Намтар. Глава X. Интеркаляция

Только пёс не оставляет еды на завтрашнее утро

Шумерская пословица

1

Акургаль – «человек в чёрной маске», как его называли во дворце, сидел в одиночестве у себя в канцелярии за дорогим столом из чёрного дерева и размышлял. Опустившиеся сумерки позволили ему снять льняную маску-платок чёрного цвета, закрывавшую нижнюю половину его обезображенного шрамом лица и положить её рядом. Входная арка располагалась с правой от него стороны, тень скрывала искаженную левую сторону Акургаля. Его руки упирались на локти и были сцеплены в замок перед уродливыми губами, большие пальцы поддерживали нижнюю челюсть.
Когда-то давно, в отчаянном рукопашном бою, вражеский рассекающий удар коротким мечом, превратил его левую половину лица от уха и до рта в уродливую гримасу. Тогда, в пылу боя, он наступал, чтобы нанести решающий удар и его не остановил коварный выпад опытного противника. Глаз остался целым, зубы выдержали. Он почувствовал только обжигающий зигзаг меча его врага, моментально онемевшие губы и солёный привкус крови, заполнившей его рот и залившей его лицо и грудь. Его враг был повержен в следуюшую секунду точным ударом в сердце копьём для ближнего боя и кости его уже давно сгнили, а сам Акургаль потерял много крови, но выжил и даже приспособился к своему изъяну.

После тяжёлого ранения, он сумел восстановиться как физически, так и морально. Свой шрам Акургаль никому и никогда не показывал, одев после выздоровления на лицо маску из тонкой кожи молодого ягнёнка, окрашенную в тёмно-коричневый цвет. Чтобы не снимать маску, он никогда и ни с кем не делил своей трапезы. Ел он в одиночестве один раз утром на рассвете, а в течение дня только пил растворы кореньев и целебных трав. Акургаль был невозмутим и беспощаден в бою. Он вселял в противника ужас. Его маска была овеяна почтительным страхом и легендами. Своей беспримерной храбростью, цепким умом и, конечно же, своей преданностью он и привлёк внимание царя. Со временем Акургаль стал одним из самых влиятельных его сановников.

В момент его назначения в тронном зале Эхурсага доверенным визирём, царь велел Акургалю снять перед ним свою маску. Увидев страшную гримасу с оголёнными зубами и бесформенно криво сросшимися губами, даже всемогущий царь, повидавший много на этом свете, был на мгновение шокирован. Взяв себя в руки, он повелел Акургалю сменить свою кожаную маску на маску-платок из льна чёрного цвета, того, из которого шьют одежды верховным жрецам. Царь запретил ему открывать своё обезображенное лицо любому из смертных, но взамен дал ему власть, размеры которой ограничивались только самим Шульги-Син.

Царь держал Акургаля как сторожевого пса, не дающего хитрым лисам проникнуть в его город. Все во дворце, включая высших чиновников и самого суккал-маха (главный визирь) трепетали перед ним и даже не пытались завязать с ним приятельских отношений. Акургаль владел компрометирующей информацией о каждом из них. Он был часто вхож к царю и всегда мог использовать свои сведения как в пользу, так и во вред любому из них. Личная охрана царя, состоящая из аморейцев – единственное на что не распространялось влияние Акургаля. До конца Шульги-Син не доверял никому.

Визирь в маске отвечал за контроль, безопасность и порядок во всём государстве. Акургаль всегда был и оставался верным царю. Он был одним из тех царских слуг, которые не задумываясь и с радостью лишат себя жизни, отдай богоподобный царь даже самый абсурдный и нелепый приказ. Однажды, чтобы продемонстрировать преданность своих воинов и удивить своего будущего зятя - правителя одного из номов (область), завоёванного им царства Элам, царь приказал одному из стражников-аморейцев броситься с высокой стены зиккурата. Акургаль был свидетелем этому. Он помнил тот момент, когда царь Шульги-Син медленно поднял до уровня плеча свою правую ладонь и, перевернув её большим пальцем вниз, произнёс короткое слово: «Намтар».
Стражник без колебаний исполнил волю царя и бросился с высокой стены зиккурата. Он разбился, погибнув на месте. Акургаль стоял рядом с царём в тот момент. Отдай эту команду Шульги-Син ему, он бы тоже, не задумываясь, шагнул ради него в вечность. Преданность и самопожертвование лучших воинов обеспечивали им почёт после смерти и достаток  семейству, оставшемуся после них. Последнее Акургаля не интересовало. Он был одиночка. У него не было ни родственников, ни друзей. Чтобы царь не смог обвинить его в алчности и стяжательстве, он завещал ему ещё при жизни всё своё немалое состояние. У Акургаля не было привязанностей и слабых мест. Ему было некого терять в этой жизни. В этом была его сила.

Распрямив из замка пальцы, Акургаль сложил вместе ладони перед лицом, и слегка откинув голову назад, в деталях вспоминал свою встречу с царём Шульги-Син, которая прошла несколько месяцев назад. На ней богоподобный «Властелин вселенной» поручил ему обеспечить охрану и безопасность своего инспектора из ведомства Мушдамме по имени Энкид. Уже заканчивая аудиенцию, царь неожиданно изрёк:

- Присмотри за ним. Собери мне всю информацию о нём и его окружении. Ничего пока не предпринимай. Мы вернёмся к этому разговору позже.

Акургаль беспрекословно выполнил указание царя. К этому моменту у него накопилось уже достаточно сведений, которые можно было использовать как в пользу, так и во вред Энкиду. Он очень быстро разузнал о том, что царский инспектор когда-то давно учился вместе с царём в одной эдуббе (школе). Сам по себе этот факт не был показательным и решающим, так как царь не отличался сентиментальностью и уже давно растерял всех своих друзей из далёкого прошлого. Некоторыми из них царь пожертвовал в своих целях. Он - властитель судеб. Люди, окружающие его, были для избранника богов - расходным материалом, призванием которых было служить ему должным образом - не более того.

Акургаль был детально информирован от своих стражников, сопровождавших высокопоставленного чиновника в его последней инспекции, о характере, поведении, эмоциональных реакциях на неожиданные события, о сильных и слабых сторонах Энкида.
Тайные агенты, информаторы и соглядатаи в столице и в Ларсе – городе, в котором родился Энкид, собрали для Акургаля важную информацию о близком окружении царского инспектора. Акургаль знал тёмные стороны жизни окружающих Энкида людей лучше его самого.
Змеиный яд для второй жены Энкида продал его человек, чему были свидетели. Успешный процесс для Нинсикиль против своей возгордившейся рабыни, провёл машким (адвокат), который был его осведомителем. Машким сразу доложил Акургалю, избегая лирических подробностей, о своей неожиданной связи с первой женой Энкида.
Он знал кто собирается, о чём говорят и чем занимаются в доме у друга Энкида Урмеша.
От другого друга царского инспектора – Эйанацира, Акургаль получил детальную информацию о том, сколько мин серебра Энкид выручает каждый год от, не вполне законного, дохода в их совместном деле. Как чиновник Энкид не мог  участвовать в коммерческих делах, если только у него не было на это специального разрешения царя. Многие наместники и ряд высших чиновников, получив такое разрешение, богатели, но они регулярно оплачивали налоги в казну. Акургаль не знал, заручился ли Энкид разрешением царя, и оплачивал ли он налог со своих доходов от совместного дела с Эйанациром.
Он был хорошо осведомлён о вражде царского инспектора и Липита — бывшего управляющего строительством канала в районе Ниппура. Сам Липит был ему неинтересен. На него у Акургаля уже было столько убийственного компромата, включая неудавшуюся попытку отравить Энкида, что тот никуда не денется и будет делать то, что ему будет велено. Если это потребуется.
Недавно Акургалю стало известно с кем и где изменяет Энкиду его вторая жена Иннашага.

В сухом остатке, в отличие от многих других, на Энкида у Акургаля было не так много компрометирующей его информации. Пожалуй, лишь  опрометчивая дружба царского инспектора с вольнодумцем профессором Умитом, могла бы, при определённых обстоятельствах, повредить ему.

