Окские зори. Глава четвертая

- Дядька Корней! – послышался рассудительный, ломающийся басок и Корней, бесцельно перемешивавший в деревянной плошке похлебку, выглянул в окно. На залитом летним солнышком дворе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял белобрысый увалень Васятка, рослый и здоровенный парень, выглядевший гораздо старше своих неполных шестнадцати лет,  а чуть поодаль – Милява, дочка Корнея.
 
– Милява полы в ночлежном доме намыла, а я воды лошадям натаскал! Можно мы на речку пойдём?
- А что у Милявы языка нет? – Корней вышел на крыльцо и теперь с улыбкой смотрел на пунцовую от смущения дочь.
- Можно, папанька? Мы недолго, - едва слышно пролепетала дочка и зарделась еще сильнее.

«Совсем невеста стала, - подумал Корней. – А красавица – вылитая мать…», - он машинально кивнул головой в знак согласия и задумчиво смотрел, как Милява схватила Васятку за руку и, заливаясь задорным смехом, потащила со двора.

«Наградил же Бог девку красотой! - внезапно подумал Корней. – Глаз да глаз за ней нужен, а то и до беды недолго».

Шестнадцать годков прошло с того лета, как его маленькую и любимую жену Настёнку снесли на погост. Шестнадцать лет пустоты и одиночества, когда временами хотелось выть от безысходности и отчаяния, биться головой об стену и крушить всё вокруг…

Тогда, после скромных поминок, когда все разошлись и он остался один, Корней решительно перехлестнул веревку через потолочную балку и, встав на табуретку, тупо смотрел на качающуюся перед глазами петлю, но в самый последний момент перед глазами возникла Настёнка, а в ушах явственно послышался её прерывистый, хриплый голос:

- Пообещай мне, что нашу дочь ты окрестишь Милявой!
- Так и будет, Настенка! Я все сделаю так, как ты хотела! Я все стерплю ради нашей дочери! – шептал Корней, лихорадочно срывая веревку и засовывая её под лавку. Остаток ночи он, обхватив голову и монотонно раскачиваясь из стороны в сторону, просидел за столом, а утром, едва забрезжил рассвет, направился к Сноповым.

- Я к тебе, Катерина, - пробасил он с порога и, не глядя на соседку, уселся на широкую  лавку.
Сонная Катерина, неловко и смущенно поправляя растрёпанные волосы, молча и вопросительно смотрела на него.
- Побудь покуда с дитём, ради Христа тебя прошу. Хоть до крестин посиди, пока я с делами разберусь, - Корней умоляюще поднял глаза на соседку. – Тяжко мне, - он шумно выпустил воздух и умоляюще посмотрел на соседку.
- Конешное дело, Корней! - Катерина торопливо закивала головой. – Чай, мы не чужие друг другу. И не только до крестин, а пущай живёт, сколько потребуется! - соседка жалостливо смотрела на понурившегося соседа. – Тяжко тебе придется, Корнеюшка!

- Я стерплю! – твёрдо произнес Корней и поднялся с лавки. – Я слово Настёне дал, что выдержу. Бог спасет, соседка, - и он, не прощаясь, шагнул за порог.
«Пойду к бабке Пелагее, - подумал Корней, широкими шагами меряя просыпавшуюся улицу. – Вчерась после поминок я её и не видал. Прихворала, знать,  старуха-то».

- Явился, внучок, - встретил его дребезжащий голос, когда Корней, по привычке пригнув голову, вошёл в полутёмное помещение. – А я вот, видишь, прихворнула маненько. Одиноко там Настёне-то, вот и зовёт меня. Да и тебе я обещала, и сношеньке, что помру, как ребёночка твоего на руках подержу. Ты уж не держи на меня зла, внучок, за то, что не уберегла я голубку твою, - старуха жалобно зашмыгала носом, а Корней, присев на краешек постели, обнял бабку за костлявые плечи и осторожно прижал к себе.

