Универсум и мультиверсум

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

Если задача философии заключается в том, чтобы установить общую связь всего существующего, а всё существующее сводится к божественному и к материальному (природному) началу, то задача философии определяется ближайшим образом так: установить внутреннюю связь между началом божественным и началом материальным.
В. С. Соловьев

Хотя понятия всеединства, синтеза, целостности являются ключевыми в философии Соловьева и все его интерпретаторы едины в понимании главной задачи этой философии как раскрытия всеединства и отыскания путей к нему, мне представляется, что универсализация и абсолютизация бытия — лишь одна сторона учения Соловьева, всем своим творчеством подчеркивавшего первенство целого, божественного, духовного над частями, телами, материей, стремящегося решительно всё на свете объединить. Другая, на которую почему-то обращают меньше внимания и которую сам Соловьев четко определяет принципом всеединства, формулируется им самим так: всё существует во всем, или, иными словами, существует безусловное первоначало — Бог и существует созданный им мультиверсум — мир, в котором «всё существует во всем». Вчитаемся в его тексты:
Первенство бытия принадлежит не отдельным частям, а целому. Безусловное первоначало и источник всякого бытия есть абсолютная целость всего сущего, то есть Бог. Эта-то цельность, всегда пребывающая сама по себе в неизменном покое вечности, открывается и проявляется во всеединящем смысле мира, который (смысл) есть таким образом прямое выражение или Слово (logos), Божественный и действующий Бог.
В каком же отношении абсолютное есть всё и не всё? Так как невозможно в одном акте быть и тем и другим, а в абсолютном не может быть много актов, ибо это заключало бы в себе изменение, переход и процесс, то, следовательно, абсолютное само по себе, в своем актуальном бытии — actu — есть всё, другое же определение принадлежит ему не actu, а только potentia. Но чистая potentia (возможность) есть ничто; для того чтоб она была больше чем ничто, необходимо, чтоб она была как-нибудь и где-нибудь осуществлена, то есть чтобы то, что есть только potentia в одном, было актом (действительностью) в другом.
Иными словами, есть целое, первоединое, абсолютное, первородное — Бог, и есть части, множественное, одностороннее, гипостазированное — мир и наши представления о нем. Истина есть сущее, взятое в своем абсолютном (божественном) единстве и в своем гипостазированном (человеческом) множестве. В этом смысле Соловьев — почти что российский Уильям Джемс (кстати, его современник!), пишущий русскую же  В с е л е н н у ю  с  п л ю р а л и с т и ч е с к о й  т о ч к и  з р е н и я.  С тем отличием, что первый усиливал роль универсума, а второй — мультиверсума.
Всеединство теоцентрично: мультиверсум бытия связан с вездесущностью божественного универсума, с актами внедрения в мир божественной силы. Формула соловьевского всеединства состоит из трех пунктов:
1. Есть всеединое первоначало всего существующего.
2. Это всеединое первоначало в своей проявляемой действительности, которую мы познаем в области нашего опыта, представляет несомненно духовный характер.
3. Эта духовная действительность принадлежит первоначалу независимо от нашего сознания и первее его.
Соловьев считал, что абсолют является всеединством, которое есть, а мир — всеединство в состоянии становления. Мир содержит божественный элемент (всеединство) в потенции как идею. Однако он содержит также небожественное — естественный материальный элемент, в силу которого частное не есть всеединое. Однако частное стремится к всеединству и постепенно достигает этой цели, объединяя себя с Богом. Этот процесс установления всеединства является процессом развития мира. Мир множественности и частности отрицает всеединство. Однако божественный принцип как идея существует потенциально в слепом, бессознательном стремлении каждого человека. Вначале этот элемент ограничивает разделение и распыление в форме внешнего закона, восстанавливающего единство, необходимое для полноты жизни. Затем, на сравнительно более высокой стадии развития, вследствие роста сознания внешнее единство в человеке обращается во внутреннее всеединство, основой которого являются этические принципы.
Таким образом, мир в своем развитии проходит через два этапа. Первый этап (до человека) можно назвать эволюцией природы, а второй (человеческая деятельность) — историей. Конечным результатом развития мира является утверждение царства Бога, которое «есть то же, что действительность безусловного нравственного порядка или, что то же, всеобщее воскресение и восстановление всех».