Акургаль размышлял и пытался понять, в связи с чем был вызван интерес царя к Энкиду и какого рода информацию богоподобный ожидал получить от него.

2

Покинув пределы своего имения, Энкид сразу направился во второй уровень дворца Эхурсаг, в котором располагалась служба почтенного Мушдамме - его прямого начальника. До начала Нового года оставалось не так много дней. Ему следовало завершить все свои дела и войти в год новый без долгов и невыполненных обязательств.
Энкид сам управлял лёгкой и мобильной повозкой, запряжённой довольно резвой лошадкой. Её выбирал для хозяйства его управляющий Туте. В тот раз Туте явно переплатил за лошадь, или, что не исключено, прикарманил разницу от фактической стоимости лошади и завышенной, указанной в таблице-договоре. Кобылка была резвой и выносливой, но низкорослой. Туте сослался позже на свою неопытность в этом деле. Энкид ему простил, но взял этот случай себе на заметку. Воровства он у себя в хозяйстве не допустит, даже по мелочи, иначе он будет выглядеть так же смешно, как босой башмачник. Его ноги в царских сандалиях крепко упирались в основание колесницы, его сильные руки уверенно натягивали поводья, сдерживая и управляя лошадью, которая быстро передвигалась размашистой рысью по дороге в столицу. Вечером лошадь заберут вместе с колесницей из конюшни дворца и вернут Туте. Энкиду она пока не понадобится.

В городе царский сановник предпочитал передвигаться пешком. Дорога из дворца к дому на пристани шла через финиковую рощу, дающую прохладу и тень даже в самые жаркие дни. Шумные в ранние вечерние часы кварталы возле карума (центральный источник пресной воды) завораживали Энкида своей упорядоченной суетой. Он любил Ур больше, чем свой родной город Ларсу. Столица ответила ему взаимностью и приняла Энкида. За 25 лет он стал одним из сыновей Ура.

- Он дружен с самим Царём, - говорили о нём с почтением люди.

Возвращаясь после трудового дня в канцелярии, Энкид, наслаждаясь красотой зардевшегося заката, размеренным шагом шёл по любимым улицам города. Он ступал мягко и пружинисто, как мангуст, невесомо прокатывая свои ступни от пятки до большого пальца ноги. Его кисти и руки оставались в тонусе. Многие прохожие узнавали Энкида и кланялись ему. Он отвечал им лёгкой и благожелательной улыбкой. Некоторым он тоже коротко кивал в ответ в своём приветствии.
Дряхлый продавец сладостями на площади перед пристанью всегда одобрительно, с улыбкой в своих морщинистых глазах, кланялся ему несколько раз, словно они были давно знакомы. Он как будто подбадривал и благословлял его. Энкид, слегка задержав внизу голову, кивал ему в ответ, когда проходил мимо его лотка, а старик ещё долго следил за его удаляющейся по улице прямой спиной. Стражники, охраняющие центральные улицы города, оберегали Энкида своими взглядами.
Дорога занимала у него обычно минут сорок. Ходьба доставляла ему удовольствие. Его сердце благотворно разгоняло кровь по всему телу, при этом работая далеко не на полную мощность, так как Энкид не торопился при ходьбе. Он успевал наблюдать за людьми на улицах и у своих домов. Он подмечал их короткие сценки из жизни, наполненные неподдельными страстями и эмоциями. Ур был шумным и пёстрым городом.

Шумеры встречались гораздо реже аккадцев, отметил в очередной раз для себя Энкид. Когда он впервые приехал сюда, шумеры составляли большинство населения Ура. Сейчас уже было редкостью услышать на улице шумерскую речь. Да и сам Энкид чаще говорил и вёл свои дела на аккадском, так было для него проще.

3

Прибыв в Эхурсаг, Энкид оставил лошадь с повозкой в царских конюшнях и отправился в канцелярию Мушдамме. Два клерка-писаря занесли по его указанию в ту часть канцелярии, в которой он обычно работал, большой сундук с отчётностью из Ниппура. Он простоял всю ночь в одной из закрытых комнат здания ведомства.
Энкид с удовольствием осмотрелся. Это было его пространство в большом зале-анфиладе с открытыми комнатами. Вытянутый прямоугольником зал с высоким потолком, с колоннами и нишами в кирпичных стенах, напоминал мерно гудящий улей. Каждый из служащих занимался свои делом и передвигался по выверенному маршруту. Переступая порог залы, каждый становился царским гарушем (слугой). Разница состояла лишь в количестве одежд и украшений, которые носили царские чиновники. У молодых служащих было популярным носить серьгу в виде кольца из серебра или из золота в левом ухе. Ухо демонстративно держали открытым, зачёсывая волос в этом месте назад. Когда Энкид начинал работать, так же как и эти молодые клерки 25 лет назад, у них такой моды не было.

Энкид провёл кончиками пальцев по своему массивному деревянному столу, за которым он работал. Не найдя следов пыли, он подошёл к нише, в которой лежали, поблёскивая, несколько ещё влажных таблиц из глины. Они были готовы для записей. Он прошёл вдоль других ниш, встроенных в стене, сделанной из обожжённого кирпича. В них в большом порядке были расположены таблицы с записями. Постояв возле одной из ниш, Энкид велел клеркам освободить её и перенести таблицы с закрытым уже старым делом в архив. Здесь он разместит таблицы, которые он привёз с собой из Ниппура. Клерки немедленно начали выполнять указание Энкида. Его обоснованно считали вторым по важности и влиятельности в канцелярии после почтенного Мушдамме.

Энкид присел на корточки перед сундуком и внимательно проверил оттиск на крышке, который он прокатал своей серебряной цилиндрической печатью в смеси глины и смолы. Ему показалось, что серый волосок из гривы Лулу, которым он зафиксировал крышку, был не на своём месте и совсем чуть-чуть сдвинут. Скорее всего показалось. Такой печати как у него больше не было ни у кого, а сама печать была ненарушенной. Это была старая печать, ещё без сюжета с полётом Этаны. Новую ему должны сделать, когда Балиху исполнится один год. Энкид достал из ножен свой редкий кинжал, аккуратно срезал печать и поднял крышку сундука. Он отложил в сторону кинжал и начал выкладывать глиняные таблицы с отчётностью. Обожжённые таблицы Энкид складывал в правую часть стола, а высушенные на солнце, более хрупкие, он аккуратно складывал слева. Самые важные из них он поручит позже закалить в печи.
 
- Стоп, - вдруг сказал сам себе Энкид. - Почему таблица с ведомостью по оплатам иждивенцам находится не на своём месте?

Он точно помнил, что она должна была быть под таблицей с оплатами ага-ушам, а не наоборот. 

- Сундук вскрывали, - осенило его. Для него это было очевидным.
- Где это могло произойти? Ещё в Ниппуре, по дороге в столицу в Ларсе, на царской станции, или уже в канцелярии дворца? Получается так, что кто-то сделал копию с оттиска его личной цилиндрической печати, вскрыл крышку и залез в его сундук.

- Но с какой целью? – вертелся у него в голове вопрос.

- Нужно срочно поручить бургулу (резчик печати) поторопится с новой печатью, а глашатаи царя громко заявят на площадях и у курумов, что его старая печать более не действительна.

Энкид продолжил выкладывать глиняные таблицы на стол, внимательно их рассматривая. Лёгкое волнение обострило его чувства. В самом низу сундука лежала более широкая по размерам глиняная итоговая таблица с только ему понятными сокращениями и картой событий. Она была в целости и сохранности. На самом дне сундука оставалось только плотное сукно белого цвета, в котором были завёрнуты две статуэтки из слоной кости, которые ему подарили в Ниппуре. Статуэтки двух богинь были одинакового размера в 20 шу-си  (1 Шу-си – мера длины, «палец»; 20 шу-си – 33 см.). Одной из них была - покровительница законов, справедливости, правды и милосердия Нишану, другой - покровительница письма и отчетности Нибалу.

