Ленин жил

Ленин жил. Ленин жив. Ленин будет жить


Сказка для последнего поколения советских пионеров


Книга первая. Ленин жил


Егору Летову

Первое письмо Вадиму от бывшего Дароносца
Дорогой Вадим! Пусть это звучит по-стариковски, старомодно, но всё равно: дорогой Вадим! Какая радость, что под конец жизни я встретил вас. Бесконечно благодарен вам уже за одно то, что вы не считаете меня сумасшедшим, а если и считаете, то очень ловко это скрываете. Теперь к делу. Мой, точнее, уже ваш крестик подлинный, не сомневайтесь. Я сам несколько раз заказывал экспертизы, в том числе и за рубежом. В пользу подлинности говорит следующее: во-первых, все эксперты определяют дату изготовления предмета в промежутке между 1865 и 1875 годами, во-вторых, - в Ульяновском музее имеется несколько экспонатов, клейменых, а следовательно, и изготовленных тем же мастером, имя его, увы, установить не удалось. Мне понятен ваш сугубо интеллигентский, проистекающий из завышенных ожиданий, скепсис. Вот что интересно в данном контексте: из нас столько лет растили твердолобых материалистов, однако стоит лишь чуть показаться на горизонте чему-то «волшебному», как мы всё бросаем и бежим, словно древнееврейские рыбаки за плотником. Чего вы ждёте? Чудес? Если вам чудеса нужны, то изобретайте машину времени и отправляйтесь в прошлое: говорят, невероятная концентрация чудес имела место в Иудее две тысячи лет тому назад и, следом, на Аравийском полуострове лет шестьсот спустя. По мне, чудо уже то, что я научился набирать текст в этом вашем «Ворде», да потом еще и отправлять по «электронке». Учтите, мне уже почти восемьдесят. Впрочем, нет, настоящее чудо заключается в том, что под конец жизни я нашёл человека, с которым можно спокойно «всё это» обсудить без постоянного оглядывания по сторонам, не опасаясь быть минимум убитым, максимум – убитым с особой жестокостью. Надеюсь, что я в Вас не ошибся, ибо выбор не того человека может стоить слишком дорого, как показала вся история России 20 века. Вы почему-то сразу показались мне достойным кандидатом, пусть и отравленным слегка псевдонаучными идеями, что неудивительно среди заражённого логикой мира. В любом случае, жалеть о своём выборе мне уже поздновато, скоро в могилу. Да, пока не забыл, немного отойду в сторону - спешу предупредить об опасностях Лже-Даров. Лично знаю несколько примеров того, как люди покупались на эти смехотворные предложения, вроде засушенных снегирей, якобы тех самых, из Сокольников, да кусков брёвен, тоже, как понимаете, тех самых, только уже из Кремля. Жуликов развелось в последнее время, прости Господи! Я же вам не просто продал кусочек металла, а приоткрыл дверь в диковинный мир истинного, а потому запредельно мистического знания. И сколько бы вы ни усмехались про себя, какими бы словами ни поминали вашего покорного слугу, поверьте, через некоторое время вы непременно почувствуете, что «старый дурак» был прав. Как это будет проявляться лично у вас, я не знаю, насколько мне известно, каждый Дароносец реагировал по-особенному, кого-то излишне тянуло на женщин, кто-то устремлялся в политику, бывали и творческие порывы, например, вы вдруг почувствуете, что вам просто необходимо написать роман, повесть, да хотя бы и сказку.

Я не оставляю следов на свежем снегу
Ленин почувствовал, что замерз, когда подошвы кроссовок начали в прямом смысле прилипать к асфальту. Удивленно посмотрел на ноги, резким движением оторвал правый кроссовок от поверхности дороги и стал вглядываться в узоры протекторов, уже сплошь заросшие ледяной ватой. Обратил внимание на красноту руки, держащей носок обуви. Так и стоял, словно цапля, на одной ноге, ожидая спасительного грузовика, в котором всегда есть теплое место напротив иконок, а улыбчивый шофер слушает какую-то муть на кассете и за километр может, по незначительным, только одному ему понятным признакам, отличить стоящую на обочине проститутку от просто голосующей женщины. Но грузовика не было, вообще не было машин. «Что ж я карту не купил? А то, вдруг не туда свернул?» Новенький, пушистый, мягкий снежок постепенно покрывал окрестности, и так уже скрытые предыдущими, а потому грязными, комковатыми порциями снега. Слева четыре тёмные параллельные линии, продавленные шинами, уходили вверх на горку и там скрывались в неизвестности, справа была развилка: прямо на Ленина смотрел желтый ромбик, на другой же стороне – большой прямоугольник, очевидно, с названиями близлежащих населенных пунктов, ожидающих автомобилиста. Поскольку знак был повернут к Ленину «спиной», Ленин видел лишь серебристую изнанку прямоугольника, в одном месте густо испещренного дырками от дроби – следами проверки ружья на кучность. Она (кучность) оказалась не очень, несколько дробин образовали отверстия далеко от эпицентра выстрела, продырявив поверхность дорожного указателя там и сям.
Ленин решил, что в его ситуации будет разумным пойти и взглянуть на лицевую сторону знака. Как хороший мальчик, он посмотрел сначала налево, потом направо, никого и ничего не было ни там, ни тут, отодрал ноги от земли, пару раз копнул носком снег, нарисовал носком правого кроссовка крокозяблину, снова взглянул на дорогу и, наконец, медленным шагом пересек ее. На другой стороне дороги была та же ледяная корка на обочине и тот же белый пушок, постепенно ее покрывающий. «Вот сейчас пройдет машина и окажусь я весь в этом пуху», - зачем-то подумалось. Снег стал падать всё сильнее. «Явно куда-то не туда пошел. Вот развилка, вот горка. Вроде бы мне туда (кивнул на горку), а пришел я, значит, вот оттуда (показал рукой на перекресток), только следов моих почему-то нет. А! Я ж по той стороне шел, надо вернуться и там посмотреть». Параллель дороги окрасил еще один неровный перпендикуляр со следами ботинок. Добавились порывы ветра. «Ни черта не видно, снегом всё занесло, лучше обратно вернуться и посмотреть на знак». На пути к знаку сквозь белую летящую мглу Ленин различил группу людей в камуфляже, приближающихся к нему со стороны второстепенной дороги. Снега стало так много, что все параллели и перпендикуляры на дороге напрочь занесло. Ленин почему-то понял, что «камуфляжники» направляются к нему, но не остановился и продолжил свой путь. За знаком сквозь снежную морось ему как будто почудилось движение. Точно, не то автобус, не то какой-то большой автомобиль притормозил, выпуская из своего нутра группу людей в чёрном одеянии. Камуфляжники, заприметив «чёрных», прибавили шагу. Чёрные, быстро оценив обстановку, построились, образовав подобие клина, острие которого потянуло остальных членов группы наперерез камуфляжникам. 
  Ленин обречённо плёлся вперёд, не обращая внимания на то, является центром притяжения для обеих групп. «Я не оставляю следов на свежем снегу, я не оставляю следов на свежем снегу», - крутилось в его голове. Ленин почти уже дошёл до простреленного металлического прямоугольника, на котором были обозначены ближайшие к Омску населенные пункты, как услышал чей-то злобный окрик, означавший, что названий городов, указанных на табличке, он так никогда и не прочтет.   

Большевики забрали у нас сказку
Даже Рождество отменили. Трудно вообразить дела более гнусного по отношению к детям: в ожидании коммунизма отнять у детей Рождество. Тем более, что время-то шло, а коммунизм всё никак не наступал. Советские дети росли без сказки в атмосфере унылого материализма и скучнейшей казёнщины, а потому делались грустными и апатичными. Осознавшие, что слегка перегнули палку, коммунистические правители решили чуть-чуть откатить назад, впрочем, обстоятельств эпохи учли, конечно: не тащить же в новый мир старые, с душком религиозного нафталина фигуры, вроде Святого Николая! Так на свет появился пантеон новых сказочных полубогов, состоявший из вовремя погибших в годы Гражданской войны командиров Красной армии: «великих» Чапаева, Щорса, Котовского и множества прочих, «поменьше». Но самым главным, верховным правителем нашей красной сказочной империи был, безусловно, Владимир Ильич Ленин. Для взрослых он с годами превратился из живого человека в занудныый пятидесятипятитомник, в котором они рылись в попытке найти подходящую цитату для дипломной работы. Для нас, детей, представителей последнего поколения советских пионеров, Ленин был добрым волшебником, мудрым наставником, отчаянным фантазёром. Ленин ловко дурачил жандармов, кормил проказничавших карапузов, играл в прятки, лопал чернильницы с молоком. Мы просыпались и засыпали с Лениным, учили о нём стишки в детском саду и поэмы в школе, принимали присягу рядом с его бюстом, и по любому случаю возлагали и возлагали к его ногам венки. Мы жили с ощущением постоянного присутствия Владимира Ильича, взрослели с ним и были уверены, что он так и будет вести нас в своё светлое будущее, пока однажды он не исчез, бросил нас, почти уже взрослых, но всё еще детей, словно неверный муж. Убежал, оставив на нашей кровати недочитанную на ночь книжку с уморительным заголовком «Бонч-Бруевич». Мы выросли, страницы книги той покрылись пылью, пожелтели и пошли на растопку дачной печи. Куда же ты удрал, Ленин? Пока тебя не было, нас увлекли за собой другие герои. Выяснилось, что мы вполне можем прожить и без тебя. Разве что иногда посреди ночи, когда не спится и ветер воет за стеклом, когда прижимаешь к груди ладонь в тщетной попытке успокоить сердце (как будто дверь открываешь и кричишь внутрь: «эй, подожди, не стучи так сильно! мне еще выспаться надо перед завтрашним!»), словом, порой…  бывает так, что заноет и не отпускает, когда сидишь в пустой кухне напротив выключенного телевизора, и нестерпимо хочется туда, куда заповедано за давностью лет, туда, все единогласно «за», где портреты на стенах и алые кумачи с золотыми буквами, где ты стоишь в едином строю или идёшь в едином порыве посреди сказочной страны, в которой мудрый Ильич ведёт тебя к новым свершениям,  хранит твой сон и ждёт в подарок на день рождения букетик гвоздик.

Тихие дни в Горках
Ленин очень любил детей. Своих бог не дал, но чужих он нещадно баловал: кормил с ними снегирей, играл в жмурки, следил за тем, чтобы они всегда доедали суп. Последняя прижизненная встреча Ленина и детей оказалась щемяще трогательной. Старый безбожник решил устроить детям настоящее Рождество. Достоверных свидетельств тому не сохранилось, не считать же, в самом деле, достаточно эвиденциальными источниками анекдоты, да цензурированный диафильм: знающие люди или молчали, или расстреляны были, в одном уверен наверняка: всё вокруг тогда было чёрно-белым.