По мнению Соловьева, целое и части не только невозможны друг без друга, но целое (Бог, Богочеловечество, всеединство, теократия) образует собой нечто новое, чего нет в частях. С другой стороны, целое присутствует во всех своих частях — в этом и заключается мистика или таинство всеединства.
Соловьев объяснял происхождение эгоизма общим свойством материи — ее непроницаемостью: разделенные пространством и временем, элементарные частицы материи принципиально неслиянны. Поэтому эгоизму можно противопоставить лишь нечто, столь же неразрывно связанное со свойствами «духа», как сам эгоизм — со свойствами материи. Таким признаком явлений духовного ряда Соловьев считает их взаимосвязь и взаимопроникновение, разрушающее временные и пространственные барьеры, сливающее индивидуумов в единую «всечеловеческую» семью.
Принцип всеединства Соловьев распространяет на науку и религию, мистицизм и рационализм. Высшее единство знания определяется теологическим или мистическим началом и именуется свободной теософией:
Свободная теософия или цельное знание не есть одно из направлений или типов философии, а должна представлять высшее состояние всей философии как во внутреннем синтезе ее главных направлений — мистицизма, рационализма и эмпиризма, так равно и в более общей и широкой связи с теологией и положительной наукой.
Религиозные корни философии, истории, искусства, науки, софиелогии определяют их внутреннее сродство, сестринство, единство, делающие размежевывание опасным и насильственным.
Н. А. Бердяев усматривал за универсализмом Соловьева, за его устремленностью к всеединству момент эротический и экстатический, влюбленность в красоту божественного космоса, вселенский романтизм, российскую всечеловечность.
Интуиция всеединства, конкретного универсализма делает его (Соловьева) прежде всего критиком «отвлеченных начал», чему посвящена его главная книга.
Итак, истина не в рационализме духа и не в реалии материи. Действительность не может ограничиться материальными признаками, а должна иметь духовную природу. Начало всякого бытия должно быть единым, безусловным, само же бытие — множественным и разнообразным.
Сейчас мы увидим, как из Платона, Спинозы, Гартмана и Бл. Августина начнет вырисовываться величайший идеализм, когда-либо рожденный русским духом. Нечто подобное уже было у Плотина, Филона, мистиков средневековья, у Якоби и Гамана, но посмотрим на наш, отечественный вариант, начертанный типично русским философом, выразителем темной души своего народа.
Итак, Всеединое: праматерия-прадух. Но не абсолютный дух, а конкретный, многоликий, дух — совокупность мирового бытия. Вне Всеединого ничего нет. В нем же самом — два полюса, которые не могут мыслиться отдельно, сами по себе; они навечно и неразрывно связаны, взаимообусловлены, предполагают друг друга и каждый есть порождающее и порождение другого — это Абсолютное и Первоматериальное. Вслед за гератским мудрецом Ансари Соловьев считает, что Бог дал природе (хаосу) возможность обособиться, дабы затем посредством человека прийти к Единству. Единство — первично, начало и конец; множественность — вторична и временна.
Отпадение мира от Бога есть распадение его на враждующие начала. Эгоистическое самоутверждение и отчуждение суть главные признаки падшести человека и мира. Но каждое из отделившихся от высшего центра начал заключает в себе частичную истину. Воссоединение этих начал с подчинением их высшему божественному началу есть достижение всеединства.
Но как же Всеединое распадается на множество в этом бытии? Вполне в плотиновской манере Соловьев развивает учение о трех силах, действующих в мире: стремлении к единству, разделении на части, синтезе и примирении. Те же силы делят Бога на три Ипостаси, а человеческое бытие и историю — на разные, в том числе противоположные начала. В сущем он выделяет дух, ум и душу, в деятельности — науку, философию и теологию, в бытии — волю, представление и чувство, в сущности (идее) — истину, добро и красоту, долженствующие исчерпать содержание идеи совершенства. Это и есть Богочеловеческий организм или же «божественная София». Но синтез сливает их в одно: деятельность ума — в теософию, жизнь чувств — в мистическое творчество, или теургию, практическую деятельность — в теократию. Так, теософия становится синтезом теологии, философии и науки, а из всего перечисленного вырастает Всеединое — гармония противоположностей, равноправных элементов целого, слияние Бога и бытия.