Интуиция Энкида заставила его быть осторожным. Он всегда прислушивался к своей интуиции. Он умел ею управлять. Как тому учил его слепой Аттаб, он слышал и осязал пространство в этот момент гораздо чётче большинства обычных людей. Энкид взял свой кинжал и, склонившись на почтительном расстоянии над сундуком, начал кончиком кинжала разворачивать сложенное конвертом сукно. Он успел заметить мелькнувшую круглую морду и вертикальный зрачок свернувшейся кольцом змеи, которая притаилась под сукном со статуэтками. В следующее мгновение она с шипеньем, напоминающим резкий выдох, бросилась на него в стремительном выпаде.

Он сам не понял, каким чудом успел увернуться от внезапного нападения, но змея не достигла быстро отпрянувшего от неё Энкида. Впрочем, как и змею не задел защитный удар кинжалом, который автоматически нанёс ей Энкид. Его кинжал рассёк лишь воздух, а крупная гюрза в тёмно-бурых пятнах, шлёпнулась на дно сундука и тут же начала извиваться, упорно стараясь подняться по внутренней части сундука и сворачиваясь в клубок. Это была одна из самых опасных змей для человека. Энкид, получивший выброс  бешеной порции адреналина, в одно мгновение, которые в такие моменты тянутся целую вечность, принял план защиты. Держа перед собой, обороняясь, кинжал, и не выпуская из поля зрения крупное тело гюрзы, он сделал два шага, обходя сундук и свободной левой рукой резко захлопнул крышку сундука. В последнее мгновение он отметил, что гюрза уже собралась в новое пружинистое кольцо, чтобы предпринять вторую стремительную атаку и настигнуть свою жертву.
Тупой удар изнутри по захлопнувшейся крышке сундука и мягкий звук шмякнувшейся на дно змеи, звучал в ушах Энкида словно уходящий в безмолвие финальный звук пукку (барабан), которым часто музыканты заканчивают свою мелодию. Он только сейчас почувствовал бешено стучащее молоточками в висках сердце и охватившую его слабость во всём теле.

Клерки, вернувшиеся за новой партией таблиц, обнаружили всё ещё бледного Энкида, сидящего на сундуке и пытающегося осмыслить только что происшедшее. Не вдаваясь в пространные объяснения, он приказал им позвать укротителя змей, чтобы тот избавил его от одной, которая завелась в его сундуке.

Змеелов, которого вскоре привели служащие, был самым опытным во дворце. Убелённый сединами, подтянутый, с улыбкой в глазах смельчак, сделал свою работу довольно быстро. Он держал гюрзу на вытянутой руке, крепко зажав её у основания головы, и оценивал змею как профессионал. Это был крупный экземпляр – не менее двух кушей  (1 м.) в длину. Пятнистое, покрытое чешуйками тело гюрзы, сильными рывками и толчками пыталось освободиться из руки змеелова, который душил её своими сильными пальцами. Энкид рассматривал как заворожённый светлое брюхо извивающейся гюрзы и его охватил запоздалый страх. Змее не хватило совсем немного, чтобы нанести ему смертельный укус.

- Весной гюрза особенно опасна, - говорил ему змеелов, умело засовывая змею в специальный мешок из кожи. – В этом экземпляре не менее 2 гинов (28 мл.) яда.   
-Она не могла забраться в сундук случайно, - сказал он, закончив свою работу. - Кто-то подложил её тебе.

- Я даже знаю кто, - сказал Энкид. – Хотя вряд ли смогу это доказать.

4

Энкид проработал за сортировкой таблиц до самого обеда. Перекладывая в только ему ведомом порядке таблицы с информацией, он размышлял уже о втором неудавшемся покушении на него за короткое время. Энкид был уверен, что это было делом рук Липита. Ему следовало что-то предпринять, чтобы обезопасить себя. Работа успокоила Энкида. Его пульс и дыхание нормализовались. Слабость в теле сменилась привычным тонусом мышц. Теперь его охватило внутреннее веселье. Он представлял себе, как глупо он выглядел в момент атаки гюрзы, когда отпрыгнул от сундука и размахивал своим кинжалом. Он веселился, потому, что радовался благоприятному исходу опасной ситуации. Энкид не боялся змей и знал их повадки. В пустыне змея часто могла стать трофеем и даже пропитанием, дававшим необходимые калории организму. Ещё никогда змея не нападала на него, обычно он выслеживал её.

Когда расположенные в определённом порядке таблицы уже лежали ровными стопочками на его рабочем столе, к нему зашёл его начальник – почтенный Мушдамме, который услышал о происшествии в его канцелярии. Он внимательно осмотрел Энкида.

- Что случилось? – вместо приветствия тревожно поинтересовался Мушдамме.

- Кто-то очень не хочет, чтобы я довёл свою работу по Ниппуру до конца, - слегка пожав плечами, ответил Энкид.

- Ты блестяще справился со своей задачей, Энкид. Ты разворошил змеиное гнездо и неудивительно, что тебе пытаются отомстить за это. Чем я могу помочь тебе? – спросил его почтенный Мушдамме.
 
- Мне кажется, что я сам справлюсь с этим.

- Я уже отправил в распоряжение нового управляющего, кажется  его имя Намхани, трёх писарей, о которых ты просил ранее, - сказал Мушдамме, словно извиняясь, и подошёл к статуэткам двух богинь из слоновой кости, которые Энкид вынул из сундука и разместил в небольшой нише стены.
 
- Покровительница законов, справедливости, правды и милосердия Нишану и покровительница письма и отчетности Нибалу, - отметил вслух Мушдамме. Он прикоснулся поочерёдно к каждой статуэтке. – Ну что ж, вполне символично. Они дополняют друг-друга.

- Мне подарили их в Ниппуре, - объяснил Энкид.

- Ещё одно подтверждение хорошо выполненной работы, - сказал Мушдамме.
- Надеюсь ты успеешь закончить свой отчёт до наступления праздников?

- Конечно, многоуважаемый, Мушдамме, - ответил ему, легко склоняясь, Энкид. 

Управляющий, поджав свои губы, несколько раз покачал сверху-вниз своей головой, благосклонно глядя на него. Не прощаясь, он развернулся и направился в большой зал с испуганными появлением Мушдамме служащими.

5

Ближе к полудню Энкид решил, что на сегодня он уже достаточно сделал. Он вышел из канцелярии и направился по мощёной кирпичом дорожке, в сторону корчмы, где они договорились вместе пообедать с Илибани. Хозяин именно этой корчмы слыл самым радушным из всех, а его ястия заслуживали всяческих похвал. Лумма, как звали хозяина этого известного места, был навечно освобождён от службы в армии, даже во время осады города. Поваров его уровня очень ценили. О кулинарных состязаниях мастеров кухни во время больших праздников, во дворце ходили легенды. Лумма слыл не только отличным поваром, который не раз выигрывал кулинарные состязания, но и человеком, у которого было много связей и друзей.

Войдя в заведение и не успев толком осмотреться, Энкид увидел, спешащего ему навстречу Лумму. Широко улыбаясь и выказывая гостю знаки почтения, Лумма, склонившись в полупоклоне, предложил Энкиду широким жестом пройти к столу, за которым его уже ожидал Илибани. Он последовал за идущим в пол-оборота к нему хозяином корчмы, осматривая присутствующих и кивая в приветствии некоторым из них. Илибани между тем уже увидел его и привлекал его внимание высоко поднятой открытой ладонью своей руки. Энкид поднял в приветствии свою руку с широко открытыми пальцами ладони и, улыбнувшись дружески, направился к нему. При приближении Энкида, Илибани встал и тепло поприветствовал своего друга, обхватывая его плечи. Лумма сам помог Энкиду омыть его руки и принял его заказ - блюдо из мяса ягнёнка, приготовленное на углях и пшеничные лепёшки с молодой зеленью. Выпить Энкид решил молоко лани, которое изредка можно было заказать только в этом месте. Илибани заказал для себя основное блюдо из сочной утиной грудки, приправленной мёдом и маленькие пирожки с ореховой начинкой. Он тоже остановил своё выбор на молоке лани. Хозяин корчмы удалился, кланяясь им, чтобы самому проконтролировать исполнение заказа для его сиятельных гостей.