- На все воля Божья! - он тихонько погладил старуху по спине. – Нету здеся вины твоей! И умирать не смей! – он, стараясь подбодрить бабку, повысил голос. - Нам с тобой Настёнка наказала Миляву подымать! Таково было её последнее желание.

- Одному тебе придётся дочку свою подымать, внучок, - бабка Пелагея вытерла уголком платка влажное лицо и вздохнула. – Милявой, значица, решили дочку окрестить. Хорошее имя, нашенское. Да, еще тебе хотела сказать. Умру я на крестинах, так что готовьтесь. И так уже зажилась! Ну, ступай с Богом! – она перекрестила ошеломлённого Корнея и обескровленными губами ещё долго шептала  вслед ему молитвы.

А с Корнеем стали происходить странные вещи. И до этого не отличавшийся особой разговорчивостью, хозяин постоялого двора вообще замкнулся в себе, стараясь работой и одиночеством заглушить свое горе. Целыми днями он пропадал на постройке ночлежного дома, в одиночку ворочая огромные брёвна, или уезжал в Ардатов а то и в Муром, где закупал необходимые продукты для харчевни. Но каждый вечер он появлялся в доме Катерины, бережно принимал из рук соседки свою, пока ещё некрещёную дочку и отправлялся к себе домой. При этом его жёсткое лицо становилось мягким, добродушным, а жёсткие складки в уголках волевого рта разглаживались сами собой. А утром, едва за окошком начинал брезжить рассвет, он так же молча, появлялся у соседей, отдавал дочку и углублялся в повседневные хлопоты. И так каждый день…

- Как бы Корнейка-то умом не тронулся, - говорил Макар жене,  наблюдая в окошко, как его приятель, бережно прижимая к груди драгоценный свёрток, поднимается на крыльцо своего дома. – Скорее бы уже сороковины, а тама глядишь, душенька Настёны и оставит его в покое. Ребятишек окрестим, и он исповедуется.

Сорок дней - необходимый срок, когда можно было окрестить дочку, тянулись мучительно долго. Заросший чёрной, с густой проседью бородой, Корней потерял счёт времени и, действуя почти в одиночку, поднял сруб будущего ночлежного дома и уже собирался выставлять стропила, когда к нему подошел Макар:

- Не изводи себя, Корней,  поди, приведи свою заросшую личину в порядок, а то походишь на разбойника с большой дороги. Завтра сороковины, в церковь надо идти. Дочку твою окрестим, пацанёнка мово, да и сам исповедуешься. Надо, Корней! - он положил руку на плечо готового взвиться в непонятном порыве гнева приятеля. – Надо! - мягко повторил он.

День для крестин выдался погожий, солнечный.  Катерина, которая на правах крёстной держала его, на удивление, мирно сопевшую дочку, зашла в небольшой флигелёк, предназначенный для подобных церемоний, а Корней остался топтаться на крыльце, внимательно прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за неплотно прикрытой двери. Только что закончилась заутренняя служба, и ещё не успевший разойтись народ с любопытством поглядывал на вдовца. Тоскливо слушая монотонный речитатив священника, Корней неуклюже переминался на месте, бросая косые взгляды на бабку Пелагею и прислушиваясь к шёпоту односельчан.

- Женицца ему надобно! - шипела сбоку сельская сплетница и скандалистка Авдотья. – Сгинет он без бабы-то!

- И не говори, подруженька! - вторила ей соседка Корнея, Марфа, под глазом у которой красовался лиловый синяк. – Бабке Пелагее-то уже к девяноста годам подбирается. Что она да мужичина сделать смогут?!

«Мало тебе Тимоха глаз подбил, - угрюмо размышлял Корней. – Оба бы надо, чтоб совсем не видела и болтала поменьше!».

После томительного ожидания на изнуряющем солнцепеке, когда наконец-то закончилась служба и народ потянулся к церковным воротам, к Корнею подошел священник и придержал его за плечо.