Идея всеединства, или всеобщей целостности, — это идея преодоления всех несовершенств жизни и приобщения человека к окончательному идеальному состоянию человечества. Иными словами, это философия жизни, включающая в себя весь космос как нерушимую целостность, как воздействие духа на материю с целью совершенствования жизни и мира.
Начиная с диссертаций и кончая фундаментальными трудами — О п р а в д а н и е м  д о б р а,  Ч т е н и я м и  о  Б о г о ч е л о в е ч е с т в е,  И с т о р и е й  и  б у д у щ н о с т ь ю  т е о к р а т и и — Соловьев только и делал, что доказывал необходимость сосуществования, преодоления изоляции, взаимообогащения материализма и идеализма, рационализма и эмпиризма, их слияния в едином мировоззрении, предельно далеком от «отвлеченных начал», философских односторонностей, боровшихся и сменявших одна другую, но так и не дошедших до равноправного, достойного, духовного слияния в мультиверсуме.
Эмпиризм, или «материальное начало нравственности», есть односторонность, поскольку он не охватывает разумной нравственности и потому является отвлеченностью. Рационализм — тоже односторонность и отвлеченность, поскольку игнорирует материальную сторону. Экономическая жизнь и политическая жизнь — это тоже односторонности. Религия, которая выставляет на первый план божество без всякого живого отношения к человеку, природе и обществу, есть тоже рассудочное начало [«клерикализм»].
Вместо того чтобы подчеркивать божественное богатство истины, философы хватались за ее отдельные моменты, части, отрывали их от целого и приписывали частям абсолютное бытие. И картезианское учение о разуме, и английское эмпирическое учение о примате чувственности — гипостазирование той или иной части множественной и единой истины.
Так было у Канта, и так было у Гегеля. Гегель — это вершина европейского рационализма, но он оперировал только абстрактными категориями, что было односторонностью, поскольку бытие содержит в себе категории, но само по себе вовсе не есть только категория разума.
Пренебрегая плюралистическими тенденциями развития западной философии (Соловьев, видимо, не знал работ своих современников У. Джемса и Д. Дьюи), он усматривал ее кризис в гипостазировании и борьбе частностей, а также в игнорировании старых достижений новыми идеями. Никакая предыдущая ступень философии не должна полностью отвергаться — она звено, имеющее свое место в цепи нашего понимания мира. Различая в истории философии времена господства авторитета веры, эпоху «двух истин» — разума и веры — и века преобладания разума над авторитетом веры, в  К р и з и с е  з а п а д н о й  ф и л о с о ф и и  Соловьев пришел к выводу, что позитивизм, отдающий предпочтение разуму, потерпит крах, ибо откровения веры — неотъемлемый элемент истины. Аналогичным образом Соловьев относился и к отечественной философии, разве что, считая ее более анемичной. Л. М. Лопатин писал:
Все они, русские философы до Соловьева, были как бы отделами энциклопедического словаря по предмету философии, без всякого интереса и без всякого решительного взгляда на что бы то ни было. Соловьев, можно сказать, разбил эту собирательную и бездушную энциклопедию и заменил ее правильною и единоличною книгою, местами даже книгою страстной. По этому одному он стал «философом».