Друзья удобно расположились за столом и Илибани спросил его:

- Как ты, друг мой? Какие у тебя новости? 

- Как обычно, друг мой, - слегка пожав плечами, ответил Энкид. - Какие у меня могут быть новости. Все новости во дворце.

- О, да! Ты прав, - сказал Илибани и засмеялся в ответ.

Поймав своего конька, он начал пересказывать все дворцовые сплетни, смакуя подробности, до которых Энкиду было мало дела. Его интересовало новое назначение Липита, но он не торопился спрашивать об этом своего друга первым. Сам Илибани не проронил об этом ни слова. Спустя какое-то время Энкид, похвалив заведение Луммы, наконец спросил его сам:

- Вчера вечером я случайно увидел, что в этом зале праздновали новое назначение некоего Липита. - Ты не знаешь, друг мой, какое точно назначение он получил?

- Липит из Ниппура? – уточнил Илибани, непроизвольно разгладив рукой свою бороду.

– Во дворце говорят, что он приходится родственником самому царю, - начал он. - Его назначили на совершенно новую должность – управляющим по добыче речного битума и смоляного масла. Раньше эта сфера деятельности входила в круг ответственности уважаемого визиря царя Ахума, который возглавляет царские мастерские и промышленные предприятия. Теперь, в связи с планами увеличить многократно производство и экспорт битума в соседние страны, это направление становится отдельным ведомством. Если Липит проявит себя должным образом на этом поприще, он вполне может стать одним из визирей царя. Если он войдёт со временем в шесть самых влиятельных визирей, он получит должное влияние во дворце и огромную власть.

-  Ты знаком с ним, - несколько небрежно спросил его Илибани, складывая свои руки на столе, одна вверху другой. 

Что-то в его голосе показалось Энкиду фальшивым. Он посмотрел долгим взглядом в красивые и чистые глаза своего друга и отметил про себя, что, Илибини, слегка засмущался, явно что-то не договаривая. Он конечно же уже знал о его распрях с Липитом, но почему-то замалчивал эту тему.

Выдержав долгую паузу и рассматривая лицо Илибани, Энкид резко и достаточно громко заявил: «Этот человек казнокрад и убийца». Он откинулся на спинку стула и скрестил перед собой руки на груди.

- Нет, нет, я этого не слышал, мой драгоценный друг, - шутливо подняв обе руки вверх своими открытыми ладонями, сказал слегка побледневший, непроизвольно  оглядывающийся вокруг, Илибани.

- Такое заявление может сделать только дику , а не мы с тобой, мой друг, — важно резюмировал он, обрадовавшись тому, что в это время принесли горячие лепёшки из мелко просеянной муки и маленькие пирожки в форме конвертов.

Оставив разговоры, друзья степенно приступили к трапезе. Ожидание основных блюд было коротким. Сами блюда – выше всех похвал. Обед, как обычно, удался. Редкое молоко лани, которое ни у кого более не попробуешь, подавалось лично хозяином Луммой. В его вежливой позе присутствовали достоинство и гордость.
Отпив несколько глотков, чтобы ощутить все прелести вкуса, расслабленный после вкусной еды Илибани, покивал одобрительно хозяину, и перешёл на тему предстоящего праздника Нового года. Ключевая роль в этом действии отводилась, разумеется, самому Илибани.

Энкид не очень сильно вникал в перипетии подготовительных мероприятий и детали программы предстоящего праздника. Потягивая редкий напиток, он думал о Липите и его назначении и о том, почему Илибани, как ему показалось, был неискренен с ним.

- Кто же покровитель Липита? - думал Энкид, в пол-уха слушая Илибани.  — Как же совсем неожиданно высоко он взлетел.
Энкид явно недооценил всей опасности своей принципиальности. Его тесть Акалла оказался прав.

После сегодняшней встречи с почтенным Мушдамме, которого он категорично вычеркнул из возможного списка покровителей его врага, как впрочем, и суккал-маха царя Урдунанну, оставались ещё двое. С другими важными визирями царя он, в сущности, не пересекался. Значит покровителем и тестем проворовавшегося Липита был или абгаль Лугул, или толстяк Бази, ведающий ирригационной системой и сельским хозяйством царя.

Энкид услышал как Илибани похвалился, что исполнит во время праздника на барбете с десятью струнами своё новое музыкальное произведение, которое он специально сочинил.

- Мой талантливый друг, - вступил в разговор Энкид. - Мне не приходилось ещё слушать лучшего исполнителя на барбете, а радующие слух гармоничные строки твоих новых гимнов я имел удовольствие оценить вчера. С нетерпением буду ждать твоего очередного шедевра.
 
- Мне очень важно твоё мнение, мой друг и любимый сын школы старых дней (выпускник), - искренне сказал Илибани и дружески положил свою руку на предплечье Энкида.

Отпив добрую половину чаши напитка с восхитительным вкусом принадлежности к близкому кругу царя, вальяжный Илибани поинтересовался у Энкида, пригласил ли его царь на празднование Нового года.

- Да, - несколько рассеяно ответил ему Энкид, отвлекаясь от своих размышлений, ловя, слегка прикрыв глаза, тонкие оттенки вкуса драгоценного молока.

- Он пригласил меня с женой в свою ложу.
   
В глазах его друга на мгновение блеснула зависть.

- В ложу? - коротко переспросил Илибани всё ещё с вопросительной интонацией.
- Это большая честь, - добавил он и сделал большой глоток напитка, опустив вниз свои глаза. 

Закончив неторопливую процедуру дегустации, он снова непринуждённо спросил Энкида, входя в свой привычный стиль общения.

- Ты уже решил с какой из жён пойдешь на праздник?
 
- Я думаю, что это будет Нинсикиль, - сказал Энкид. Но я ещё не принял окончательное решение. Он глотнул из своей чаши.
 
- Давно хотел тебя спросить - кто она для тебя? – вдруг поинтересовался  Илибани у друга, пристально вглядываясь в него. – Я имею ввиду, кроме того, что она мать твоего долгожданного сына и наследника. Его, кажется, зовут Балих?

- Да я сам выбрал ему имя. Ты знаешь, что мой отец уже отправился в нижний мир предков. Отвечая другу он вспомнил с нежностью милый образ своей Инши. Подумав, он решил продолжить.

- Я влюбился в неё с первого взгляда так, как умел это делать много лет тому назад, а потом разучился. Она не такая, как все. Сочетание её ума и цветущей красоты делает её самим совершенством. Ещё больше я полюбил свою вторую жену, когда она родила мне долгожданного наследника. Если бы у меня был твой талант, я бы сложил поэтичную песнь об этом.

- Но, мой любвеобильный друг, - шутливо потряс ему кулаком Энкид, у которого внезапно возникнуло какое-то неприятное чувство.

- Почему ты интересуешься? — Зная твою слабость и репутацию сердцееда, тебе лучше держаться подальше от Инши, - сказал Энкид. Улыбка на его лице при этом медленно угасала.
 
Илибани, обидчиво поджав губы, снова поднял ладони своих рук, словно защищаясь от такого ужасного домысла.

- Конечно, брат мой, о чём ты говоришь,- сказал он серьёзно, понижая свой голос и опуская свои руки. 

- Хотя, - закончил он шутливо, наклонившись ближе к голове друга, - Не скрою, меня всегда больше вдохновляли замужние прелестницы, а не юные и неопытные девы, - откинулся он на спинку стула и широко улыбнулся.

- Твои жёны, разумеется, – исключение, - благородно заверил своего друга придворный поэт и музыкант.