Чёрно-белый 1923-й – год болезни и угасания. Несмотря на все усилия врачей, твердость, с которой больной Ленин выполняет необходимые процедуры, левая рука слушается его всё хуже, а правая – давно уже не разгибается вовсе. Ноги, поначалу не предававшие его, так что осенью Владимир Ильич может ещё, пусть и с трудом, но всё же дошагать до балкона, чтобы ночью, при свете звёзд, одиноко повыть на луну, зимой служат уже лишь подставкой для пледа. В декабре Ленина хватает только на то, чтобы посидеть в плетеном кресле, подперев левую щёку рукой, глядя в окно на далекий пригорок за озером, и, слушая шум, доносящийся иногда по вечерам со стороны шоссе.
К концу года Ленин, похоже, сдаётся окончательно, его не интересуют больше успехи новой экономической политики, не радуют домашние животные, лица близких людей – жены, сестры и брата не вызывают в нём никаких эмоций. По инерции Владимир Ильич ещё живёт, без эмоций слушает художественную литературу в исполнении своей жены, вот только Надежде Константиновне уже кажется, что читает она исключительно сама себе.
Тем удивительней кажется чудо нового 1924 года.
- Наденька, где мои газеты?
Словно кто-то капнул на карандашный рисунок каплей акварели.
Надежда Константиновна бежит к постели мужа.
- Наденька, что же ты? Мы же всегда начинаем утго с газет. Сначала пгесса, потом чай.
Улучшения видимы и осязаемы. Сначала восстанавливается речь: Ленин снова связно заговорил. Какое облегчение для человека всю сознательную жизнь проведшего в дискуссиях! Теперь можно не просто кивать головой, словно болванчик, не мычать, не бормотать «вот-вот», а именно говорить. О наслаждение слышать собственный голос! Сколько всё-таки существует замечательных слов! Например, «догтуаг». А какое прекрасное слово «эмпигиокгитицизм»! А что за чудо «богьба габсбуггов с австго-венгеггским пголетагиатом».
Через пару дней приходят в норму руки и ноги. Ильич передвигается, все ещё опираясь на палочку, но уже вполне самостоятельно, так что даже просится на охоту. Брат Дмитрий везёт Ленина на санках в лес сквозь сугробы, брызжущие снегом еловые ветки, в глушь к улепетывающим во все стороны зайцам. В былые годы Ленин очень любил охоту, преодолевал огромные расстояния с ружьем в руке, пугая не поспевавшую за ним охрану, а в округе знал по имени-отчеству всех охотников. Любил сидеть на пеньке, попивая морковный чай, дивясь на дуравий туман. Нынче он никого не убивает, наслаждаясь морозом и свободой. На обратном пути Владимир и Дмитрий Ильичи рубят ёлочку попушистее (завтра Сочельник) и возвращаются домой.
Зная о педагогических талантах Надежды Константиновны, Ленин просит её помочь с организацией детского праздника. Крупская вместе с Марией Ильиничной бродят по округе, собирая местных ребятишек. Дети поначалу отпираются, плачут, но вскоре соглашаются, прельщённые возможностью увидеть диковинное представление. Ленин наряжает ёлочку мочёными яблоками и мандаринами, а потом играет для удивлённых мальчишек и девчушек небольшую сценку. «Хо-хо! Кто это к нам пожаловал?!» – притворным баском спрашивает Ленин, появляясь перед гуртом детишек, собравшихся вокруг ёлки в зимнем саду. Дядя в теплом полушубке, отороченном мехом чернобурки, волчьей шапке и огромных варежках кажется детям незнакомым. Они плотнее сбиваются в кучку, затаив дыхание. «Не узнали? – продолжает нагоняет ещё большего саспенса Ленин, - Это же я, святой Николай! Вот пгинес вам подагочки, но отдам их только тем, кто хогошо себя вел. Ну-ка гассказывайте мне всё, не ленитесь, анчутки чумазые». Изумленные дети один за другим подходят к святому Николаю и повествуют о бедах, которые выпали на долю их семей, просят у святого Николая сладких петушков и выгнать из их сёл коммунистов. Святой Николай, хитро прищуриваясь, кивает, треплет детей по головкам и раздаёт подарки. Потом все дружно водят хоровод и играют в жмурки. Ильич с удовольствием даёт детям завязать себе глаза и ходит, смешно вытянув вперед руки. Дети визгливо разбегаются, как только холодные руки Ильича дотрагиваются до их хрупких тел. «А ведь на самом-то деле я вовсе и не Николай», - вдруг изумляет детей Ленин, снимая с себя шубу. «Кто же я?» Дети снова пугаются, младшенькие даже хнычут, а старшенькие про себя решают, что игрушки этому дяденьке они вертать взад всё равно не будут! «Что ж, все ещё не узнали? Я же Ленин – вождь мигового пголетагиата!» В гробовой тишине, изредка нарушаемой всхлипываниями, раздаётся одинокий голос девочки лет шести.
- Нет, ты не Ленин. У мамки дома фотография стоит в красном углу меж Господом Вседержителем и Святителем Пантелеймоном. Вот там – Ленин! А ты ни капельки не похож.
- Это как же так, не похож?
- Совсем не похож. 
- А тепегь? – Ленин молниеносным движением сбрасывает с себя шапку, отлепляет бороду и характерно кривит щёки.
- А теперь похо-ож… - зачарованно протягивает девочка.
Надежда Константиновна решает прекратить представление, напомнив Владимиру Ильичу про постельный режим. Ленин просит супругу немного погодить, приносит немецкую разноцветную гирлянду и после некоторых манипуляций с проводами зажигает огоньки к вящему восторгу детей. Мир становится цветным. Взрослые и дети водят хоровод вокруг елочки, поют песенку. После хоровода счастливые дети, в один день поглядевшие и на Святого Николая, и на Ленина, весело шумя, бегут с подарками домой.
Оставшиеся вдвоем Ленин и Крупская еще долго в обнимку сидят в зимнем саду. Аромат хвои мешается с запахами диковинных растений, за окном пушистыми хлопьями падает снег. Ленину больше всего в Горках нравилось бывать именно здесь, где окна в человеческий рост, так что, казалось, шагни и окажешься посреди леса, рядом с древними курганами.
Ленин звонит в колокольчик и просит человека принести им с Надеждой Константиновной каких-нибудь фильмов. Почти всю ночь они глядят на экран, хохочут, наблюдая за увертками Чарли Чаплина, восторгаются мужественностью хулигана-Маяковского, пытавшегося соблазнить манерную девицу, дивятся слаженностью действий рабочих на фабрике Форда.
- Когда-нибудь и у нас так будет, Наденька, - мечтательно шепчет Владимир Ильич, - постгоим новые величественные заводы, новые хгамы тгуда, один – над Волгой, будем там делать автомобили, дгугой – над Днепгом, там будем выгабатывать энеггию. Вижу это ясно, как говогят местные мужички, - «безоблыжно»!
Надежде Константиновне счастливо обнимает любимого мужа, с улыбкой слушает его предсказания, радуется, но одновременно и печалится, предчувствуя, что это их последнее Рождество.
Следующий день начинается с приборки. Надежде Константиновне с лёгкой грустью обнаруживает любимую китайскую вазу безнадежно разбитой, а ведь в ней она когда-то она хранила свои фамильные драгоценности – девичье приданное да какие-то побрякушки, подаренные скупым на проявления чувств Ильичем. Вазу эту Надежде Константиновне преподнесла мама в день свадьбы в Шушенском, намекнув что приобрела ее у местных контрабандистов, промышлявших на границе. Всего-то было у нее от того далекого Шушенского счастья: дорожный чемодан, похожий на гроб, в былые годы всегда набитый книгами, ах этот вечный Гёте, которого Ленин повсюду с собой таскал, да ещё ваза. И вот теперь нет вазы…
- Я приберу, Надежда Константиновна, - заявляет Аглая, молодая красивая женщина, по штатному расписанию числившаяся секретарем, но выполнявшая по дому все возможные поручения, в том числе и такие, о которых её никто из домашних не просил.
Надежда Константиновна догадывается, кем на самом деле является эта Аглая, вертевшаяся и у поваров, и у водителей, и у докторов. Знает она и о том, что Аглая, нарочито простонародная и до противного осмотрительная, периодически выезжает в Москву, а иногда, несмотря на запрет на общение с внешним миром, установленный вроде как для спокойствия Владимира Ильича, куда-то звонит.
- Давайте, Надежда Константиновна, - Аглая настойчиво тянет осколок на себя, - я приберу, не беспокойтесь.
Осколок вазы больно давит на палец, но Крупская не отпускает его, глядя в глаза своей противнице. «Сволочь продажная! К кому ты бегаешь, персями трясешь? К этому дураку усатому? Эх, был бы Володенька здоров, он бы вам показал!»
- Наденька, что это у тебя, кговь? – Владимир Ильич входит в комнату, опираясь на палку и ослепительно улыбаясь.
Надежда Константиновна на мгновение забывается и в следующую секунду чувствует, что осколок вазы уже в руке Аглаи, которая, сияя жемчугом зубов, невозмутимо обращается к Ленину.
- Прибираюсь, Владимир Ильич, стараюсь помочь Надежде Константиновне, чем  могу, а то она всё в трудах, всё в трудах. Вазу вот разбили, ну а я ее – раз и в совок! У нас, у деревенских-то девушек, просто всё.
- Спасибо тебе, Аглаюшка! Вот пгямо-таки, газ и в совок! Аха-ха!
Крупская вытирает платком кровь и грустно улыбается, глядя на хохочущего Ленина и заигрывающую с ним прислугу.

Две недели от Рождества 1924 года до смерти Ленина были, возможно, самыми счастливыми днями в жизни Надежды Константиновны. Тихие дни в Горках, когда можно было просто сидеть у камина рядом с любимым человеком, не задумываясь о том, что ждёт дальше, как же были они непохожи на всю эту их почти тридцатилетнюю беготню, полную бесконечных переездов, дешевых гостиниц, постоянных сборов, платформ. «Но вот, похоже, что добрались до конечной станции», - грустно вздыхает Крупская.
Столько лет бежать через всю Европу с этим проклятущим деревянным дорожным чемоданом, который с трудом поднимали два здоровых мужика, бежать от всего русского, поповского-дворянско-мужицкого,  чтобы на исходе жизни оказаться в этой зале, со шторами, украшенными королевскими лилиями, где за стенкой в ожидании звонка колокольчика храпит девка, а по утрам какой-то оглашенный бьёт в колокола.