Мне чужда характеристика философии-мистики Соловьева как диалектики целого и его частей — таинство не подчиняется категориям, к тому же сам Соловьев основной смысл и стержень бытия обнаруживал в божественном начале, с помощью которого пытался понять все многообразные проявления мировой жизни, осмыслить всё как мировой богочеловеческий процесс, охватывающий вселенную во всех ее проявлениях. Когда говорят о стремлении Соловьева к синтезу и всеединству, о слиянии в этом единстве Бога и человека, духа и материи, божественного замысла и его воплощения, как-то забывают, что в Богочеловечестве воплощено софийное, мистическое миропонимание, не имеющее отношения к рассудочному и категорийному. Поэтому в соловьевский поиск безусловной, подлинной реальности, которая заключает в себе всю полноту истины, жизни и красоты, в соловьевский идеал познания, содержащего всю множественность в цельности и единстве, не следует примешивать нашу «соль земли» — рационализацию, примитивизацию, диалектическое уплощение... Вот они, авторские тексты:
Веруя же действительно в Бога, как в Добро, не знающее границ, необходимо признать и объективное воплощение Божества, т. е. соединение Его с самим существом нашей природы не только по духу, но и по плоти, а через нее и со стихиями внешнего мира; а это значит признать природу способною к такому воплощению в нее Божества, значит поверить в искупление, освящение и обожение материи. С действительной и полной верой в Божество возвращается к нам не только вера в человека, но и вера в природу. Мы знаем природу и материю, отделенную от Бога и извращенную в себе, но мы верим в ее искупление и ее соединение с Божеством, ее превращение в Богоматерию и посредником этого искупления и восстановления признаем истинного, совершенного человека, т. е. Богочеловека в его свободной воле и действии.
Вот о каком всеединстве идет речь, вот для чего понадобилось ему Богочеловечество, вот на каком уровне происходит синтез и образование целостного бытия. Вот почему неотъемлемые черты всеединства — нравственность, красота, любовь.
В философии Соловьева вообще мало места оставлено злу, лжи, уродству. Ибо уродство — не что иное, как несовершенная, не воплотившаяся красота, ложь — несовершенная истина, зло — недоразвитое добро. В самых отрицательных учениях он пытается отыскать зерно заключенной в них религиозной истины. В самой жизни, построенной на поедании жизни жизнью, он ищет такую цельность, которая основана не на взаимоистреблении, а на взаимной гармонии и любви. И само учение его не эклектично, а гармонично. С. Н. Трубецкой писал:
Учение Соловьева, учение «Положительного Всеединства», не было эклектической системой, собранной и составленной искусственно из разнородных частей. То был живой органический синтез, изумительный по своей творческой оригинальности и стройности, парадоксальный по самой широте своего замысла и проникнутый глубокой, истинной ¬поэзией.
И еще — идеей добра. Соловьев — один из немногих мыслителей, подсознательно чувствующих мощь мирового зла, и, тем не менее, понимающих эволюцию как стремление к единству, являющемуся необходимым условием для достижения божественного добра.
Установление в мире совершенной гармонии и тесное единение Бога с миром возможны лишь на основе взаимной любви Бога и существ. Существа способны к свободному союзу с Богом, а, следовательно, свободны, разумны и преисполнены стремлений к совершенству. Существо (человек), во-первых, «добровольно покоряется действию Божию как верховной власти, затем оно сознательно принимает это действие Божие как истинный авторитет, и, наконец, оно самостоятельно участвует в действии Божием или входит в живой совет с Богом».
Поскольку человек вступает на этот путь, он разделяет труды богочеловека Христа, так как «сочетание трех принципов, нашедшее свое обособленное воплощение в личности духовного человека — Иисуса Христа, должно найти общее воплощение в одухотворенном им человечестве».
В этом учении каждый мог найти нечто свое: что природа и человеческая история — лишь составные части единого космического процесса, или что этика — идеал целостной жизни, а эстетика — целостной красоты, или что для целостного понимания Богочеловечества надо синтезировать западного безбожного человека и восточного бесчеловечного Бога, человеческую правду Запада и божественную — Востока...
Н. А. Бердяев обратил внимание на то, что упустили почти все исследователи философии Вл. Соловьева, — на слияние в его творчестве традиций христианства с традициями европейского гуманизма.
Вл. Соловьев может быть назван христианским гуманистом. Но это гуманизм совсем особенный. Полемизируя с правым христианским лагерем, Вл. Соловьев любил говорить, что гуманистический процесс истории не только есть христианский процесс, хотя бы то и не было сознано, но что неверующие гуманисты лучше осуществляют христианство, чем верующие христиане, которые ничего не сделали для улучшения человеческого общества. Неверующие гуманисты новой истории пытались создавать общество более человечное и свободное, верующие же христиане им противодействовали, защищая и охраняя общество, основанное на насилии и порабощении.