- Ты крепись, Корней! Господь, он ведь всё видит, а посему даёт тебе такое испытание, которое ты сможешь выдержать. Ступай и помни о дочери!
Неожиданно раздался шум, невнятные крики, и Корней со священником поспешили к выходу. Возле кованных, местами покрытых ржавчиной ворот, неловко подогнув под себя ногу, лежала бабка Пелагея.

Корней в два прыжка подскочил к ней и склонился над едва дышавшей старухой:

- Робятёнка свово береги, внучок… - едва слышно прошептала бабка  и умиротворенно закрыла глаза.
- Упокой Господь её душеньку, - ошеломлённо прошептала Авдотья.

«А ведь не соврала, старуха! -  промелькнуло в голове Корнея. – День в день померла, как и пообещала!».

- Корней, а Корней! – раздался громкий возглас. – Ай, задремал? – раздался рядом громкий возглас, и он, вздрогнув от неожиданности, увидел рядом улыбавшегося Макара. – Кричу тебя, кричу! Смотрю, Васька с Милявой куда-то побежали!  Ребятишки-то наши, глянь, как выросли!  Не успеешь оглянуться, как вскорости под венец пойдут!

- Пойдут, - эхом поддакнул Корней. – Жаль, Настёнка не увидит, - грустно добавил он и тяжело вздохнул.
- Хватит тебе себя винить! - Макар укоризненно посмотрел на друга. – Сколь годов уже прошло, а ты никак места себе не найдёшь. Пойдём лучше на конюшню, там кобылка, что вчерась проежжему барчуку поменяли,  не ест совсем.
- Ты Кузьму Ярыгина кликни. Он в лошадях-то поболе нашего понимает. А я еще посижу маленько, - нехотя отозвался Корней.
- Как знаешь, - Макар обиженно пожал плечами. – И в Ардатов бы надо за овсом ехать.
- Иди, Макар! Я съезжу! – Корней сурово посмотрел на приятеля и снова углубился в воспоминания.

Родители Корнея, любимая жена Настёнка, а теперь вот и бабка Пелагея…

«Еще маленько, и свой погост будет. Личный, - невесело усмехнулся Корней, входя в пустую, неприветливую избу после похорон. – Скорее бы дочка подрастала! - он нехотя вытащил из холодной печи чугун с позавчерашними щами, приготовленными Катериной, которая разрывалась между двумя домами. – Скорее бы…».

Год… Второй… Третий… За повседневными заботами и хлопотами незаметно пролетело пять лет. Милява, смешно шлепая босыми  ножками подбежала к отцу и, вскарабкавшись к нему на колени, зарылась в густой, поседевшей бороде:

- Папанька, - она ласково прильнула к широкой груди Корнея. – Мне Аленка Фролова сказывала, что тетка Катерина мне не родная. А где моя мамка?

- Глупая она, Аленка эта! А твоя мамка, доченька, живёт на небесах, - Корней ласково смотрел на свернувшуюся клубком дочку. – Она там живёт и смотрит, чтобы ты не бедокурила.

- А я и не бедокурю, - сонно бормотала Милява. – Если мамке там хорошо, то пусть живёт, а я всегда буду с тобой, - набегавшись за день, она крепко засыпала, и Корней, бережно уложив ребёнка в постель, ещё долго смотрел на спящую дочь.

- Ты так и не ответил, куда это Васька с Милявой подались, - снова раздался голос Макара. – Что-то давненько их не видать.
- Придут, никуда не денутся! – коротко ответил Корней. – Дело молодое! – он немного подвинулся, освобождая приятелю место.

- Вот и я о том, что молодое! Ты не серчай на меня, но вот чего я хочу сказать тебе, друг ты мой сердечный, - осторожно начал Макар и Корней удивленно посмотрел на приятеля. – Живешь ты, как лягушка в своём болоте, и не видишь, а может, и не хочешь видеть, что творится в селе. Знаешь только постоялый двор и дорогу на погост, а что кругом тебя творится – тебе и дела нет!  А ведь тебя обчество старостой выбрало для того, чтобы ты заботы наши помогал решать! Слыхал, что Упырь-то вытворяет?