Накануне визита Политбюро
Приунывшие было обитатели Горок воодушевляются новым состоянием Владимира Ильича. Веселей пошла работа у поваров, кухарок, слесарей, огнем зажглись глаза у врачей, только лишь в комнате охраны, куда периодически захаживает Аглая, царит напряженная обстановка. Товарищи в кожаных куртках совещаются, не зная, что предпринять: с одной стороны Ленин до сих пор является членом Политбюро и даже Председателем Совнарокома – советского правительства, то есть, вообще говоря, Самым Главным Руководителем, которого нельзя лишать права на свободу передвижения, а с другой, - обязательств по надзору за ним и по недопущению каких-либо контактов «объекта» с внешним миром, с них никто не снимал.
Проблема обостряется еще и потому, что Ленин, ранее бессмысленно «вот-воткавший», не читавший газет и не делавший попыток проникнуть за периметр, теперь снова живо интересуется всем вокруг, а в первую голову - политикой. Требует свежей прессы, просит немедленно связать его с Каменевым, Зиновьевым, Сталиным, Троцким, а главное – настаивает на скорейшем переезде в Москву. Доктора во главе с профессором Теодором Ивановичем Яблоковым отчаянно сопротивляются.
- Вы или пговокатог, или очень хогошо замаскигованный саботажник! – заявляет отчаявшийся Ленин профессору Яблокову после одного из таких разговоров.
- Владимир Ильич, при всем уважении, но в Москву вам сейчас нельзя! Вы ещё очень слабы, хоть и идете постепенно на поправку!
- Ну а по телефону-то мне вы, надеюсь, позволите поговогить, батенька?
- Не могу, Владимир Ильич. Правда, не могу.
- Чегт знает, что такое!
Несчастный Яблоков до смерти напуган разговором с представителями «органов». Ленин же по привычке списывает всё на происки вражеских элементов.
Первый раз судьба свела Яблокова и Ленина в далеком «баррикадном» 1905-ом, когда доктор лечил Владимира Ильича от инфлюэнцы, подхваченной в революционной Москве. Тогда этот полный кипучей энергии, лысеватый, ещё достаточно молодой человек показался Яблокову забавным, впрочем, Теодор Иванович вскоре о нем забыл, чего, как выяснилось, не произошло с Лениным. В горячем бреду промеж «хлеб, хлебушек, нагоду жгать нечего… не стойте у окна, там филёгы… надо сгочно бгать Симбигск… позовите  к тгубке Сталина» и прочей чепухи плачущие у постели Ильича большевики явственно расслышали имя доктора Яблокова, которого закованные в кожу дзержинцы немедленно разыскали и приволокли в Кремль. В эту, вторую их встречу, состоявшуюся летом 1918-го года, когда чекисты привезли Теодора Ивановича спасать смертельно раненого вождя мировой революции, профессор уже ничего забавного в пациенте не находил, его вообще удивляло, с чего бы это в миллионной Москве, где врачей пруд пруди «его превосходительству господину товарищу Ленину» понадобился именно он? «Вы меня ни с кем не перепутали, уважаемые матросы?» - с надеждой в голосе спрашивал Яблоков, натягивая калоши. «Не перепутали, - заботливо протирая маузеры, отвечали те и добавляли, ободряюще, - не боись, контра, не чикнем, если, конечно, вылечишь нам Ильича, ну а не вылечишь – у нас разговор короткий». Отношения доктора и пациента длились недолго, не прошло и месяца, как Ильича забрали его суровые, пахнущие махоркой коллеги, и увезли обратно, работать на благо революции.
В один из чёрно-белых позднеосенних дней 1923-го, ненадолго придя в себя, Ленин выводит несколько каракулей карандашом и передаёт записку жене. Надежда Константиновна разбирает на листке фамилию доктора.
Суровые товарищи в тужурках после некоторого размышления кандидатуру Теодора Ивановича согласовывают. Снова, как пять лет с лишним тому назад, разбуженная посреди ночи жена Яблокова, глотая слезы, собирает профессору узелок в дорогу, напоследок крестит, не надеясь уже увидеть его на этом свете. Потом доктора ждёт страшная своей неизвестностью дорога, никто ему, конечно, ничего не объясняет, а сам он спросить боится, так что когда, наконец, на въезде в Горки красноармеец вручает ему пропуск и документ о временной прописке, Яблоков тихонько всхлипывает от облегчения.
 Ленин опять много и с удовольствием читает. Ленин вообще очень любил книги. Состояние здоровья и докучливые доктора (Яблоков тот ещё зануда) не позволяют ему читать больше часа в сутки. Поэтому вечером, когда все уже улягутся, когда только стук ходиков чуть слышен да печная труба гудит валторной, Ленин просит Надежду Константиновну: «Наденька, почитай мне книжонку!»
Крупская читала Ильичу в основном русскую классику. Ещё – современных американских и европейских авторов. Молодых советских писателей Ленин как-то не жаловал.
- Володенька, может быть Маяковского? «Облако в штанах?»
- Нет, Наденька, уволь. Не хватало мне еще этого футугистического бгеда.
- Может Погодина? Молодой автор, прозаик, воспевает человека труда, его Манюня очень рекомендовала, пьеса называется «Баллада о топоре», если не ошибаюсь. Или вот Шагинян, поэтесса.
- Поэтесса? И что пишет эта ваша поэтесса? Надеюсь не заумь какую-нибудь? Буквы в виде бабочек не выкладывает?
- Да нет, что ты, Володенька! У нее в основном любовная лирика с характерными восточными мотивами.
- А Анатоля Фганса у тебя, случайно нет? Или, на худой конец, Эгенбугга?
- Джек Лондон есть, ну и эта твоя Стоу…
- Вот и отлично! Знаешь что, Наденька, вы с Манюней, если хотите, упивайтесь воспеванием человека тгуда с восточными мотивами, пойте баллады о топоге в штанах, а мне пгочитай-ка сегодня лучше «Хижину дяди Тома». Знаешь, когда я слышу пго стгадания амегиканских неггов, мне как-то легче думается о тяжелой доле гусских кгестньян.
Помимо литературы Ленин очень любил музыку. На второй день Рождества вечером он слушает оркестр. Примечательна история этого коллектива. Ленину играют представители третьего поколения местных музыкантов – внуки тех крепостных крестьян, из которых «барин-благодетель» – бывший владелец Горок – когда-то собрал первый состав оркестра. Талантливые юноши под руководством специально выписанного из Австрии дирижера в свои лучше годы выдавали до двадцати больших концертов в год, на которых присутствовали, правда, в основном соседские помещики и члены их семей. Дети музыкантов «первой волны», по-прежнему находившиеся на барском попечении, но уже лично свободные, продолжили славную традицию отцов, неуклонно расширяя географию гастролей, и добрались в итоге до столичных залов. Внукам, дающим сегодня концерт вождю мирового пролетариата, пришлось тяжелее. Старый «благодетель» преставился, а молодой (хотя ему уж за пятьдесят тогда было) барин, интересовался не музыкой, а все больше картами, шампанским да мамзелями, так что вскорости тоже последовал за папенькой в мир иной. Третий, совсем уж молодой барин, отхватив наследство, немедленно последовал за границу в загнивающую Европу, передав дела российские, в том числе и содержание оркестра, на откуп управляющему. Сам же «европеец», проживая большею частью в Женеве, предпочитал музыке  щедрое спонсирование социал-демократов. После революции в весьма короткий период времени болезни и голод примерно ополовинили состав оркестра, но к большой радости новых властей духовая секция сохранилась почти без потерь, посему оркестр был прикомандировав ко второй конной армии, где воспламенял в бойцах жажду борьбы на благо мировой революции. Музыканты своей работой были вполне довольны: какой-никакой, а паёк имелся, мелодии игрались нехитрые, большею частью -  старые  военные марши. С окончанием гражданской закончилась и суета переездов. Музыканты разбрелись кто куда, благо при нэпе многим удавалось подрабатывать во вновь открытых кафешантанах. Захрустели червонцы в карманах, стали уже отъедаться потихоньку трубачи и скрипачи, забывая мерзкий вкус «шрапнели». На предложение ехать в родные Горки согласились почти все. Тем же немногим, кто не поехал добровольно, до родных мест помогли добраться «кожаные» товарищи, настойчиво рекомендовавшие музыкантам предстать перед слушателями. Хотя слушатель-то у оркестра был по сути один, но зато весьма притязательный, жаловавший в основном произведения австро-германских авторов.
Снег тает на деках скрипок и меди труб, брызгами разлетается в разные стороны при ударе в литавры, серебрится в лунном свете. Музыканты мёрзнут, но бессмертную музыку Бетховена играют с чувством. Ленин в такт музыке покачивает головой и легонько поводит в воздухе здоровой рукой, тенью рисуя причудливые фигуры на стене. Где-то в начале третьей части своей любимой 5-й симфонии Ленин уже спит.
Когда оркестр почти бесшумно расходится, Надежда Константиновна накрывает спящего в кресле мужа пледом, а потом долго ещё не спит, сначала сидит рядом с мужем, прислушалась к его дыханию, а потом уже, лёжа рядом на диванчике, еще какое-то время тайком читает при свете свечи сборник стихов.
...Ночь. Допела последняя птица.
Ходит ветер в саду, бормоча.
Ах, как сладко плечу приютиться
У навеки родного плеча!
В тот момент, когда сон наконец сваливает с ног Крупскую, когда гаснет до дна оплавленная свеча, из своей комнаты выходит Аглая. Девушка подходит к телефону, поднимает трубку «Эриксона» и прислушивается, что-то мурлыкает в раструб, через минуту аккуратно, чтобы не звякнул аппарат, кладёт трубку на рычаг и мягкими кошачьими шагами направляется по подземному переходу из южного флигеля, где располагалась прислуга, в «господское» здание. Путь этот ей хорошо знаком, три раза в день Аглая носит кастрюли с едой, туда – полные, обратно - пустые. «Жрать-то оне хорошо умеют, баре, а чтобы чего самим приготовить, тут у них умения нетуть. Ладно Ленин, хоть и больной, но вождь, опять же, мушчина, ему позволительно, а эти-то барыни-белоручки! Только и могут, что вздыхать, да книжки читать», - бормочет про себя Аглая, чтобы не было так страшно. Сейчас, ночью, её путь освещается лишь мягким лунным светом, струящимся из расположенных сверху, на уровне земли,  круглых окон, что делает их похожими на задраенные люки, а сам подземный переход – на подводную лодку. Аглая, конечно, на подводной лодке никогда не была и таких ассоциаций не имела, но всегда дивилась этакой «придумке». Еще несколько шагов вперед, потом вверх, мимо изразцами выложенной печи, и вот…
Здесь, в их тайном месте, Аглаю ждёт Печник.
- Аглая, ты? – раздаётся скрипучий голос в темноте.
- Я, - отвечает девушка.
Голос её трепещет всякий раз, как только они оказываются рядом. Аглая боится этого квадратного человека с огромными грубыми руками, в любое время года носившего поверх одежды перепачканный фартук. Чувствуется, что помимо силы физической, буграми мышц выпиравшей из-под одежды, Печник обладает некоей иной силой. Глаз Печника Аглая боится более всего, потому вверх старается не смотреть вовсе.
Молча Печник передаёт Аглае пакет – продолговатый сверток, замотанный в  несколько газетных слоёв.
- Уже? – тихонько молвит девушка.
- Луна видишь какая? – кивает в сторону окна Печник.
Аглая крестится и трясущимися руками принимает пакет. Печник криво ухмыляется.
- Луна сегодня, - мямлит девушка сквозь слёзы, - словно репа, а звёзды – фасоль.
Луна в тот день действительно была особенная, нежно-голубая, чуть даже зеленая, как кусок ароматного сыра.

Начало конца
Грустный конец всегда немного предсказуем, предопределен, счастливый же конец – это на самом-то деле еще не совсем конец, это всего лишь промежуточная станция, это намек на продолжение, лукавая улыбка автора перед неминуемо злой развязки. Так что начало искать куда интереснее, оно может быть и печальным, и веселым, но обычно – нейтральным, предполагающим разнообразие путей.
- Nadienka!
Еще не открывший глаза, но уже проснувшийся Владимир Ильич зовёт супругу, тяжело ворочаясь и нелепо двигая левой рукой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. Правая его рука при этом безжизненно лежит на простыне.
- Nadia! Bringt mir Nadia!
Спальня Надежды Константиновны находится в соседней комнате, чтобы удобнее было посреди ночи вскочить и прибежать к мужу, но в течение всех «тихих дней» Крупская спала рядом с мужем на соседнем диванчике. За время пребывания в Горках она уже привыкла к ночным побудкам, к тому, что в муж может в любой момент проснуться от боли, застонать, позвать на помощь, почти беззвучно шевеля губами. Но эти две недели были другими. Хотя Крупская по привычке бывало, что и подбегала к кровати Владимира Ильича посреди ночи, прислушиваясь к его дыханию, но всё же большею частью спала. Надежда Константиновна не верила, конечно, в чудеса, но всё же хотела, мечтала, чуть было не сказал даже – молила - продлить эти «тихие дни», пусть немного, но отодвинуть черту, за которой, она, как и всякий революционер-материалист, знала – нет уже ничего, точнее, только всепоглощающее Ничего там и есть. Так что, да, молила, просила, надеялась.
- Я здесь, Володенька.
Ленин с трудом открывает глаза и старается повернуть голову в сторону, откуда доносился голос Надежды Константиновны, потом делает неуверенный знак рукой, приглашая придвинуться поближе. Жену при этом он уже не видит. Опять: непослушные руки, вялый язык, температура, бред. Вот и кончилось их недолгое счастье. Ничего по-хозяйски заходит в их уютную, по-спартански обустроенную комнату и бесстрастно усаживается рядом с кроватью в ожидании.
Глотая слезы, Крупская встаёт на колени перед Владимиром Ильичем и подносит ухо к его пылающим жаром губам. Ленин шепчет:
- Наденька, позвони в Политбюго, я хочу попгощаться с товагищами.