6

Когда они уже допивали, завершая свой обед, редкое и очень дорогое молоко лани с царской фермы, в корчму заглянул аккадец Урмеш. Приятель Энкида, увидев его, расцвёл в благожелательной улыбке и сразу направился к их столу, рассекая пространство вокруг себя своим массивным корпусом, словно большой корабль. Его выпирающий из-под дорогой накидки живот придавал ему солидность и внушительность.
 
- Я приветствую тебя, мой бесценный друг, - обратился к Энкиду приятным голосом на аккадском Урмеш, приложив свою правую руку к сердцу и чуть склонив набок свою голову.

- И я приветствую тебя, о Урмеш, - таким же образом ответил ему Энкид, вставая из-за стола. Он был рад встрече со своим другом, которого не видел уже более трёх месяцев.

Они рассмеялись и обняли друг-друга на две стороны. После первых объятий Энкид представил Илибани своего аккадского друга. Обменявшись лёгким поклонам с Илибани, Урмеш подсел к ним за стол. Царский поэт и музыант не был знаком с Урмешем и сидел с несколько отстранённым и скучающим видом. Вскоре, он, на чистейшем аккадском языке сослался на свою занятость и желание не мешать друзьям, рассчитался с Луммой и стремительно удалился. Он  гордо вышагивал в направлении «Ворот божественных Велений», ведущих в первый уровень дворца и резиденции царя.

Урмеш, как оказалось, был по делам в канцелярии Урдунанны и зашёл в эту корчму почти случайно. Он не был голодным, но ему захотелось испить молоко лани, о котором все вокруг столько говорили. Он несколько развязно заказал Лумме диковинное блюдо, назвав его "милейший". Хозяин корчмы ему немногословно отказал, сославшись на полное отсутствие этого драгоценного напитка, который вообще-то поставляют для царского стола. Благодаря вмешательству и просьбе Энкида,  Лумма, слегка ворча, всё же нашёл для Урмеша последнюю чашу элитного напитка.

- Ты имеешь на него влияние, - обрадовавшись предстоящему новому вкусу и ощущению, сказал Урмеш, потирая свои вымытые пухлые руки.

Друзья пили необычное на вкус молоко маленькими глотками. Урмеш громко, чтобы слышал Лумма, хвалил его достоинства, поворачиваясь к хозяину корчмы. Он сравнивал его с молоком кобыл, коров, буйволов, коз и овец, которое он пробовал ранее, и восхвалял напиток царей.
Лумму, кажется, оттаял. Его служащий поставил на стол в качестве подарка от заведения плоскую серебряную чашу с волшебными по вкусу финиками.
 
Друзья не виделись более трёх месяцев и не знали с чего начать разговор. Они хаотично обменивались событиями, случившимися за минувшее время. Урмеш, как оказалось, уже знал о его разногласиях с Липитом и даже о том, что тот пытался отравить Энкида в Нипуре.

- В Эхурсаге об этом не знает только ленивый, - резюмировал он. – Как и о том, как ты напугал царских медведей-стражников, - рассмеялся Урмеш. Как это тебе удалось? Люди говорят ты смог укротить и оседлать дикого мустанга?

- Да, мне удалось это, хотя он не был таким уж диким. Кстати, и медведей я не собирался пугать. Возможно, поэтому это мне и удалось, - с озорством широко улыбнулся Энкид.

Ему вдруг захотелось поделиться с Урмешем о сегодняшнем происшествии с гюрзой и он, сохраняя шутливый тон, кратко рассказал ему о случившемся. Услышав о втором покушении на Энкида, лицо Урмеша стало серьёзным. Со свойственным ему благородством и некоторой горячностью, он, недолго думая, предложил организовать для Энкида круглосуточную охрану. Урмеш был готов выделить из числа своих крепких ребят, которые выбивают долги у заёмщиков, пару надёжных и верных людей. В прошлом все они были ага-уш (бывшие воины или стражники). Они крепкие физически и умеют дать отпор любому. Энкид только вчера избавился от опеки своих двух охранников и не хотел, чтобы его снова сопровождали и днём и ночью, только теперь уже люди Урмеша.

- Благодарю тебя, благородный Урмеш, но мне не нужна твоя помощь, - сказал он. - Постоять за себя я могу и сам.

- Мне известно о твоей ловкости и отваге, но не торопись отказываться от моего предложения, о, мой высокообразованный друг. - Твоя жизнь принадлежит не только тебе. Она нужна нашему царству и твоему сыну, - добавил несколько высокопарно Урмеш.

- Что касается сына, вчера сам царь Шульги-Син предложил взять опеку над ним, - улыбнулся Энкид.  - Так что в будущем Балиха можно не сомневаться.
 
- Ты можешь воспользоваться моим предложением в любое время и это не будет тебе ничего стоить, - сказал Урмеш, с нарочитой скромностью потупив свою голову. - Для меня будет честь услужить тебе, Энкид, - завершил Урмеш и приложив свою правую руку к сердцу, слегка наклонил голову в поклоне.

- Ничего не бывает столь дорогим, как то, что, казалось бы, ничего не стоит, - улыбнулся Энкид и встал из-за стола, заканчивая разговор.
- Благодарю тебя, друг мой!

Урмеш тоже поднял со стула своё массивное тело. Они вместе проследовали к выходу из корчмы. Друзья уже начали прощаться, когда Урмеш пригласил Энкида провести этот вечер и любой другой в его доме и в его компании - в обществе талантливых молодых жриц, которые очень красиво исполняют музыкальные гимны и божественно танцуют. Одна из них была молодой жрицей-танцовщицей при дворе царя и звали её Магина. Энкид, вежливо отказался и сказал, что сегодня его уже ждёт самая талантливая жрица, которую он когда-либо знал. Его сердце уже с ней, и ему не терпится полететь к своей жрице на крыльях любви.
 
- Мы теряем тебя, брат, - сказал, сделав трагически-смешное лицо его друг. – Смотри не утони в омуте глаз своей избранницы, - пожелал Урмеш с понимающей улыбкой и, важно ступая, удалился.

7

У Энкида оставалось ещё одно неотложное дело во дворце. Ему было нужно пройти в мастерскую каменотёсов и скульпторов, которая находилась на торговой площади дворца. Он должен был сам проконтролировать работу мастеров, которые высекали по его поручению на стелле из чёрного диорита, имена его предшественников и прямых предков по мужской линии. После смерти отца, Энкид, как ему было положено, внёс имя Абзу в таблицу его рода. Следующим в своё время на этой таблице должно стоять его имя, но для него на таблице оставалось слишком мало места, а для Балиха его не было вовсе.
После долгих раздумий, Энкид решил увековечить память об отце и его поколении предков на каменной стелле. Он решил объединить все записи его рода в одном тексте в две колонки по шесть рядов каждая. Так он сможет обеспечить посмертные почести рода на века. Второй столбец начнёт когда-то его имя. Редкий камень доставил Энкиду по морю один из торговых кораблей дамгара Эйанацира из Магана (Оман, возможно –Египет). Сам камень и его доставка обошлись ему в одну мину серебром. За свою работу мастера запросили ещё одну мину. Это были большие деньги, но Энкид рассматривал это не как расходы, а как вложения. Стелла была размером в 60 шу-си (1 м.). Мастера, которых он выбрал для работы, сначала выровняли и отполировали одну сторону камня и уже начали рассчитывать и размещать колонки на ней. Срок, который Энкид поставил мастерам для завершения работ был два года. Тогда же исполнится пять лет после смерти его отца Абзу. Энкид решил установить эту стеллу перед его алтарём в городе Ларса. В этот день, в честь памяти о своём отце, он собирался накормить всех желающих горожан мясным блюдом, которое будут готовить в больших котлах на городской площади. Это было важно для Энкида и для его предков.