Гуманизм (или гуманитаризм) входит составной частью в религию Богочеловечества. В личности Иисуса Христа произошло соединение божественной и человеческой природы, и явился Богочеловек. То же должно произойти в человечестве, в человеческом обществе, в истории. Осуществление Богочеловечества, богочеловеческой жизни предполагает активность человека. В прошлом христианстве не было достаточной активности человека, особенно в православии, и человек часто бывал подавлен. Освобождение человеческой активности в новой истории было необходимо для осуществления Богочеловечества. Отсюда гуманизм, который в сознании может быть нехристианским и антихристианским, приобретает религиозный смысл, без него цели христианства не могли бы осуществиться.
При всей спорности постулатов о недостаточной активности христианства и человечности атеистического гуманизма, соединение традиций религиозного и светского преобразования человека неотделимо от всего мировидения Соловьева, буквально пронизанного духом человечности.
Пожалуй, одна из главных заслуг Соловьева-философа — в разработке учения о преображенной телесности как необходимом условии достижения абсолютного нравственного идеала. Плоть — божественна. Эта идея, составляющая суть Реформации и протестантизма, была глубоко чужда православию, толкующему лишь о духе...
Социальный утопизм, которым питалась русская мысль, в учении В. Соловьева воплотился в идею богочеловечества. Борясь с утопизмом социальным, наш философ не заметил, что сам впал в утопизм идеальный, распространив мистическую идею единства, всеобщности (в русском варианте — соборности) на человечество. Всеединство, торжество добра, идеи духовного восхождения неожиданным образом привели Соловьева к союзу с О. Контом, панегирики которому звучат в одном из последних его докладов на собрании Петербургского философского общества. Человек, начавший собственную философскую деятельность с критики западной философии, попал в объятия его далеко не лучшего представителя, к тому же — атеиста.
Идея всечеловечества так ослепила Соловьева, что, комментируя слова отца позитивизма: «единичный человек, сам по себе или в отдельности взятый, есть лишь абстракция... такого человека в действительности не бывает и быть не может», — Соловьев заявляет: «Конечно, Конт прав». Еще более удивительно, что свою позицию он иллюстрирует «математически»: отдельный человек — только относительная точка в геометрической реальности фигуры (человечества)... Чем не русский марксизм, не русский ленинизм, не русский сталинизм? Стерли точку — и нет человека, все во благо человечества...
В. Соловьев:
Это великая истина, очевидная в геометрии, сохраняет свою силу и в социологии. Соответствие здесь полное. Социологическая точка — единичное лицо, линия — семейство, площадь — народ, трехмерная фигура или геометрическое тело — раса, но вполне действительное, физическое тело — только человечество. Нельзя отрицать действительность отдельных частей, но лишь в связи с их целым, — отдельно взятые они лишь абстракции.
Справедливо критикуя Декарта за схоластику, Соловьев выбрасывает за борт картезианский (и европейский) персонализм, а заодно и христианскую идею ценности личности, то есть ее укорененности в трансцендентности, божественности... Пожалуй, одно из главных его упущений — умаление идеи разнообразия. Единство первично, многообразие вторично — этим Соловьев как бы устраняет движущую силу развития, жизни. Хуже того, он считал, что сложность человеческого я творится не Богом, а является проявлением греха. Но это — общий грех «русской идеи», соборного начала, чреватого коммунизмом и приматом общественного и государственного над личным и человеческим.
Единственная «малость», оставленная непроясненной в соловьевском учении о всеединстве, — это способ сосуществования универсума и мультиверсума. Самый каверзный критик этого учения Е. Н. Трубецкой обратил внимание на игнорирование Соловьевым иерархического характера бытия, то есть на равноправность в его мультиверсуме неравнозначных элементов. Мало того, идя от отдельных вещей к их всеединству и находя в последнем абсолют, мы имеем дело не с самим миром, а с нашими собственными умозаключениями о нем. Иными словами, всеединство, заключал Е. Н. Трубецкой, есть только требоваие нашей мысли. А это значит, что только в нашем мышлении и заключен искомый абсолют, не допускающий возражений.
Сам Вл. Соловьев не задумывался — по крайней мере, никогда не говорил, — о том, как он представляет себе всеединство: как плод человеческого мышления или как существующее само по себе состояние...


Рецензии