Герои поменьше
С Лениным, положим, всё понятно. В сказочной стране последнего поколения советских пионеров он занимал высочайшее положение, находился на, так сказать, вершине волшебной Красной пищевой цепочки. Мы о нём решительно всё знали: когда родился (в этот день нас одаривали красными галстуками и горящими огнём значками), когда был сослан в Шушенское (помнится, он там пудрил мозги глупым жандармам, а заодно ещё и женился), когда боролся за дело пролетариата, находясь в вынужденной эмиграции (Лондон-Париж-Женева и прочие европы, склоки с меньшевиками и посиделки в библиотеках), когда провозгласил Советскую власть и боролся с контрреволюцией (разбудите меня посреди ночи и спросите, что Владимир Ильич сказал делегатам Второго Съезда), когда, наконец, умер. Но не один же он революцию делал. Были же ещё и другие герои, пусть и совсем другого масштаба, какие-никакие, а всё же «соратники». О них, этих самых соратниках, мы почти ничего не знали, досконально известно было разве только то, что «они его окружали». Как так, окружали? Окружать можно по-разному. Можно давать дельные советы, а можно подличать за спиной. В волшебной стране последнего поколения советских пионеров этим самым «героям поменьше» не повезло, их или вовсе забывали упомянуть в титрах, или представляли редкими идиотами, злодеями; наконец, - просто вырезали, меняли на кого-то другого, совсем уж безликого, впрочем, в реальной-то жизни им, героям, «окружавшим», повезло ещё меньше, за редким исключением. Так что за неимением фактуры приходится всё додумывать, сочинять всякие небылицы, ну так на то она и сказка.

Заседание Политбюро
Совершенно секретно.
Протокол заседания Политбюро от 17.01.1924.
Присутствовали члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК РКП(б): Г.Е.Зиновьев, Л.Б.Каменев, А.И.Рыков, И.В.Сталин, М.П.Томский, Л.Д.Троцкий, Н.И.Бухарин.
Слушали: доклад тов. Сталина о повторной просьбе тов. Ленина выдать ему яду. Состояние тов. Ленин, по словам тов. Сталина, в последнее время сильно ухудшилось, поэтому он снова просил о скорейшем избавлении от мучений, вызванных болезнью.
 Тов. Троцкий предложил направить в санаторий «Горки» для изучения состояния тов. Ленина его, товарища Троцкого.
Тов. Бухарин предложил создать комиссию по изучению состояния товарища Ленина и включить в нее свою кандидатуру, поскольку он обладает универсальным орудием познания.
Тов. Каменев предложил включить в состав комиссии всех членов Политбюро, потому что они все тоже не дураки.
Товарищи Томский и Рыков отказались от участия в комиссии, поскольку кому-то же надо остаться на хозяйстве.
Решили:
1. Создать специальную комиссию в составе: И.В.Сталин, Н.И.Бухарин, Л.Д.Троцкий, Г.Е.Зиновьев, Л.Б.Каменев для изучения состояния тов. Ленина.
2. Направить членов комиссии в санаторий «Горки» немедленно.

Троцкий: Вы врете!
Сталин: Не кричите, товарищ Троцкий, соблюдайте порядок.
Троцкий: Я приезжал вчера, меня не пустила ваша охрана!
Сталин: Это наша охрана, она подчиняется ОГПУ.
Троцкий: Ваша личная охрана! Они сказали, что не пустят без разрешения генерального секретаря. Вы вообще, кем себя возомнили, товарищ секретарь? Устроили тут мелкобуржуазную говорильню, готовите термидор. Один из двух величайших революционеров на свете сражается с болезнью днем и ночью, превозмогая себя, а вы его ядом собрались травить?
Зиновьев: Я вот тоже что-то не совсем уверен, Коба. Что-то вот как-то мне чего-то не по себе. Ты точно все расслышал? Он тебе, правда, говорил?
Каменев: Григорий, успокойся.
Сталин: Повторяю, товарищи, Ильич находится в очень тяжелом состоянии, мучается непрерывно болями в голове и всём теле. Давайте пожалеем старика.
Троцкий: Откуда у тебя такие сведения? Мне вот кое-кто сообщил, что у Владимира Ильича строгая ремиссия.
Сталин (заинтересованно): Кто сообщил?
Троцкий (визгливо): Это не твоё дело! Мучается он! А с чего ты вообще решил, что он мучается? Ты вообще кто? Врач, что ли? Образование у тебя есть?
Сталин: Товарищ Троцкий, мы с вами на брудершафт не пили, давайте всё же на «вы».
Троцкий: Нэпманские соглашатели! Прислужники американского капитала! Сикофанты! Проникли в самое сердце партии! Дайте мне с ним поговорить! Я требую, чтобы меня с ним соединили по прямому проводу! Мне срочно необходимы неограниченные полномочия от Политического бюро, от ЦК, от всех пролетариев  страны для спасения дела мировой революции! Требую немедленных действий! То, что сейчас происходит – это переворот, это предательство интересов трудовых классов. Необходимо сейчас же создать комиссию для обследования состояния Ильича, включить в нее: беднейшего крестьянина, пролетария от станка, работницу и меня!
Сталин: Товарищ Троцкий, прекратите демагогию, соблюдайте регламент.
Зиновьев: А может, он прав? Всё это как-то странно. Я бы тоже поговорил с Ильичем, мне это не нравится.
Каменев: Григорий, успокойся, веди себя достойно.
Троцкий: Я настоятельно требую направить меня к товарищу Ленину! Я планировал нервы немного подлечить, я, знаете ли, устал чуть-чуть, пять лет в вагоне мотался по всей стране на фронтах борьбы за коммунизм!, но это ничего, я готов сражаться  за рабочее дело денно и нощно!, но можно и на денек к Ленину заехать, проведаю Владимира Ильича - и на Кавказ! Я, хоть и не врач, но больного человека от отравленного отличу. Я всяких людей видел на фронте и пороху понюхал, пока вы по кабинетам сидели! Я обладаю достаточными познаниями!
Сталин: Ну какими такими познаниями вы обладаете, товарищ Троцкий? Чему вы там могли выучиться в этом вашем местечке, как оно, кстати, называется?
Троцкий: Вот за такие слова ты когда-нибудь получишь в морду! А вы, его прихвостни, еще пожалеете!
Троцкий вскакивает и уходит с совещания, через минуту возвращается, чтобы как следует хлопнуть дверью, но огромная, в два человеческих роста, дверь громадной плитой висит и не поддается. Троцкий сначала дергает ручку, потом тянет ее на себя всем телом, потом опирается ногами о стену и пытается подвинуть дверь, повиснув на ручке, но добивается лишь того, что дверь меняет свое положение на несколько сантиметров. Поняв всю бесполезность своих попыток, мокрый и раскрасневшийся Троцкий со всей силы пинает дверь и, охнув от боли, покидает собрание. Члены Политбюро с интересом наблюдают за действиями своего товарища.
Каменев: А что это вы, товарищ Сталин, имели в виду, когда упомянули местечко? Может быть вы забыли о принципах ленинского интернационализма?
Бухарин: Спокойно, товарищи! Не надо ругаться. Давайте меня пошлем. Ко мне-то, я думаю, доверие есть у всех, даже у товарища Троцкого? Я и Сталин поедем, проведаем Ильича. Я тоже познаниями обладаю в некотором роде. Я диалектикой владею. А это универсальное орудие, с помощью которого можно проникнуть в самые отдаленные уголки разума, приоткрыть завесу над всем, что таилось в темноте, иными словами: вот вам товарищи, a priori возможность познания всего сущего, а a posteriori…
Каменев: Николай, прости, что перебиваю, но тебя если не перебить, ты нам лекцию ещё долго будешь читать. Предлагаю поехать к Ильичу всем Политбюро. Всё ж мы не дураки, коллективным разумом разберёмся…
Рыков: Я не могу, у меня дела: В СНК рассматривается проект ВСНХ и Наркомпочт по созданию ВАСХНИЛ, а кроме того от ряда ФЗМК и московского Архбюро поступили предложения по линии Политпросвета, ну и ЗамКомПоМорДел давно просится на встречу, да еще в Госплане надо созвать секцию Главконцесскома…
Томский: Вы поезжайте, а мы с Рыковым лучше на хозяйстве останемся. Передайте от нас Ильичу пламенный большевистский привет. И Троцкого с собой захватите, чтобы нам не мешал.

Ленин-2
Есть все-таки что-то прекрасное в словосочетании «связь времен». Да, наверное, избито, затаскано, но все же… Протягиваешь руку и берешь с полки любимую детскую книгу своего деда, представляешь, как кто-то, скорее всего, его родители купили её. Стояли напротив витрины, глядя на обложку. Считали мелочь, качали головой, мол, купим книгу, а на портки не хватит. Или, скажем, фильм. Старый, один или два раза в глубоком детстве виденный. Помнишь оттуда только стрельбу и погоню, а всё остальное и забыл вовсе, оттого что не понимал по-малолетству ни сюжета, ни метафор, ни глубокой, реалистичной прорисовки образов. И вот тридцать лет спустя находишь этот фильм в интернете лениво пролистываешь до этой самой сцены со стрельбой и погоней, а как найдешь её, так замираешь. И сразу накатывает: дом, запах ковра, дымный мороз из открытой форточки, в которой стоит разделочная доска со свежей порцией пельменей, старый черно-белый телевизор в углу и ТЫ напротив. Прошлое протягивает тебе руку, за которую спешно хватаешься в надежде на радостные воспоминания, а они вдруг сыплются на голову, словно облезлая краска, а из-под краски той лезут наружу тараканы пополам с клопами, слышится вонь с пищеблока, ругань с сержантом в вытрезвителе, виднеется обрубок ноги деда-фронтовика, усталое лицо раскулаченной прабабушки, и руку уже хочется отдернуть, но не тут-то было, прошлое уже не отпускает и не отпустит никогда.

Старинный губернский город Симбирск, в 19 веке купеческий, немного сонный и неторопливый, живший, по мнению классика ленинианы, «в основном собственными противоречиями, о которых местные жители узнавали из местной прессы», бывший родиной и пристанищем знаменитых поэтов и писателей, наполненный успокаивающе родными православными храмами и двухэтажными полукирпичными-полудеревянными домами. Возможно, что полусонное существование обитателей Симбирска так бы и протекало ещё долгие годы в обсуждении собственных противоречий да различных мелочей, вроде хода реформы народного образования, цен на овёс и постановки в местном театре, если бы в 1870 году здесь не родился кое-кто, кого позже назовут вождем мирового пролетариата. Так что в 20-м веке Симбирск стал уже Ульяновском, а всё, к личности того самого человека не относящееся, включая храмы, дома и память о выдающихся деятелях, посмевших когда-то жить здесь, было, в худшем случае, за ненадобностью уничтожено, в лучшем, – надолго забыто. Старинная застройка центральных улиц города сохранилась разве что на фотоснимках в экспозиции музея имени понятно кого. Взамен, правда, появились заводы, на которых трудились, не покладая рук, тысячи представителей класса-гегемона.
Здесь, в Ульяновске, в семье рабочего автомобильного завода и его жены,  учительницы математики, через сто с небольшим лет после рождения того самого Ульянова родился мальчик по имени Володя и, что удивительно, по фамилии тоже Ульянов. Собственно, Ульяновы - фамилия в здешних местах распространенная, ну а Володей его назвали родители не без умысла. С учетом того, что папу маленького Володи (вот совпадение!) звали Ильей, они были уверены, что будущее у Владимира Ильича Ульянова в стране Советов будет, если и не совсем безоблачным, то, по крайней мере, не хмурым. В любом случае, на этом особенно настаивала мама Володеньки – Светлана Алексеевна – дочь спецпереселенца: «с такими-то ФИО вряд ли посадят». Уже маленького Володю Ульянова все вокруг стали называть Лениным, при том, что, например, портретного сходства между двумя Лениными не было никакого. Юный Ленин, кудрявенький такой, белесый и пухленький карапуз, глядевший на мир с миллионов портретов и пятиконечных значков, совершенно не походил на своего полного тезку, темноволосого и худого. Чем взрослее становился Володя-младший, тем больше различий наблюдалось между нашими героями. Высокий и какой-то нескладный Ленин-2 в отличие от приземистого и крепкого Ленина-1 не лысел и бороды не отращивал, хотя, стоит учесть, что в самом начале нашей истории Володе-младшему было всего-то семнадцать лет.
Учился он так себе, но и двоечником не был, предпочтение отдавал наукам гуманитарным, что слегка печалило отца, технаря, всю жизнь проведшего среди смазанных машинным маслом железок. «В кого он такой? – размышлял Илья Николаевич, в очередной раз тщетно пытаясь убедить сына сходить в гараж, помочь по мелочи в подвернувшейся шабашке, - может в деда, тот тоже скрипа тележного боялся. Ну так то, когда ж было? А нынче атомный век».
Ковырянию в брюхе автомобиля Ленин предпочитал рисование и слушание музыки, гулял редко, предпочитал сидеть дома взаперти. Выгуливался мальчик разве что в деревне у дедушки Николая, к которому Володя отправлялся каждое лето на каникулы. Деда Коля жил в почерневшем доме со скрипучими половыми досками, раскладными диванами, покрытыми засаленными пледами, и самодельными полками, прогнувшимися от тяжести старых, покрытых пылью книг. Еще была собака, которая лаяла, оттого что хотела пробежаться за машинами, но вместо этого всё время сидела на цепи. Летом, когда Ленин жил у дедушки, почти всегда было очень жарко и сухо, так что, когда в небе собирались тучи, дед с Лениным расставляли вёдра по периметру дома в надежде наполнить их струями, падающими с крыши. После дождей можно было сходить на опушку за грибами. Ленину очень нравилось у дедушки Николая, здесь было одиноко и тихо, но пять лет назад дед умер.