Корней удивленно посмотрел на Макара и недоуменно покачал головой.

- Во-от, - укоризненно протянул Макар. – А ты, как никто другой, должен знать об этом.
- Ну, говори уже, не томи!
- Мало того, что податью непосильной обложил, плеть в ход безо всякой надобности пускает,  так ещё и девок он взялся ссильничать,  упырина проклятый! – собравшись духом, выпалил Макар. – И выбирает молоденьких. Самому-то кобелине скоро шестьдесят будет, а всё туда же! И никакой управы на него нету!

- А почему я ничего об этом не знаю? – изумленно выдохнул Корней.

- Вот и я ничего не знал. Бабы-то об этом стесняются говорить, не говоря уж о молодицах, а мне самому шепнула Катерина, что третьего дня девка четырнадцати годов из-за него повесилась на Мурзицах. Мужики-то в лесах, кто уголь жжёт, кто бортничает, а бабы загибаются на суглинках да на песчаниках. Землица-то там, сам знаешь, какая, а дома остаются одни детки несмышлёные да девки-малолетки, что в няньках с ними сидят. А он, упырина-то проклятущий, видимо, эту деваху давно заприметил и ближе к обеду приехал на Мурзицы с двумя казаками. Казачков поставил у входа в халупу, а сам - шасть туда. Тута ейная матушка на перекус приходит, а из избы плач, крики. Она в избу рвётся, криком кричит, конешное дело, а служивые шапки лохматые на глаза надвинули, отшвыривают бабёнку и скалятся, ржут, ироды! Опосля, как управляющий вышел, мамка той девахи бросилась в дом, а девка вся в крови, одёжа изорвана в клочья, и молчит, трясётся вся. Так от её ничего и не добились, а ночью девка повесилась. А еще Катерина сказывала, что и раньше такие случаи бывали, только помалкивают все. Оно и понятно -  стыдобища-то на всю округу, да и  боятся, знамо дело. До чего дошло, что бабёнки дочерей на улицу не выпускают, взаперти держут. Это когда такое было, Корней?! – лицо Макара покраснело от гнева. – И так три шкуры сдирают, а еще баб и дочерей наших пользуют! Совсем озверели, ироды! Что ты молчишь?

- Успокойся! - Корней положил руку на плечо разошедшегося приятеля. – Может слухи, бабские сплетни?

- Какие к черту сплетни! – взвизгнул Макар и возбуждённо вскочил. – Оглянись, Корней, присмотрись, что вокруг тебя делается! Доколе нам еще терпеть такие измывательства? Вот ответь мне, где твоя Милява?
- Так купаться они убежали, говорю же тебе. Там же Васька твой! Ну, он-то её в обиду не даст, - не совсем уверенно ответил Корней.
- А что может Васька? – горячо возразил Макар. – Васька – холоп! Такой же, как и я крепостной, бесправный!  Жаловаться надо батюшке государю. Он не даст нас в обиду!

- Жаловались уже, - угрюмо и резко оборвал приятеля Корней. – Помнишь, перед Крымской  войной, году в пятьдесят втором, когда совсем продыху от Упыря не стало, мы написали жалобное письмо губернатору и отправили с Акимкой Ерохиным в Нижний Новгород? Чем тогда закончилось? Понагнали солдат, выпороли плетьми почитай всех мужиков в селе, а парней покрепче забрили в рекруты. Митяя Волобаева, Мишаньку Елузова и еще человек пять… Где они теперь? Сгинули! А матерям ихним каково? Здеся хоть и на барина хребет гнёшь, а все одно дома, на родимой сторонушке. Тут что-то другое нужно! - пламенную речь разошедшегося Корнея прервал веселый смех, и во двор, держась за руки, вбежали  Васятка с Милявой.