Проходя по чистым аллеям и опрятным улицам дворца, заполненных народом, Энкид с теплотой вспомнил своего отца. Абзу был добрым и справедливым человеком. Люди всегда тянулись к нему и часто приходили к нему в дом за советом. Своей матери Энкид не помнил. Она умерла при родах его не состоявшегося брата, когда ему самому было три года. Его воспитанием занимался сам отец и старый слепой раб по имени Атаб. Позже, когда Энкид уже поступил на учёбу в эдуббу в столице, его отец, которому в тот момент уже исполнилось 40 лет, женился во второй раз на миловидной и образованной женщине. Его мачеху звали Наниш. Имя её происходило от имени лагашской богини по имени Нанше. Она была на 17 лет младше своего мужа и на 15 лет старше Энкида. Её родным городом был Лагаш. Своих детей у них с его отцом не появилось, поэтому мачеха полюбила Энкида как своего сына и всегда, впрочем не особо балуя, благоволила ему. Наниш и сейчас была жива и здорова, хотя и резко сдала после смерти своего супруга. Его отец очень хотел и мечтал о том, что Энкид станет продолжателем его рода и его дела. Он надеялся, что его сын, с помощью наследства, которое он ему завещал, сможет приобрести, заплатив царю, в свою пожизненную собственость его процветающее хозяйство и укрепит его. Но его сын взлетел выше. Он стал  важным столичным мужем и приближённым самого богоподобного царя. Абзу понимал, что планы его рушатся, но он не пытался вмешиваться в дела своего сына, который уже давно стал взрослым и самостоятельным.

На камне, который использовали скульпторы, мастера уже начали выбивать текст первой колонки с именами предков Энкида. Они всё успевали. Энкид оплатил им очередной аванс в размере 15 шекелей и, не теряя времени, направился в царские конюшни. Он сам оседлал своего коня, чтобы отправиться в дом на пристани, где его ожидала Инша и Балих.
Выехав за пределы дворца, он пустил Лулу галопом. Только когда закончилась финиковая роща и начались улицы города, он сдержал своего коня, переходя на шаг. Люди оборачивались на него и цокали языками, удивляясь тому, как ловко он управлялся с лошадью. Предвкушая долгожданную встречу с любимой женой и сыном, Энкид сдерживал не только верного Лулу, но и свои чувства.

8

Проснулся Энкид в своём доме на пристани следующим утром как обычно ещё до восхода солнца. Инша спала рядом, свернувшись калачиком спиной к нему. Он, стараясь не шуметь, одел набедренную повязку и спустился во двор, чтобы сделать своё приветствие богу солнца Уту. Перед выходом из комнаты на первом этаже дома, он подошёл к кроватке, в которой, под присмотром кормилицы, спал Балих Энкид нагнулся над ним и рассматривал его ангельски милые черты детского лица. Балих чему-то трогательно улыбался во сне. Энкид нежно провёл по его ещё не заросшему до конца родничку под пушком на голове и вышел во двор. После утреннего туалета, он с удовольствием выполнил комплекс привычных упражнений, приветствуя своего небесного покровителя. Во время медитации его мысли были заняты встречей со своей любимой женой.

- Что-то в ней изменилось. Что-то было не так, - думал он.

На удивление секс с ней был скучным и сухим в прямом и переносном смысле. Самое главное было то, что Энкид не почувствовал проявлений её любви, а лишь усталую покладистость. Она говорила о том, что ей нездоровится, но не настолько же, чтобы встреча с ним не возбудила её.

- Может быть она разлюбила меня, - пришла ему в голову очевидная, но неприятная по своей сути, колючая мысль. - Да нет же, убеждал он сам себя, - просто Инша отвыкла от него за несколько месяцев или действительно она себя плохо чувствовала.

Слепой Атаб, который встал ещё раньше Энкида, принёс во двор ситулу (кувшин без ручки) с водой, готовясь полить ему, чтобы он мог омыть своё тело.

- Что за болезнь, приключилась с моей женой? - спросил он у Атаба, когда тот поливал воду на его мускулистые спину, шею и плечи. Старый раб, удивился, что Инша не рассказала Энкиду о её наказании в суде.

- Разве Шага тебе ничего не сказала?

- Что она должна была мне сказать, - ответил вопросом на вопрос Энкид, замерев на мгновение.

- За один день до того, как ты вернулся в Ур, она была публично наказана твоей первой женой Нинсикиль промыванием солью за то, что пыталась равняться со своей госпожой.

Энкид резко выпрямился. Он молча взял сукно из руки Атаба и начал им механически обтираться. Его возмутило, что Нинсикиль ослушалась его запрета причинять в отсутствие Энкида гадости наложнице, ставшей его второй женой. Он был настолько возмущён, что, если бы в тот момент Нинсикиль была бы рядом, он, наверное, ударил бы её.

- Бедная девочка, что тебе пришлось испытать, - думал он с жалостью и нежностью об Инше.
- Так вот в чём была причина её холодности, - с какой-то неуместно мелькнувшей радостью, подумал Энкид. - Это многое объясняет.
 
Энкид закончил обтирания и просто стоял, закрыв глаза, прислушиваясь к себе.

- Атаб, почему ты никогда не женился, - вдруг спросил он своего старого слугу и наставника, открывая глаза и передавая ему, ставшее влажным сукно.

- Кто не имел ни жены, ни дитя, тот не знает аркана, - ответил ему старый раб шумерской пословицей. - У тебя две жены. Они доставляют тебе двойную радость, но и двойную печаль.

- Моя первая жена имела право по закону наказать Иншу, но лучше бы она этого не делала, - зло сказал Энкид.

- Не торопись мстить своей первой жене, возможно, Шага заслужила это наказание, - вдруг добавил Атаб. - Мы давно не виделись с тобой Энкид, мне нужно с тобой поговорить.

- Да, конечно, но немного позже, - автоматически, думая о своём и пропуская мимо ушей, сказанное Атабом, - согласился Энкид.

Он решительно направился в дом. Ему приходилось видеть раньше, как наказывают рабынь промыванием солью. Вулкан эмоций зародился в душе Энкида и гудел рокотом в его голове. Он поднялся в спальню к Инше, которая уже проснулась и сидела на кровати, обхватив руками свои колени.

- Прости меня, моя драгоценная, что я не смог уберечь тебя от унижения и издевательств, - сказал ей Энкид, виновато присаживаясь к ней. Он обнял её и прижал к себе. Инша молчала, из её глаз капали крупные слёзы.

- Я не дам тебя больше в обиду, - сказал он ей и провёл рукой, поглаживая её роскошный волос, спутавшийся от сна.

- Я возьму тебя с собой в ложу царя на праздник Нового года, - сказал ей Энкид.
- Пусть люди увидят тебя в твоём сиянии и блеске, которого ты заслуживаешь.

9

Энкид закончил все свои дела во дворце Эхурсаг за два дня до наступления праздника. Он всё успел, но он сомневался, что его выводы по инспекции строительства канала из Ниппура в Лагаш, которые уместились на трёх итоговых таблицах, будут рассмотрены должным образом. Несмотря на сведения о наличии недостачи и вскрытых Энкидом злоупотреблениях, Липиту они точно уже не помешают. Мушдамме откровенно сам сказал ему об этом. Дальше его канцелярии это дело не уйдёт. Тем более сейчас новый управляющий Намхани справлялся со сроками и расходами по строительству, а значит всё было под контролем, и это было главное.

Год заканчивался для Энкида из рук вон плохо. Ещё совсем недавно он убеждал царя в цикличности всего сущего, а теперь сам столкнулся с этим явлением в своей жизни. После его встречи с царём и его эйфории на вершине дворца Эхурсага, жизнь, казалось, резко сменила свою амплитуду и покатилась под уклон.
Началось всё с того, что за неделю до наступления нового года умер его старый раб Атаб, к которому он был очень привязан. Ничто не предвещало его кончины, но вернувшись однажды в свой дом вечером, Энкид обнаружил рыдающих Иншу и кормилицу Балиха. Старый раб, точнее его вытянувшееся бренное тело восковой бледности, лежало прикрытое дерюгой на топчане, который служил ему кроватью. Квартальный лекарь, которого привела его жена, констатировал смерть Атаба во сне.

- Скорее всего от старости, – был его вердикт. - Он и так прожил долгую жизнь, по сравнению с ранней средней смертностью, которая за счёт коротких жизней солдат и рабов, составляет среди наших мужчин чуть более 40 лет, - устало констатировал пожилой а-зу.