Совсем маленькая глава, в которой автор рассуждает о прелюдиях в романах и поминает добрым словом Мариэтту Шагинян
Прелюдия в романах может быть бесконечно долгой. «Романист должен глядеть не на верхушки, а на корни вещей!» – учила когда-то Мариэтта Сергеевна Шагинян. Всё так, но нельзя же бесконечно читать эти протоколы, письма, подводки, удаляться вниз в поисках основы, слушать прелюдию, все никак не добираясь до первого такта собственно симфонии?! Думаю, что корни мы уже разглядели, перейдём к развесистой кроне. Пришла пора начать по-настоящему. А как по-настоящему должна начинаться сказка?
 
А он увидел солнце
В одном обычном-преобычном городе, лежащем посередине одной постсоветсткой страны жил-был самый обыкновенный мальчик. Точнее, уже юноша. И вот однажды, когда тёплым майским утром солнышко посветило ему в окно, он проснулся и отправился в дальнее-предальнее путешествие, можно сказать, в тридевятое царство на поиски не то поцелуя прекрасной принцессы, не то совета мудрого царя Красно Солнышко, не то сражения с Кощеем Бессмертным.
Но всё это произошло не сразу. Поначалу, когда он только проснулся,  он вообще ничего не планировал, так что, если бы с утра ему сказали, что вечером он окажется на вокзале, собираясь сесть на пригородную электричку, Ленин бы очень удивился, даже возможно, постарался бы что-то изменить в своем поведении, ибо склонности к необдуманным решениям доселе не имел.
 Воскресное утро обожгло его полоской света, пробивающегося в щель плохо задернутых штор, пощекотало немного, заставило поворочаться и выгнало в итоге из кровати. Пират отчаянно стрекотал в своей клетке, требуя свободы и питания, клювом ковырял проволочные стенки своей тюрьмы. Проигнорировав требования попугая, Ленин, полусонный ещё, отправился в сторону кухни. Отца дома почему-то не наблюдалось, поэтому Ленин, недолго раздумывая, решил самостоятельно приготовить яичницу. Похвальная эта затея провалилась ввиду полного отсутствия в доме спичек. Перерывший выдвижные ящики один за другим сверху вниз в поисках коробка, Ленин наткнулся на старую пьезозажигалку, но она, увы, отказалась работать: сколько он ни нажимал на «курок», «выстрела» не происходило. После нескольких неудачных попыток высечь искру Ленин собрался было пойти в магазин за спичками, потом по пути к двери передумал и решил ограничиться бутербродами. Пока намазывал масло на хлеб и потом пока жевал, вглядываясь в покрытый порезами стол, с неприязнью думал о будущем. Завтра ему предстояло выдержать последний школьный экзамен. Муха радостно присела неподалёку от маслёнки, явно затевая недоброе.
«Я тебе, сука, что сказала делать? А ты? По жопе захотел?» - какая-то женщина за окном поучала своего ребёнка хорошим манерам.
Ленин отложил бутерброд и не стал мешать мухе лакомиться.
Приближалась точка послешкольной бифуркации, мир поделился на тех, кто готовился поступать в вуз и тех, кто планировал откосить от армии. Все вокруг были заняты делом: кто книжки читал, кто искал договороспособных врачей, а Ленин сидел и разглядывал муху.
Дожевав бутерброд, Ленин перешел из кухни в гостиную, или, как ее называли в советские годы, «большую» комнату, и встал напротив старого трельяжа, затем после некоторого раздумья потянул на себя левую дверцу. Заметим здесь, что это маленькое действие, само по себе, ничем не примечательное, тем не менее, в итоге стало отправной точкой для последовавших  полугодовых скитаний Ленина по огромной стране. В левой стороне трельяжа хранились мамины вещи, всякие женские мелочи. Скучающий по матери Ленин иногда забирался в это мебельное зазеркалье и вытаскивал  на свет божий разные предметы, в основном украшения: серьги, цепочки. Здесь же хранился серебряный полтинник времен нэпа с изображенным на аверсе могучим пролетарием, тяжелым молотом кующим светлое будущее, а ещё – золотой зуб, который мама сначала зачем-то вставила, потом зачем-то вырвала, а после хранила, чтобы в будущем переплавить на колечко, но не успела. Слегка пробежав пальцами по драгоценностям, Ленин взял в руку баллончик с лаком для волос, которым пользовалась еще мама, пользовалась, впрочем, недолго. Десять лет флакон стоял тут вместе с другими женскими принадлежностями, никем не тронутый, так что вряд ли был годен к использованию.
Ленин не мог в точности припомнить, когда он в последний раз стригся. В детстве они с папой ходили в парикмахерскую раз в месяц, всегда в одну и ту же «точку» рядом с почтой и почти всегда к одному и тому же мастеру. С годами посещения парикмахерской перестали быть столь регулярными, к тому же то самое заведение у почты закрылось, там с недавних пор появился магазин, маленький, но поражающий воображение разнообразием ассортимента. В последний школьный год походы за стрижкой стали совсем уж редкими, и потому сейчас на Ленина из зеркала глядел порядком обросший юноша, чьи прямые темные, не самые чистые волосы закрывали уши и лезли в глаза, так что приходилось их все время откидывать движением ладони.
Ленин несколько раз встряхнул старый, но почти не пользованный баллончик, почувствовав переливание жидкости, потом пшикнул в пространство перед собой. Вредный для озонового слоя газ фреон оказался необычайно «живучим»: несмотря на истечение срока годности, баллон работал, выпустив наружу фонтанчик мельчайших капель. Толком не понимая, зачем он это делает, следующую за «пробным пуском» струю лака Ленин направил себе на голову, держа баллон в правой руке, при этом левой пытаясь поставить свои непослушно тяжелые патлы торчком. Постепенно волосы приподнимались и, кристаллизуясь под воздействием живой флаконной воды, застывали в различных, в основном, конусообразных формах. Когда баллончик, наконец, закончился голова Ленина стала чем-то напоминать ёжика, причем ёжика-альбиноса, учитывая бледность Володиной кожи. А ещё Ленин немного смахивал на мокрого воробья, только что принявшего ванну в лужице.
Ленин с минуту разглядывал свои чуть блестящие «пёрышки», испытывая что-то среднее между гордостью и испугом, затем сунул полупустой баллон обратно на полку в боковинку трельяжа и собирался уже закрыть ее, но, задержавшись на мгновение, вытащил из кучки маминых вещей потертый старый крестик на серебряной цепочке, и, после некоторого раздумья водрузил его себе на шею, провозившись минуту с нежелающим застёгиваться замочком. Ленин никогда раньше крестик не носил, он и в церкви-то ни разу не был, так что это было второе неожиданное решение, которое он принял в этот день.
Ленин не слышал звона ключей в прихожей и стука открываемой двери, когда отец вернулся домой. С момента опустошения флакона прошло примерно десять минут. За это время Ленин успел врубить на полную катушку «Вегу» в своей комнате, приглашая жильцов соседских квартир насладиться творчеством сибирских панков. Отец, услышавший рёв гитар ещё на лестничной клетке, лишь вздохнул, привычным движением кинул ключи на столик и отправился на кухню выкладывать покупки. Вот и спички, которые спросонья искал сын, яйца, ветчина, еще какие-то приобретения, которые в последнее время отец стал осторожно позволять, как будто не до конца веря в то, что может разориться на подобные «деликатесы».
Илья Николаевич давно уже испытывал потребность поговорить с сыном, рассказать ему о произошедших в своей жизни изменениях. Как небезосновательно казалось отцу, Володя совершенно не был в курсе того, чем в последнее время занимается его родитель. Возможно, полагал отец, у Володи тоже есть что-то, чем надо поделиться. В конце концов, у того вроде бы экзамены на носу, а там, глядишь, и поступление в университет… «Надо будет ему, сказать что-то такое, вроде… Володенька, ты у меня уже не маленький, тебе пора решать, куда ты направишь свои стопы… нет, это ерунда, так раньше говорили. Лучше так: Владимир, нам надо обсудить, каким ты видишь своё будущее». Воскресное утро – прекрасный повод для семейного завтрака и непринужденного разговора, но как тут поговоришь, когда из комнаты Ленина так орет, что кружки на столе звенят?
Почувствовав появление отца по чуть заметному шевелению, которое обозначилось в доме, не выключив кассету, а только слегка подкрутив ручку громкости, Володя отправился на кухню в надежде перекусить чем-нибудь  горячим. Отца он застал за приготовлением каши, задумчиво помешивающим беловатую, лопающуюся пузырями  жижу. Взгляды отца и сына встретились. Миролюбивое настроение Ильи Николаевича немедленно изменилось на обычное.
- Вовка… Это что за хрень у тебя на голове?
- Это, типа, ирокез.
- Ты индеец, что ли? И что у тебя там орет опять?
- Это музыка.
- Какая еще музыка? Вой один. Сделай хотя бы потише. 
- Папа, ты чего ко мне привязался?
- Я? Привязался?! Ты…
Вот и потерялись куда-то так долго придумывамые фразы, взамен полезло что-то совсем другое.
- Ты вообще, куда собираешься поступать?
- Никуда не собираюсь.
- Посмотри, на Колю своего, например…
- … Он не мой…
- … В политех идет…
- Пусть идет, куда хочет.
- Или Алиса эта твоя.
- Какая еще Алиса?
- В медицинский поступает.
- Ну и что?
- Вовка! Что значит, ну и что?! В конце концов, и ты можешь куда-нибудь поступить.
- Могу. В военное училище.
- Это ещё почему?
- Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона.
- Ну ты загнул тоже, в военное училище. Хотя бы в пед.
- Точно: ума нет, иди в пед.
- Вова, ты пойми, от того, какой ты сейчас сделаешь выбор, зависит вся твоя будущая жизнь.
- Угу.
- В бизнес можно пойти. Щас все идут.
- Ты почему не идешь?
- Я… может быть… тоже иду, хотя мне, наверное, поздновато уже.
- А мне еще рано.
- То тебе не то, это тебе не это. Служить пойдешь?
- Нет.
- Вот объясни мне, Вова, чего ты хочешь?
- Я?
- Ты!
- Просто жить. Немного простой жизни никому не повредит.
Подобные диалоги в последнее время случались всё чаще, иногда прерываясь на перекур и возобновляясь после перерыва с новой силой. Заканчивались они так же внезапно, как и начинались, не приводя ни к чему. Во время перекуров отец обычно уходил на кухню, смоля сигарету за сигаретой и зачем-то повторяя только что сказанные фразы, словно разгоняя себя перед новым раундом спора. Так же и в этот раз. Разошлись, каждый в свой угол, словно боксеры. Сидя на продавленном диване напротив «Веги», сквозь «вой», льющийся с пленки, Ленин периодически слышал плевки отцовских фраз: «Привязался!.. Попробовал бы я так своему отцу сказать!.. Да у меня давно бы жопа была, как у гамадрила красная от ремня!.. Жить он хочет!.. Как будто я ему не даю!»
Отец Ленина был неплохим человеком. Не пил, в молодости коллекционировал пластинки, играл в баскетбол. При коммунистах жил, как все: ходил на работу, работал, приходил с работы, смотрел «Футбольное обозрение» по понедельникам и кубок УЕФА по средам, водил сына на каток, собирал домашнюю библиотеку, упор делая на фантастику.
Тяжелый удар, нанесенный внезапной смертью жены, буквально за полгода «сгоревшей» от онкологии, подкосил его, но не настолько, чтобы направить жизнь код откос. Ему, передовику производства, незадолго до трагической кончины супруги, выделили квартиру в новом районе, но новоселье встречали они уже с сыном вдвоем.
С женщинами у него уже потом не складывалось, за исключением отношений с Ольгой Николаевной Титоренко, учительницы литературы (Ульянов-старший определенно западал на училок), появившейся в жизни Ильи Николаевича через пару лет после смерти жены. Эта кудрявая, хрупкая, вечно меняющая цвет волос, так что Илья Николаевич и не знал точно, блондинка она или брюнетка, хохотливая женщина, с которой Ульянов пытался около полугода жить вместе, то пропадала, казалось, навсегда, то появлялась вновь. Во время неудачной попытки совместного проживания «тетя Оля» сыну категорически не понравилась, что он всячески подчеркивал ужимками и колкостями, да и сам Илья Николаевич за свою подругу тогда не очень-то и держался – есть и есть, ушла и ушла. Так в общем незаметно, она и растворилась в неизвестном направлении, но три года спустя судьба подбросила им случайную встречу в универмаге, где оба стояли в очереди: он за новогодними хлопушками, хотя на дворе был сентябрь, она по-женски за колготками. Выяснилось, что она теперь молодая мама, чуть было на выскочившая замуж, вот теперь бегает «то на работу, то в ясли, так что если бы не бабушка, то вообще хоть стреляйся…, а ты?» А он ничего особенного про себя рассказать не мог, подвигов никаких не совершал, жаловаться не хотелось. В этот раз новые-старые любовники решили не обременять себя и детей ненужными сценами совместной жизни и договорились «для здоровья» встречаться на квартире у Олиной подруги, которой в качестве платы за предоставление помещения Илья Николаевич отремонтировал телевизор.
Здоровье они поправляли с разной регулярностью, то раз в неделю, то раз в месяц, то вообще не виделись по полгода, очевидно, в те периоды, когда Ольга пыталась завести отношения посерьезнее. Когда же в очередной раз у нее «там» срывалось, Ольга сначала звонила Илье Николаевичу, выяснить, не остыла ли вконец искра пламени его желания, а потом подруге, договориться насчет квартиры. Старенький, но цветной подругин «Фотон» ломался регулярно, так что обычно сразу после соития голый Илья Николаевич располагался на полу, изучая схему устройства электроприборов, водил пальцем по паутине полосок и значков, обозначающих транзисторы и сопротивления, заглядывал в ТВ-нутро со стороны вечно снятой задней панели, бубнил про «трубку», поправлял плохо разгорающиеся лампы, пока завернутая в простыню Ольга, глядя на экран, восклицала вослед его манипуляциям: «Вот лучше теперь! Нет, опять погасло». Мигающая «трубка» показывала любимые населением позднего СССР виды развлечений: то Съезд  народных депутатов, то аэробику.
О возобновившихся отношениях отца и «тети Оли» Ленин, конечно, знал. Случайные фразы, обрывки телефонных разговоров, какие-то полунамеки, периодическое отсутствие отца дома по вечерам – этого было достаточно, чтобы мальчик  всё себе уяснил. Подростком Ленин воспринимал связь «взрослых» куда более лояльно, чем ребёнком. В 14 лет Ленин вполне бы спокойно отнесся к переезду папиной пассии к ним на квартиру, а в 16 он уже просто не понимал, почему они все никак не съедутся, однако у его родителя на сей счет были свои мысли. Илья Николаевич не собирался обзаводиться женой, он привык к одиночеству и слишком комфортно себя чувствовал в нём, чтобы променять полутёмные вечера с музыкой, телевизором и сыном на совсем уж совместную жизнь с любимой женщиной.
Про Ольгу он, кстати, кое-чего не знал. Как не знал он и кое-чего о своём сыне.
Примерно за два года до описываемых нами событий Ленин впервые позвонил Ольге, набрав номер, вписанный отцом на форзац городского телефонного справочника. «Тетя Оля» звонку «сыночка» нисколько удивилась, даже немного обрадовалась, позвав в конце разговора Володю к себе с Машкой на чай. Так и встречались все втихомолку: отец с Ольгой на квартире у подруги поправляли здоровье, а Ленин с «тетей Олей» и ее дочерью у них дома вели разговоры.
В принципе незлобивый, хотя и плюющийся порой озорными словцами, Илья Николаевич глотал на кухне сигаретный дым, раздумывая о том, как, не теряя чувства отцовского достоинства, помириться с сыном; Ленин в это же время, разрисовывая карандашом картонный вкладыш кассеты, мечтал о плеере и слушал возмущенные крики оглохшего от громкой музыки попугая.
Ленин очень любил музыку. Ту музыку, которую он любил, нельзя было назвать популярной, она почти не звучала по радио, ее приходилось доставать, переписывая кассеты у знакомых. Можно было, конечно, купить на рынке, но у Ленина было туго с карманными деньгами.
Ленин очень любил путешествия, правда давно уже никуда не выезжал. Безвылазно сидевший в городе уже несколько лет Ленин путешествовал в своём воображении с помощью карты, точнее, Атласа автомобильных дорог России, которым отец обзавёлся вместе с недавно приобретённой Ладой-восьмёркой.
Еще Ленин очень любил рисовать. Мало что удавалось ему так хорошо. Несколько неприметных движений рукой и таинственные узоры покрывали любую пустую поверхность от листков в блокноте до заношенных джинсов. Ленин переплетал линии, буквы, подсмотренные в журналах аббревиатуры, но мелькали в его художествах еще и смутные женские очертания. Такие же смутные, как воспоминания о маме, в которых ярко-жёлтые всполохи счастья детских лет мешались с чёрной суетой последних дней.
Вон её фотография висит меж постеров, выдранных из «Ровесника»: улыбающаяся молодая женщина в легком платьице, чёрно-белая заплатка на разноцветном ковре из лиц волосатых нетрезвых мужчин. Позади мамы море. Это в Сочи было. Она уже тогда болела, но не вполне отдавала себе отчёт, насколько тяжело. По приезде в родной город сразу слегла. Отец, разрывавшийся между больницей и работой, отвез маленького Ленина, сжимавшего свёрток гладиолусов, на линейку, где и оставил в ожидании первого звонка. Домой Володя возвращался сам, радуясь приятно подпрыгивающему за спиной портфелю и теплому солнышку. Через пару месяцев отец забрал жену домой умирать после безрезультатного лечения в больнице. Володя тогда искренне, по-детски удивился, увидев огромный, красного цвета нарост на шее мамы. «Словно вторая голова выросла», - подумалось. «Чего пялишься», - рявкнул тогда отец, а мама посмотрела на Володю и заплакала. Это вроде на Седьмое Ноября было, мама ещё пыталась им что-то праздничное приготовить. До Нового года они ещё как-то дотянули втроём, а на двадцать третье февраля уже остались с отцом в сугубо мужской компании.
С кухни опять стали доноситься звуки – отец возится. «Значит, скоро опять начнётся», - подумал Володя и взглянул на собственноручно раскрашенный школьный рюкзак.
Можно ли сказать, что в этот-то момент он и решил отправиться в Великое Путешествие? Нет, скорее всего, просто возникло желание выйти на какое-то время из квартиры, чтобы прогуляться. Ведь это так просто: одел ботинки и вышел. Можно на рынок смотаться, кассеты посмотреть, книги, можно к кому-нибудь зайти,  в конце концов, можно просто на Волгу рвануть, почему нет? А если в электричку сесть и доехать до Казани? Эх, солнце-то какое сегодня!
Не заглядывая далеко вперёд, не терзаясь и не раздумывая, Ленин натянул на себя любимые джинсы, придвинул рюкзак, вытряхнул из него разную дребедень, непременно остающуюся после долгого употребления: бумажки, линейки, ручки… Взамен сунул в рюкзак свой любимый альбом для рисования, набор карандашей, томик «Философских тетрадей», несколько кассет, Атлас автомобильных дорог, читательский билет местной библиотеки и паспорт.
- Ты куда собрался в таком виде? – голос отца был скорее усталым, чем интересующимся.
- Пап, я ненадолго. Прогуляюсь, - ответил Ленин и ушёл навсегда.

