой любви и о большом страдании - чувствами, знакомыми хотя бы один раз в жизни каждому человеку.

Между тем, костёр на площади догорал и слуги уже стали разравнивать угли по всей площади ритуального круга. Жрицы, взяв в свои руки по дубу (музыкальный инструмент, тип бубна с колокольчиками), начали исполнять свой ритуальный танец, привлекая внимание царя. Они играли на обтянутых кожей козла  инструментах диаметром в 1 куш (50 см.) пальцами и ладонями обеих рук, держа инструмент чуть в стороне от тела. Они подбрасывали свой дуб или приподнимали его над головой и возвращали обратно. Они резко опрокидывали его вперёд, или задействовали колокольчики, достигая максимальной громкости. Жрицы кружились в танце, ускоряя ритм музыки и ввергая себя в состояние мистического экстаза, когда их тела сливаются в музыке и становятся одним целым, а собственное эго растворяется в единении с другими. Наконец они продолжили свой танец на раскалённых углях. Это было поистине величественное зрелище, сопровождающееся красными нитями искр, поднимающимися в тёмное небо. Публика восторженно приветствовала жриц возгласами одобрения.

Царь сделал свой выбор и поднялся над своим местом, вызывая ликование и крики радости у присутствующих на площади под его ногами. Невестой бога в этот раз стала молодая жрица по имени Магина. Верховная жрица спустилась на площадь, чтобы торжественно проводить под руку счастливую избранницу по ступеням крутой лестницы в шатёр царя, расположенный на вершине зиккурата Экишнугаль. Верховный жрец прочитал царю молитву-напутствие:

…Инанна, твоя грудь – это твое поле, 
Твоё просторное, широкое поле, которое вскармливает растения, 
Твоё просторное поле, которое вскармливает хлеб. 
Воды, текущие с высоты небес, – для Господина – хлеб с небес,
Вылей их для избранного господина,
Я буду их из тебя пить. 

Сосредоточенный и серьёзный царь Шульги-Син величественно спустился на площадь и взобрался на специальные носилки, которые шесть крепких и мускулистых носильщиков начали поднимать по ступеням зиккурата на самую вершину. Все взгляды толпы были устремлены туда, где должен был совершиться священный акт – кульминация всего праздника. Жизнь всех собравшихся здесь в этот знаменательный день зависела от того, что произойдёт там наверху.
Этот акт символизировал гармонию жизни, богатый урожай, размножение всего живого и изобилие для народа. Совершая священное слияние с богиней Иннаной, царь доказывал своё божественное происхождение и великую силу.

В абсолютной тишине, воцарившейся на площади, была слышна песнь из шатра святилища избранной царём жрицы:

Твой приход – это жизнь,
Твое приближение к дому – изобилие,
Лечь рядом с тобой – самая большая радость
Любимый…

Публика у подножия зиккурата ожидала в напряжённом молчании, пока сверху не раздался гортанный крик жрицы в экстазе, сообщивший о благополучном свершении таинства. Раздавшийся в ночи крик, вызвал бурное возбуждение и продолжительное ликование толпы. Все люди славили богоподобного царя Шульги, ниспосланного им самим богом неба – Аном. Слава всевышним богам, их ждут благодатные и спокойные времена в наступившем году!

Крики радости и веселья, создавая долгое и продолжительное эхо, волнами залили весь город от ступеней зиккурата до самых окраин столицы. 


Рецензии