Сказать, что для Энкида это было большой потерей – ничего не сказать. Старый и мудрый Атаб многому научил его. Энкид любил его как своего отца. Он очень сожалел, что в суете повседневных дел так и не смог уделить время на разговор с ним, о котором тот его просил.

- Он, видимо, хотел попрощаться со мной. Он чувствовал приближение своей смерти, - горестно думал Энкид.

- Нам кажется, что мы всё успеем в этой жизни и часто откладываем на потом что-то кажущееся маловажным и не столь существенным, но вмешиваются обстоятельства, которые неподвластны нашему влиянию. Они рушат наши планы и корректируют саму нашу жизнь, - мрачно размышлял он.

Словно заглаживая свою мнимую вину, Энкид организовал Атабу похороны, достойные свободного человека, а не раба. Его тело, обёрнутое в грубую циновку из тростника, было предано земле на общественном кладбище «травы Энки» (Энки - бог мудрости и моря). Жадным распорядителям и организаторам похорон он заплатил, не торгуясь, столько, сколько они назначили. Узнав, что умерший был не гражданином, а рабом, могильщики  запросили вдвое больше обычного. Его управляющий Туте привёз требуемую оплату ячменём и финиковым вином и помог ему с похоронами. Нинсикиль проводить старого раба не приехала. Почтить память раба было ниже её достоинства. Прощаясь с Атабом, Энкид не проронил ни слезинки, но душа его при этом плакала и страдала.

Смерть старого Атаба повлияла и на Иншу. Она, как хищный зверёк, ещё больше замкнулась и затаилась в себе. Его любимая жена была непривычно холодной с ним и недоступной его вниманию и ласкам. Энкид понимал, что причиной этому была не столько смерть Атаба, сколько её личное унижение, которое она пережила. Он признавал часть своей вины, но не мог повернуть вспять того, что уже случилось с ней. Энкид отмечал с лёгкой горечью в сердце, что Балих, его сын и наследник, стал сторониться и даже бояться его, держась ближе к матери и к своей кормилице. После своего возвращения в столицу, Энкид провёл в доме на пристани всего три ночи. Полностью погрузившись в работу, он предпочитал заночевать или во дворце, или остановится в доме у своего друга Урмеша, в котором для него всегда была готова свободная комната.

Несчастья, казалось, наступали на Энкида со всех сторон, проверяя его на прочность. В один из дней, выбрав время, Энкид пришёл в торговый дом Эйанацира на пристани. Он планировал получить причитавшееся ему вознаграждение от вложений в товары, которые, во время его отсутствия должны были доставить в порт корабли Эйанацира. Вместо этого, он узнал от знакомого служащего, что о двух кораблях с драгоценным грузом, которые направлялись в порт Ура из Тельмуна (Бахрейнские острова в Персидском заливе) уже долго не было никаких известий. Парусники с ценным грузом должны были прийти в порт Ура ещё за месяц до наступления Нового года, но пропали. Люди говорили, что они попали в сильный шторм. Капитаном одного из кораблей был его друг Хубисхаг и это было самым тревожным.

Вчера с ним произошло очередное неприятное событие.

10

Почтенный дамгар Эйанацир устраивал раз в неделю пышные, но не многолюдные приёмы, которые проходили в его огромном доме с красивой обстановкой. Этот дом был скорее загородным местом, так как располагался он в района канала между городами Ур и Эриду, в чуть более одной лиги от стен столицы. Эйанацир не хотел выказывать своё огромное богатство в Уре, разумно предположив, что невольное соревнование по роскоши с самим царём, может вызвать зависть окружающих и печально закончиться для него. В Уре у дамгара был, внешне вполне обыкновенный для его статуса и семьи, дом в три этажа не более 10 сар  площадью. Дом в престижной части города был обнесён высокой глинобитной оградой и имел большой двор. Его же загородный дом был по-царски богатым и роскошным. Он разместился на выступе искусственно насыпанного холма. Если путник едет по вымощенной дороге вдоль канала, соединяющей столицу Ур с Эриду, он увидит через плотный забор из обожжёного кирпича, заросший кустарником сурбату, лишь верхнюю часть одного этажа и большую плоскую крышу дома. На самом деле, с учётом рельефа местности, у дома было ещё три этажа вниз, встроенных в холм. Они гармонично нависали друг над другом, соединяясь между собой внутренней лестницей.

Случайный прохожий никогда бы не догадался, что большой внешне дом Эйанацира  был на самом деле огромным. На самом нижнем уровне дома была площадка с видом на столицу и возвышавшимся над ней силуэтами зиккурата и дворца Эхурсаг. В нише холма были встроены ванные из камня, обмазанные битумом. К ваннам был подведён водопровод из резервуара наверху. Таких ванн было три. В каждой из них могли разместиться до четырёх человек. Гости вместе с хозяином в первую очередь омывались в его тёплых ваннах и любовались закатом солнца над столицей. Музыканты исполняли медленную музыку, настраивая на приятное начало дня . Очаровательные служанки и наложницы в коротких, небрежно распахнутых одеждах, разносили всем присутствующим редкое вино в стеклянных кубках. Они выказывали гостям своё  ненавязчивое внимание, случайно дотрагиваясь до них и ловя их взгляды. От них пахло доступностью и сладострастием. Почти все гости со временем удалялись в компании с очаровательными прислужницами, в комнаты дома этажом выше, чтобы в означенный час присоединиться к мужской компании на первом и основном этаже дома дамгара Эйанацира. За большим деревянным столом прямоугольной формы, могли собраться одновременно 12 персон. Во главе стола с торца всегда сидел сам Эйанацир. Здесь собирались вместе лишь достойные богатые мужи Ура и влиятельные царские сановники. Это было самое верное место для налаживания нужных связей и знакомств. Это был закрытый клуб, членами которого могли стать очень и очень немногие. Именно у Эйанацира Энкид познакомился когда-то с Урмешем.

Энкид был уважаемым и частым гостем в загородном доме Эйанацира, вот и вчера, ближе к вечеру, он отправился верхом на своём коне по приглашению друга, чтобы разделить время в компании влиятельных мужей столицы.
Каким же было его удивление, когда ещё во дворе дома он увидел сутулую спину Липита.

- Каким образом он оказался здесь, - пронеслось у него в голове.

Став нужным известному дамгару, Эйанацир пригласил нового управляющего по добыче речного битума и смоляного масла Липита в свой закрытый клуб. Битум, который получали в местах выхода нефти в районе среднего течения реки Буранун (Евфрат) применяли в строительстве – им обмазывали первые этажи и крыши домов. Битумом облицовывали бани и дренажи. Его применяли для составления мозаик скульпторы. Битум использовали при создании лекарств. Самое главное, что битумом конопатили лодки и корабли.

Энкид был плохим политиком и, увидев ненавистного ему Липита в гостях у Эйанацира, он не сдержал своих эмоций, и демонстративно игнорируя Липита, сказал коротко, обратившись к хозяину дома:

- Друг мой, я безмерно уважаю тебя, но с этим человеком, указал брезгливо указательным пальцем Энкид на сладенько улыбающегося Липита, я не стану делить свой ужин и не сяду с ним за один стол.

Эйанацир не знал, что ответить своему другу. Он рассчитывал обсудить с Липитом стоимость оптовой покупки объёмов битума для своих кораблей и поставки этого товора на экспорт. Эйанацир просто молчал нахмурившись, не зная как ему реагировать на сказанное Энкидом. Энкид кивком поклонился Эйанациру, развернулся, ловко вскочил в седло и тут же вернулся в столицу, чем нанёс обиду своему влиятельному другу.