Ленин идёт неизвестно куда
Теплый летний день встретил Ленина на улице. Сначала Володя шагал куда-то, словно по инерции, в привычном ногам направлении, не то к школе, не то к магазину, потом резко остановился, по удивленным взглядам прохожих, сообразив, что производит неизгладимое впечатление своей прической в стиле ежика-воробья. Ленин некоторое время стоял на месте посреди тротуара, обтекаемый волнами пешеходов. Он просто не знал, куда ему идти. Куда идут люди, когда выходят из дома с неясными намерениями? Может быть, к друзьям? За свою недолгую жизнь друзьями Ленин как-то не особо разжился, с одноклассниками общался мало; раньше, где-то до восьмого класса его, нелюдимого, «колючего» пытались дразнить, глупо, бесхитростно, в основном намекая на «фамильное» сходство с отцом русской революции. Когда одноклассники поняли, что дразнилки на Ленина не действуют, от него отстали. Вокруг Володи образовалась приятная ему, бесчеловечная пустота, которую изредка заполняли двое-трое знакомых. Одним из немногих учеников, с которыми Володя поддерживал отношения, был его сосед по парте – Коля Мнимов, строгий интеллектуал в белой рубашке и хорошо выглаженных брюках. С ним Ленин, по крайней мере, мог поговорить на интересующие обоих темы, не получая в ответных репликах презрительного шипения. Коля, в отличие от прочих одноклассников, разбирался в хорошей музыке, то есть в той музыке, которую Ленин считал хорошей. Они даже бывало спорили по поводу того, кто из какой группы куда ушел, какой был первоначальный состав у каких-нибудь «Ярдбердз», в обоснование своих позиций ребята даже таскали из дома журналы и конверты от пластинок. Но кроме как о том, что, условный Джон Смит ушел в 1972-м из условных «Пэппер Дэтс», начав сольную карьеру, но в 80-м вернулся, в то время как без него было записано три диска, с Колей и поговорить-то было не о чем. Умный, даже очень умный, Коля знал слишком много, чтобы можно было длительное время поддерживать с ним беседу, не испытывая комплекса неполноценности. Ко всему прочему, Мнимов был обладателем вообще-то замечательной, но крайне раздражавшей Ленина, черты: Коля всё заранее планировал, более того - почти что обладал даром предвидения, по крайней мере, всего, что должно было произойти в его жизни. Знал, в какой вуз поступит, когда получит диплом, где пройдёт практику и куда пойдёт работать. Возможно, Коля мог бы с большой долей достоверности предсказать дату своей свадьбы и рождения детей… Ленин же дальше сегодняшнего дня не заглядывал. Ему и сегодняшний-то день был неведом. А еще эта костюмная броня, которой Мнимов отгораживался от пёстрых школьных разночинцев! Ленин, месяцами бродивший в одном и том же свитере поверх потертых брюк, терпеть не мог Колиных галстуков. Одно, впрочем, обстоятельство перевешивало весь негатив: именно этот занудный умник как-то подарил Ленину кассету с музыкой, которая..., впрочем, об этом чуть позже.
Кроме Коли и еще пары более-менее адекватных одноклассников-юношей, с которыми Ленин поддерживал отношения, в круге его общения, разумеется, была ещё Аня Чечеткина, которую отец, перепутав, назвал Алисой. С этой невысокой длинноволосой девушке с грустными глазами, современным нарядам предпочитавшей длинные в пол юбки, таскавшей с собой в рюкзачке собственноручно сделанных кукол, Ленин проводил времени больше, чем с кем-либо ещё, не беря в расчёт попугая. При этом язык не поворачивается сказать: «она была его девушкой». Романтическая составляющая в их отношениях длительное время стремилась к нулю. Два школьных чудака обычно бродили по паркам, катались на трамваях и маршрутках, уезжая даже на другой берег в Заволжский район, толкались на рынках, рылись в старом барахле в секонд-хендах. Он ей рассказывал о своих кассетах и пластинках, она – о магических способностях тряпичных кукол. Девушку в своей подруге он разглядел лишь прошлой осенью, а не разглядеть было трудно, в свои семнадцать Аня являлась, если не красавицей, то, по крайней мере, обладательницей очень милой внешности, которую элегантно подчеркивали два изрядно выпирающих из-под блузки шарика. Но то ли неопытность в амурных делах давала себя знать, то ли время подходящее ещё не наступило, в общем, дальше совместных прогулок дело у Ленина с Аней не шло, да и прогулки с нынешней весны почти прекратились. Ситуация осложнялась тем, что между друзьями стали проявляться идеологические разногласия: Ленин в последние несколько месяцев всё более отдалялся от правильности, а в поведении девочки, наоборот, обозначился явный крен в нормальность. Анька активно вступала в контакт с внешним миром, завела себе ограниченный контингент подруг, а теперь активно готовилась к экзаменам, почти совершенно перестав общаться с Володей.
«Теперь, значит, в медицинский поступает, - вспомнил Ленин слова отца, – интересно, на какой факультет? Будет, наверное, лечить заговорами и приложением своих кукол к больному месту».
 Ноги снова пришли в движение, расшифровав размышления должным образом. Через несколько минут перед глазами Ленина показалась знакомая дверь Аниного подъезда. Три этажа вверх. Одноклассница открыла дверь, глядя на Ленина заспанными усталыми глазами сквозь растрепанные волосы. Эти самые волосы, длинные, чудесно пахнущие, прилипающие непослушными прядями к старому, облезлому, не очень плотно запахнутому халатику, делали Аню совершенно неотразимой.
- Ленин, ты чё приперся? Это что у тебя на голове?!
- Привет. Гуляю. Пустишь?
- Ух ты! Ленин, ты крутой! А давно ты это себе поставил? Дай потрогать!
- Полчаса назад. Потрогай.
- Причесон – обалдеть.
- Ты меня пустишь или нет?
- Заходь.
В квартире они были одни, это Ленин сразу понял по тишине и Аниному халату, понял и почему-то обрадовался.
- Родители на дачу уехали, - подтвердила Аня, но тут же и предупредила – в любом случае мне надо матем учить. Слышь, а ты как это сделал?
Аня пальцем указала на Ленинскую голову.
- Лаком начесал.
Семья Ани жила в относительно новой «панельке» на девятом этаже. Высота особенно чувствовалась из-за света, струящегося в окна. Ленинская квартира, расположенная на первом этаже, лежащая у подножия тополей и каких-то неясного происхождения колючих кустарников, была вечно затемненной. Ленину это, впрочем, даже нравилось, он редко когда зажигал «большой» свет, предпочитая настольную лампу. Здесь всё было не так. Комната, в которой расположились ребята, была залита летним солнцем.
Ленин сел на весьма желтый, покрытый коричневым пледом диван в глубине комнаты, Анька расположилась напротив в кресле, прикрывая собой поток солнечного света. Ленин смотрел на Аньку неотрывно, можно сказать – пялился, чуть только прикрывал глаза, прищуриваясь, когда девушка немного двигалась в сторону и открывала путь фотонам.
Оба сначала молчали, он нервно положил ногу на ногу, она игриво перекинув прядь волос с груди на спину.
- Анька?
- У?
- Ты знаешь, я, возможно, из дома ушел.
- Чего-о?
- Да.
- Что значит, «возможно»? Так из дома не уходят. Из дома надо уходить решительно, а ты – «возможно»! Это несерьезно. Побродишь и вернешься.
- Это серьезно.
Сказал и потом уже понял, что сказал. На мгновение передумал, но потом снова сам с собой согласился. «Решительно!»
Ленин обратил внимание на несколько тонких светлых волосков на Анькиных щиколотках. Анька, в свою очередь, с изрядной долей восхищения смотрела на его прическу, надо сказать, постепенно увядающую.
- Анька.
- А?
- А ты уже с кем-нибудь целовалась?
- Нет, - после некоторого колебания ответила Аня и попыталась чуть лучше запахнуться полами халата, - Хотя… Было кое-что, но не совсем то. А чего это ты?
«Чего это он?»
«Чего это я?»
- Ну… Просто мы ведь давно друг друга знаем…
- Ленин, ты сдурел? Ты в курсе, что у нас завтра экзамен по математике?
- Я не пойду.
- Он совмещенный с политехом. Если хорошо сдашь, то поступишь!
- Тебе-то чего? Ты ж в мед идешь.
- Откуда знаешь?
- Мне папа сказал, - Ленин сделал продолжительную паузу, - Анька, так как насчет ..?
- Ленин, ты извини, но это так не делается. Во-первых, мы даже не встречаемся, а периодические таскания туда-сюда, - это не то, понимаешь? А по-человечески надо бы в кино сходить, в кафе, то-сё, потом… в общем, это долго объяснять.
- В кино мы с тобой ходили, в кафе тоже, насчет туда-сюда и то-сё не знаю.
- Вот видишь! Во-вторых, завтра экзамен! Готовиться надо. Один шаг до окончания обучения, а ты приходишь и заявляешь: «давай целоваться»! Ты нормальный, вообще?
- Я не так сказал. Знаешь, Анька, ты одна у нас в классе нормальная девчонка, а все остальные – гопницы да зануды. Я ляпнул не так, как надо, ты извини. Просто, все вокруг только и твердят, что про то, как кто с кем переспал.
Про себя Ленин подумал, что вот Андрюха Фадеев недавно как бы по секрету, но весьма назойливо, рассказывал, что позвал к себе Наташку Кобелеву, а потом, типа, уговорил её сыграть в дурака на раздевание, она вроде бы выкобенивалась поначалу, но потом согласилась, ну и проигрывала всё время, пока до трусов не дошли, а дальше – ни в какую, Андрюха и так, и эдак, а она «не сниму и всё!», пришлось ему на хитрость идти, позвал вместе принять ванну, а в ванной-то всё намокло, короче говоря, трусы стали просвечивать, волоски были видны, всё такое, правда она ему себя трогать почти не давала, заставила его еще магнитофон притащить, посидели немного в воде, пены нагнали, замерзли, потому что вода еле тёплая шла, да и разошлись; главное: под конец, Наташка трусы-то сняла, потому что они были мокрые, но Андрюхе сказала отвернуться, выжала их и забрала с собой, так и ушла – в чулках и с мокрыми трусами в рюкзаке.
- Да врут они все! – прервала Анька размышления Ленина об эротических приключениях одноклассников.
- Мы с тобой, конечно, немного не они, но все равно ведь не какие-нибудь там … пуритане.
- Кто? Ленин, ты откуда слова-то такие знаешь?
- Читал.
- Ты читать умеешь?
Анька засмеялась вполне добродушно, но Ленину всё равно стало обидно.
- Анька? Смеяться над человеком неприлично.
Они снова замолчали.
- Ленин?
- У?
- Тебе восемнадцать уже есть?
- Через месяц будет, а что?
- Да я про выборы думаю. Ну, там: «голосуй или ты проиграешь, подумай, что ты выбираешь».
- О чём ты? Анька, что с тобой? Выборы, экзамены совмещённые… Ты раньше другая была, кукол шила.
- Ленин, какие куклы? Я уже два месяца только и делаю, что учебники читаю.
- А может, ты со мной?
- Что, с тобой?
- Уедешь. Давай уйдём из зоопарка вместе.
Аня с тоской смотрела в сторону. Взаимное непонимание между молодыми людьми достигло максимального уровня.
- Ладно, пойду я.
Ленин быстро соскочил с дивана и направился к выходу, демонстрируя весьма обиженную физиономию.
- Подожди!
Анька убежала к себе в комнату, мелькая голыми ногами, и вернулась назад с игрушкой, которую немного робко протянула Ленину. Напоследок они ещё раз столкнулись взглядами и долго, словно предчувствуя расставание, смотрели друг на друга.
«Прикольный он», - подумала Анька, закрывая за Лениным дверь. Потом заскочила в родительскую спальню, предварительно на ходу скинув с себя халат. В зеркале показалась отражение нагой крутобёдрой темноволосой девушки, которая стояла чуть повернувшись боком, прикрывая приподнятой правой ногой пушок на лобке. Словно героиня романа середины 19 века, Анька медленно опустила ногу, подошла к зеркалу поближе, томно глядя самой себе в глаза, затем чуть обхватила руками  груди, немного сжав и приподняв их, и по-тигриному сама себе прищурилась.
«Надо же, Ленин и целоваться лезет.... Наташка Кобелева рассказывала, что на днях к Андрюхе Фадееву заходила, по-простому так зашла, без всяких мыслей, но в чулках. Экзамены там обсудить, учебники полистать. А потом вроде как он ей предложил на раздевание играть. Ну, чего бы не сыграть, тем более, что на нём-то из всей одежды футболка и шорты, а у нее раз чулок, два чулок, крестик, лифчик, и всё такое, но в итоге, проиграла-то она, конечно. А потом позвала его с собой принять ванну. Включили красивую музыку, размазывали друг по другу гель, целовались. И всё так романтично было, красиво. Она говорит, что даже трусы под конец сняла, а Андрюхе смотреть запретила, но так, игриво. Ему бы дурачку не слушаться, а он испугался, так и простоял с закрытыми глазами, пока она переодевалась. Я бы с Лениным тоже может быть сыграла в карты, хотя у меня вообще один только халат».
Анька, вздрогнула, словно сбрасывая с себя сон, тряхнула головой, как кошка, и все так же голая с тяжёлыми грудями в ладонях быстро-быстро побежала к окну, чтобы успеть посмотреть, как Ленин идет по улице. Вот он показался со своей смешной прической, немного сутулый, классный такой.
 