- А я щуку поймал! – горделиво выпалил Васька. – Дал подержать Миляве, а она её выпустила!
- Ну и что? - зарделась девушка и, подбежав к отцу, прижалась к нему. – Пускай плывет к своим деткам, правда?
- Правда, дочка! Конечно, правда. А больше никого не видели? – Корней строго посмотрел на Васятку.
- Никого, - парень густо покраснел и опустил глаза, вспоминая пристальный и злобный взгляд Упыря, который нагло и оценивающе рассматривал Миляву.
- Управляющего видели, - едва слышно прошептала Милява и укоризненно посмотрела на Ваську. – Видели же, Васятка? Он к нам на пролётке подъезжал, сам, без казаков.
Парень сокрушенно покачал головой и утвердительно кивнул.
- Рассказывайте! - потребовал Корней, всей своей сущностью предчувствуя надвигавшуюся беду.

- Ну, купались мы, а он и подкатил, - невнятно  забормотал Васятка и оглянулся на Миляву, ожидая поддержки. Девушка молчала и Васька, с трудом подбирая нужные слова, принялся рассказывать.

Когда они выбежали со двора, Милява выдернула свою руку и прошептала, задорно взъерошив Васяткину шевелюру:

- Догонишь, поцелуешь! Вот сюда, - она лукаво улыбнулась, ткнула себя пальцем в трогательную ямочку на щеке и  со всех ног припустилась бежать по лугу к речке.

- Ах, ты! – Васька едва не задохнулся от восхищения и бросился за ней. Куда там! Милява, быстро перебирая крепкими стройными ногами, пробежала по благоухавшему разнотравью луга, на бегу стащила сарафан и в одной сорочке бросилась в речку, разбрызгивая вокруг себя мириады разноцветных брызг.

- Эх, ты! – подзадоривала она медлительного Ваську, который осторожно входил в воду. – Говоришь, что любишь, а догнать не мог! – заливалась Милява задорным смехом.

- Догонишь тебя, стрекозу этаку! - добродушно ворчал Васятка, откровенно любуясь девушкой. – Нельзя так, сразу, в воду-то. Старики сказывают, что сердце может захолонуться.

Вдоволь накупавшись, они блаженно растянулись в убаюкивающей тени старого ветвистого дуба. Девушка положила голову парню на грудь, и Васятка с удовольствием вдыхал ромашковый аромат её волос, который терпкой волной плавал в тенистом мареве.

- Сердце, говоришь, может захолонуться? - задумчиво произнесла Милява, продолжая начатую в речке шутливую перепалку. - Вот у меня сердечко-то остановится, ежели ты, край, в этом годе меня замуж не возьмешь!

- Ошалела, девка! – удивленно присвистнул Васятка. – Тебе же еще и шешнадцати нету!

- И что с того! – Милява вскочила и гневно тряхнула копной иссиня-черных, еще влажноватых волос. – Мне через месяц семнадцатый годок пойдет! Вона, Валька Абрамова замужем, Аленку Силаеву тоже засватали, а я с ними с одного года! Еще годок, а тама глядишь останусь старой девой! – плачущим голосом выговаривала она обескураженному столь неожиданным напором Ваське. – Кому я буду нужна тогда?!

- Ну, погодь, погодь, - невнятно пробормотал Васятка. – В зиму уйду на Мурзицы уголь жечь, а к весне засватаю. Я-то хоть сейчас готов, да с деньгами туговато.
- Точно, весной? – всхлипнув, переспросила Милява. – Смотри, обманешь, выйду замуж за другого, - она успокоилась и плотно прижалась к Васятке горячим, трепещущим телом.

- Не выйдешь! - прошептал Васятка. – Я тебе не позволю! – и неожиданно даже для самого себя, он крепко и страстно поцеловал девушку в горячие, притягивающие губы.

- Ты что это утворяешь, охальник! – возмущенно воскликнула Милява и, вырвавшись из Васькиных объятий, стыдливо закрыла лицо руками. – А вдруг кто увидит, али еще хуже – понесу я от тебя ребёночка! Убьёт меня тогда папанька, как есть убьёт!