11

В период интеркаляции (разница в 11 дней между лунным и солнечным календарями), следуя воле царя, он познакомился с шагином - могучим воином Арадму, который сразу ему понравился. Они были приблизительно одинакового возраста. Арадму был по-военному грубоват и строг со своими подчинёнными. Беспримерная отвага главного воина царя, который всегда был в первых рядах в любом сражении, и его умение запоминать тысячи имён своих солдат внушали уважение. Вспомнил он и Аттайю - начальника гарнизона возле города Телль-эль-Убейд. Его он назвал с улыбкой растолстевшим птичником. Арадму царь назначил шагином относительно недавно. В его подчинении находились армия и флот. Пробивался он на вершины власти сам и не примыкал ни к одной группировке политических тяжеловесов - по крайней мере пока. Энкид слышал о нём много хорошего, но лично до этого не был с ним знаком. Простились они после первой встречи как старые приятели. В течении нескольких дней, обменявшись через курьеров перепиской на глиняных таблицах, они согласовали время встречи в конюшнях дворца. Энкид планировал продемонстрировать Арадму и его приближённым воинам своё умение ездить верхом.

Энкид покинул свою канцелярию ближе к назначенному времени. При приближении к царским конюшням, он отметил нехарактерную суету, которая царила на входе. Испуганные и бледные шублугали что-то бурно обсуждали между собой, размахивая руками. Увидев приближающегося к ним Энкида, они разом замолчали и расступились, потупив свои головы, давая ему пройти. Почувствовав недоброе, Энкид прибавил шаг и стремительно, почти бегом, вошёл внутрь конюшни. Он сразу увидел своего благородного коня. Бедное животное лежало на боку в стойле, в котором его оставил вчера Энкид. Его конь хрипло и часто дышал. По его сильному телу проходили судороги. Энкид растерянно подошёл к нему и присел перед ним положив свою ладонь на его горячую шею.

- Лулу, что с тобой? – прошептал с ужасом в голосе Энкид.
 
Вчера, возвращаясь из загородного дома Эйанацира, большую часть пути он гнал Лулу галопом, но его конь не выглядел загнанным, когда он определил его в конюшню. Услышав свою кличку и узнав своего хозяина, верный конь сделал безуспешную попытку подняться, но из-за потери координации и покидавших его сил, он только грузно завалился на бок, беспомощно взмахнув ногами. Его вены на вздувшемся животе набухли, пульс зашкаливал, глаза начали затягиваться мутной безжизненной поволокой. Его драгоценный конь умирал. Смотреть на это не было сил. Помочь своему верному коню он ничем не мог. Если бы Энкид умел плакать, он бы сейчас точно разрыдался.

В конюшню вбежал лекарь, который лечит ослов (ветеринар). Осмотрев коня он сразу понял, что помочь ему он был не в силах. Арадму, который тоже к тому времени зашёл в конюшню, молчал, наблюдая трагическую картину смерти благородного животного. Он положил свою руку на плечо сидящего Энкида и выразил ему тихим голосом свои соболезнования. Лулу вскоре испустил свой дух и его обмякшее мёртвое тело досталось лекарю для вскрытия, чтобы тот мог установить причину смерти коня, так как такие происшествия в царских конюшнях были чрезвычайным событием.
Энкид и Арадму молча ожидали результаты вскрытия во дворе конюшни. Доктор вышел через некоторое время, протирая свои свежевымытые руки.

- На первый взгляд причиной смерти коня могла стать сердечная недостаточность, но это не так, - устало сказал он.
- По всем признакам, причиной смерти стало сильнейшее отравление. Твоего коня кто-то отравил, накормив эфемерами, - подвёл он итог.

- Что это такое эфемеры? – спросил механически Энкид.

- Маленькие растения пустынь и полупустынь, с очень коротким периодом жизни. Они развиваются и цветут только ранней весной, как сейчас. Уже к началу лета они умирают от недостатка влаги. В желудке коня я нашёл остатки стеблей и лепестков одного из таких растений.
- Конь не мог отказаться от сочной весенней травы, за что и поплатился своей жизнью, - констатировал доктор.
 
По горячим следам воины Арадму опросили всех свидетелей и провёли своё разбирательство. Скоро они обнаружили, что один из конюхов пропал. Его никто не видел со вчерашнего вечера, а утром он не вышел на работу. Шагин Арадму приказал своим воинам, сопровождавшим его, найти мерзавца и привести его к нему. Ни о какой демонстрации навыков Энкида в верховой езде речь уже не шла.
Расстроеный и выбитый из колеи смертью своего благородного коня, Энкид отправился на колеснице с возницей, которую ему выделил Арадму, в свой дом на канале Инун. Он не замечал красот городских пейзажей и был погружён в свои мрачные мысли. Пропавший конюх был, конечно же, лишь орудием в чьих-то руках. Этот кто-то нанёс ему очередной сильный и болезненный удар.

12

Мрачное настроение Энкида слегка рассеялось, когда он увидел в лучах заката очертания своего дома на канале и масивной ограды, окружающей его. Он никому не говорил о своей точной дате приезда. Только Туте знал, что хозяин приедет до наступления Нового года.  Колесница шумно остановилась у входа в узкие ворота в глухом высоком глиняном заборе. Энкид, спрыгнул с колесницы на землю и подошёл к воротам. Жестом он отпустил солдата-возницу. Ему не пришлось даже стучать, так как слуга, услышав шум колесницы и узнав хозяина, сам подобострастно открыл ему ворота и склонился в поклоне, пропуская Энкида во внутренний двор его имения.

Энкид устало прошёл по тесной тропинке вдоль глухой фасадной стены дома, заросшей кустарником сурбату и ровными грядками недавно посаженных овощей в широкий и открытый двор с площадью посередине. Вокруг стояли пристройки в виде конюшни, мастерской кузнеца, нескольких складов и кухня со специальной кирпичной печью. Там же был навес и подиум для приёма пищи. Вокруг площади росли большие финиковые пальмы. В их благодатной тени, пышно цвёл сад. К каждому дереву, по вкопанным в землю керамичным трубам с отверстиями шло орошение. Все дорожки были идеально чистыми, а место в центре площади, было готово к розжигу священного костра на праздник Нового года. Энкид увидел несколько вязанок тростника и сухие ветки дерева тамариск, приготовленные к ритуалу.

Туте не было видно и Энкид решил сразу войти в дом. Перед входом в большую комнату на первом этаже, он омыл свои руки. Поливала ему безмолвная рабыня с роскошными косами, поспешившая встретить хозяина. Все её движения были точными и плавными, а осанка и голова оставались прямыми. Энкид вошёл в просторную комнату и прошёл к очагу, где стояла закрытая печь из обожжённого кирпича, которую использовали в зимние месяцы. Нинсикиль не было видно. Энкид в задумчивости постоял возле массивного стола, непроизвольно тарабаня по нему пальцами. Он хотел многое высказать Нинсикиль. Правда первый пыл его ярости уже угас. Череда событий приглушила вулкан негодования в его душе и остудила его оскорблённые чувства. Энкид чувствовал себя усталым и ему было не до скандалов, но и пустить всё на самотёк он не хотел. Нинсикиль должна ответить за то, что нарушила его волю и унизила Иншу.

С верхнего этажа послышались лёгкие и быстрые шаги босых ног. Это Нинсикиль, уже по лестнице, торопилась навстречу к своему супругу. Энкид сделал суровое выражение лица, склонив свою голову несколько вниз и исподлобья глядел на свою жену. На его скулах играли желваки, кулаки были сжатыми. Нинсикиль, казалось не заметила его выражения лица, а припорхнула к нему как бабочка и нежно обняла его сильную шею, обдав его приятной смесью запаха кедра и тамариска.
Он ещё пытался уводить свою голову и губы от её поцелуев, которыми она его осыпала, когда разобрал её щебетание.

Как оказалось, Нинсикиль была готова пойти вместе с ним в царскую ложу на Новый год. Уже третий день у неё была задержка с началом женского цикла, что с ней никогда раньше не случалось. А это означает, что боги услышали её молитвы и у них с Энкидом будет ребёнок.

- Я рожу тебе наследника, о, супруг, дорогой моему сердцу, - так горячо шептала она на ухо Энкиду.

 



 


Рецензии