Ленин идет по Ульяновску
На выходе из прохладного, полного летающих тополиных пушинок подъезда, Ленина снова ждало жаркое лето. Футболка сразу же прилипал к телу, а острые «пёрышки» волос стали один за другим опадать.
Анька. Зачем он ей сказал, что ушёл из дома? Что значит: уйти из дома? Какие-то рисуются картинки из детских приключенческих книжек: пыльные равнины, прерии, пустыни, моря, соленые брызги, корсары… Только он сейчас не в книжке, а в Ульяновске. Реальность представляла собой заплёванный асфальт, в трещинках которого уютно располагались жёлтые фильтры недокуренных сигарет.
«Экзамен сдай, чтобы отец отстал»
«Я же решительно решил»
«В одних джинсах и футболке. Так из дому не уходят»
«А паспорт зачем взял?»
Ноги опять куда-то шли сами по себе мимо трамвайной остановки – милого полуразвалившегося сооружения, раскрашенного непристойностями, на фоне которых под одобрительное молчание улыбающейся старушки ругались муж с женой.
«Надо присесть-подумать»
У каждого из нас есть места, обладающие неясного происхождения магнетизмом, места, в которые хочется возвращаться снова и снова. Также и с Володей. Несколько точек на карте города притягивали его. Он любил бывать в одном неприметном месте недалеко от Ленинского мемориала, на высоком берегу Волги, чуть в стороне от маршрутов, по которым движется основная масса туристов и прочих, праздно шатающихся. Здесь можно было летом валяться на траве, глядя на заброшенные сваи недостроенного моста, молчать и чувствовать одиночество. Здесь хорошо вспоминалось, как раньше, когда был Ленин маленьким, они с отцом также молча сидели по вечерам в тишине и полумраке квартиры, слушая винилы, купленные Ильей Николаевичем на рынке у барыг, сидели не двигаясь, пока шваркающий звук из динамиков не предупреждал, что пора перевернуть диск. До Волжского берега, однако, было далеко, а присесть-подумать требовалось срочно. Для этой цели лучше подходила еще одна «магнетическая» точка на карте - библиотека. Ленин-1, находясь в эмиграции, также, помнится, неровно дышал к библиотечным залам, но то были несколько другие залы: роскошный овал Британского музея в Лондоне, строгий квадрат Цюрихской кантональной библиотеки в Швейцарии. Запросы Ленина-2 были куда скромнее. Любимая библиотека Володи-младшего располагалась слегка на отшибе (в российских провинциальных городах всё, конечно, или в центре, или слегка на отшибе), в небольшом двухэтажном здании, зажатом между двумя высотками и  перекрестком трамвайных путей. Рядом проходило шумное шоссе, по которому все время шелестели машины, но внутри помещения всегда была особенная, библиотечная тишина, которая так нравилась нашему юному другу. 
Ленин-2, в отличие от своего революционного однофамильца, читал мало, его с трудом хватало на то, чтобы домучить сборник из школьной программы по литературе. Это увлечение библиотекой, как ни странно, не было увлечением книгами. Наслаждался Володя-младший чем-то другим: особым запахом, тишиной и прохладой читального зала, почти полным отсутствием людей. Начало «библиотечного романа» было положено в 10-м классе, за полтора года до наших событий. Ленин тогда пришел в библиотеку по необходимости, разыскивая нужные книжки для подготовки к школьной конференции по истории. В тот первый свой поход в городскую библиотеку он обратил внимание на стеллаж, полностью отданный под пухлые томики с одинаковыми темно-синими обложками, - так выглядит знакомое каждому советскому человеку 55-томное собрание сочинений Владимира Ильича, выставленное, как было принято, на всеобщее обозрение в главном читальном зале. Володя вытащил один из томов и с хрустом пролистал. Видно было, что классик марксизма-ленинизма не пользовался особой популярностью, книга была, хоть и «пожилая», но не потрепанная, многие листы явно хранили  бумажную девственность, конфузясь от прикосновений, они слипались и не хотели раздвигаться. В тексте, который наугад начал читать Ленин, как только надломил том, оратор надрывно повествовал про французские консервы, почему-то никак не ввозившиеся в страну Советов из Европы. Что-то, по словам автора, всё время мешало путешествию консервов, впрочем, ровно до тех пор, пока в дело не вмешался он сам и разрулил всё, как надо. Володя на несколько минут уткнулся в чтение, стоя около «этажерки» с собранием сочинений и перелистывая страницы. Не все понял, точнее, вообще ни фига не понял, но магия, исходящая из этих то нарочито коротких, то заумно длинных, полных непонятных сокращений, фраз, не отпускала. Так и стоял, листая, закончив историю с консервами, перейдя на письма, послания. Удивил слог, далекий и непривычный, но при этом откуда-то уже знакомый. Со страниц наружу рвался энергичный, жесткий, не терпящий возражений монолог.
- Молодой человек, вы цитату ищете?
Голос библиотекаря Лидии Степановны застал Володю врасплох, так что он даже вздрогнул и зачем-то по-воровски стал пытаться поставить томик обратно в строй, но запутался в нумерации и воткнул книгу не туда.
- Если что-то конкретное хотите найти, то обращайтесь, - вежливо предложила Лидия Степановна, вынула том и переставила в нужное место.
Из последовавшего затем разговора Ленин узнал, что раньше, в советские годы, библиотекари оказывали посетителям такую услугу – поиск нужной цитаты из произведений Владимира Ильича. В те времена во все без исключения научные работы, к какой бы области знаний они не относились, будь то искусственное оплодотворение коров или кибернетические построения в автомобильной промышленности, автору просто необходимо было обязательно втиснуть строчку из Ленина, желательно в самое начало текста. Ленин, как выяснилось вскоре после его смерти, проявлял удивительную осведомленность вообще обо всем, всё гениально предвидел, всё предчувствовал. «В последнее время, правда, - не то жаловалась, не то облегченно вздыхала Лидия Степановна, - это уже никому не надо. Вы – первый, кто подошел к собранию сочинений за целый год.» Воспоминание о хрустящем томике с мягкой явно дорогой полиграфией надолго засело в душу молодого человека. Появилась как будто даже  жалость, что ли, к человеку, написавшему целых 55 томов, которые были теперь никому не нужны. А кроме жалости - интерес. Ленину-2, с детства испытывавшего не самые тёплые чувства к своему знаменитому «двойнику» из-за насмешек и дразнилок глупых одноклассников, вдруг одолело желание узнать что-то о жизни Ленина-1. Володя посещал библиотеку с завидной регулярностью, по поводу и без повода, в будни и выходные. Конечно, порой брал книги, которые требовались по учёбе, но всё больше таскал томики из синего собрания сочинений в читальном зале. 
Итак, решено. В библиотеку! В трамвай Володя вошёл вслед за помирившимися супругами, бабушка, слегка расстроенная тем, что их ссора прекратилась, осталась. Одну остановку Ленин проехал без происшествий, но дальше произошло нечто, заставившее Володю срочно пересмотреть свои планы. В переднюю дверь вошли контролёры, подло заскочив внутрь в тот момент, когда дверь уже начала закрываться. Опытный безбилетник Ленин, впрочем, умудрился за какое-то мгновение не только увидеть боковым зрением врагов, но и выскочить из трамвая, буквально продравшись наружу. Двух широкоплечих громил с лицами нашкодивших милиционеров Ленин прекрасно знал, они его уже как-то ловили его, чтобы держать потом в ожидании «выкупа» вместе с еще несколькими безбилетниками в специальном «автобусе мучений» на конечной остановке.
На улице всё так же летал тополиный пух, а ещё болело ушибленное дверью трамвая плечо. В библиотеку после этого происшествия идти расхотелось. Еще пару минут Ленин назад представлял себе, как сядет за привычный свой стол рядом с этажеркой, а сейчас уже, как отрезало, - нет и всё тут. Так всегда, когда в голове нет продуманного плана, а с планами у Ленина всегда было не очень.
В Ленинский музей может быть рвануть? Володя представил сто раз виденное квадратное здание мемориала, в котором он, как и любой житель Ульяновска неоднократно бывал. Живо представил все хранимые в музее экспонаты, до смерти надоевшие и унылые своей стопроцентной советскостью. Единственное, возле чего Володя раньше мог стоять подолгу – это «рубиновый СССР», огромная карта Родины, с лампочками внутри, загорающимися в порядке, отражающем «победоносное движение Советской власти». А еще эта чудесная рубиновая страна через некоторое время после включения начинала говорить голосом Владимира Ильича, странным, почти не картавящим, но немного как будто заикающимся и, вообще, не похожим на «настоящий» Ленинский, киношный голос.