- Не понесёшь! – авторитетно заявил Васятка. – Детишки появляются, когда парень с девкой вместях спят. Я надысь слыхал, Ванька Соколов сказывал!

- А что он еще говорил? – Милява убрала ладошки и совершенно сбитый с толку Васятка увидел смеющееся лицо девушки.

- Скорее бы нам пожениться! – расхохоталась Милява и неожиданно, обвив Васькину шею руками, нежно поцеловала его.
- Уйди, охальница! - простонал Васька, задыхаясь от охватившего его возбуждения и ощущая, как затвердевшие соски девушки уперлись ему в грудь. – Не доводи до греха!

- Это кто там замуж собрался!? – послышался громкий, насмешливый голос, и девушка с парнем стыдливо отпрянули друг от друга. – Ты чьих будешь! – управляющий Ганбеев в упор разглядывал пунцовую от стыда девушку. – Не встречал я тебя ранее.
- Вольная крестьянка она, - встрял в разговор Васятка. – Корнея Пилясова, хозяина постоялого двора,  дочь!
- Не с тобой разговариваю, холоп! – не глядя на Ваську, надменно процедил Упырь.
- Так, что же ты молчишь? – снова обратился он к Миляве, нагло и бесцеремонно разглядывая красавицу и причмокивая от восхищения толстыми и влажными губами. А полюбоваться было чем!

Идеальные черты лица обрамляла густая волна черных, вьющихся волос, выразительно-мерцающие, черные глаза поблескивали загадочным, притягивающим свечением, пухловатые, чуточку приоткрытые, словно созданные для поцелуя губы обнажали ровную полоску белоснежных зубов. Влажная сорочка девушки нежно, по-матерински, прильнула к стройному телу Милявы, явственно подчеркивая её аккуратную грудь с неясно проступающими, темноватыми вишенками.

- Хо-ро-ша-а-а! – протянул Упырь. – И где же вы такие урождаетесь?! Не на постоялом дворе тебе место, деваха!  Не на постоялом.
Милява совсем замешкалась, а затем, невольно шагнув за широкую спину Васятки, накинула на себя сарафан и, схватив косынку, заученным движением спрятала под неё роскошные волосы.

- Красоту не упрячешь! – плотоядно ухмыльнулся управляющий. – Свадьбу, значится, по весне затеваете? Ну-ну… Заглянула бы ко мне, вечерком, красавица, - продолжал он, обращаясь, преимущественно, к Миляве. – Глядишь, приданное бы тебе присмотрели… Да и деньгой бы одарил!

- Мне папанька уже все приготовил, - пролепетала девушка и неприязненно посмотрела на Упыря. – Благодарствуйте, барин!

- Ох, какие мы гордые! - злобно оскалился Ганбеев. – Ладно, скажи отцу, что на днях заеду, - он звонко щёлкнул кнутом, и лёгкая пролётка утонула в клубах пыли.

- Мы даже не заметили, как он подкатил, - закончил Васятка свой сбивчивый рассказ, опустив, естественно поцелуи и глубоко вздохнул, а Корней с Макаром многозначительно переглянулись.

- А ну-ка, марш в избу! Гулёны! – резко скомандовал Корней.

- Ну, что делать будем, сваток ты мой будущий? – невесело пошутил он. - Надо убирать робятишек с глаз ентого ирода, а иначе беда будет, - он сокрушенно вздохнул и обхватил голову руками. – У тебя родичи в Ардатове есть? – внезапно спросил он Макара.

- Сестра Катерины тама проживает. Думаешь, к ней свезти? А что? – внезапно оживился Снопов. – А Ваську я, как возвернусь, сразу же отправлю на Мурзицы. Парень здоровый, пущай тама уголь жжёт да копейку к свадьбе зарабатывает. Побегу, лошадёнку запрягу, - он быстрым шагом отправился на конюшню.

- Милява! – громко крикнул воспрянувший духом Корней. – Собери какую-нито сряду и сама соберись, рядно накинь любое! Поедешь с дядькой Макаром в Ардатов.


Рецензии