Гопники и неформалы
Киношный голос… Точнее, голоса. Сколько их было, гениально воплотивших на экране образ? Щукин, Ульянов, Смоктуновский… Под бронебойным дождём ненужных воспоминаний прохудились наши крыши и едут-едут в неизвестном направлении. Куда деть эти ненужные воспоминания, злой тоской режущие повзрослевшие души? В какой отсек памяти сложить полузабытые образы? В какую кучу сгрести все эти похабные речёвки, крови-цвета-одного галстуки, удушливо занудные фильмы и многотомные пустоты? Прибрать бы куда-нибудь в уголочек, чтобы не мозолили глаза, чтобы не закрывали всего того, другого, настоящего, вроде нашей дружбы, маминых добрых глаз или мяча, влетающего в составленные из школьных портфелей ворота.
Мяч пролетел совсем рядом от Ленина, и ребята с шумом и криками бросились спасать его от прожорливых автомобилей. Счастливые младшеклассники радовались лету и каникулам. Ленин свернул во двор, проглотил носом пару белых тополиных пушинок и закашлялся, вспомнил о некормленном с утра Пирате. И еще почувствовал недобрые взгляды Чужих – подростков, сидящих на корточках около подъезда пятиэтажки.
«Гопники», - подумал Ленин.
«Неформал», - подумали гопники.
Пока молодые люди разглядывают друг друга, представляется уместным уточнить, что автор и его герои понимают под словами «гопник» и «неформал», благо слова эти еще неоднократно появятся в тексте нашего произведения. Автор при этом вовсе не претендует на академичность представляемого материала, скажем так, здесь представлена упрощенная, но годная для использования концепция.
Этимология слова «гопник» восходит, по разным данным, не то к дореволюционным Государственным Обществам Призора, не то к советским  Государственным Общежитиям Пролетариата. Высказывается также мысль, что слово это производно от глагола «гопать», то есть грабить, нападать на прохожих с целью грабежа. Хотя гопничество как социальное явление появилось еще в Советские годы (если не ранее того), но пышно расцвело, достигло своего апогея к концу 20 века. Узнаваемый образ «гопника» из 1990-х годов: короткая прическа, спортивная одежда, сидение на корточках, употребление пива, невнятная речь, склонность сбиваться в стаю. Толпы молодых людей, сидящих на «кортах», в возрасте от 14 до 30 с неизменной сигаретой в углу рта и бутылкой «пиваса» в руке заполонили загаженные подъезды хрущёвок и все подходы к ним. Свобода, о которой так мечтали лучшие умы России в годы перестройки, подарила народу право быть гопниками.
Впрочем, та же свобода, мать ищущих и мачеха слабовольных, расплодила, пусть и не в тех же масштабах, совершенно других людей – «неформалов». Это слово берёт своё происхождение от жуткого советского фразеологизма: «неформальное объединение молодежи», которым именовались все сколько-нибудь не похожие на «простого советского человека» люди. Строго говоря, гопники – тоже своего рода неформалы: образ советского человека, смотрящего на нас с картины какого-нибудь Самохвалова, никак не вяжется с «пацанчиком», сплёвывающим сквозь зубы подсолнечную шелуху. Но в молодежном сознании жителей России 1990-х годов гопники и неформалы размежевались напрочь. Обычный типаж неформала: черная футболка с рок-кумиром, длинные волосы, джинсы, рюкзак, серьга в ухе, гитара в руке.
Различались они не только внешне. Неформалы, в отличие от гопников, крайне щепетильно относились к музыке. Музыка, а точнее, - только что выпущенная из подвалов рок-музыка, была для неформалов своего рода религией, гопники же ничего особо не слушали, вполне довольствуясь попсой из радиоприёмника и сборником «Союз». 
Взаимоотношения неформалов и гопников чем-то напоминали военные действия. Часть городов, прежде всего крупные города, были заняты отрядами неформалов, ну а глубинка почти без боя сдалась ордам гопников, жадно кружившим вокруг единичных невзятых «нефорских» бастионов. Ленину не повезло с местом жительства: наш герой обитал в Ульяновске – одной из гопнических столиц России. 
Покончив, наконец, с филолого-историческим исследованием, вернемся к повествованию. Итак, Ленин остановился в опасной близости от своих потенциальных врагов. Внутренний голос подсказал Ленину, что сейчас придётся драться. Кулаки сами собой сжались в ожидании «эйтытампацан, естьчёкурить?». Но обошлось без драки, молодые люди остались всё там же, посмеиваясь, но не двигаясь с места, а Ленин пошёл дальше, всё сильнее удаляясь от центра города и, соответственно, углубляясь на вражескую территорию. «Махач» при таких обстоятельствах из потенциального в любой момент мог превратиться в неизбежный.
«А ведь здесь недалеко живет тетя Оля», - внезапно, с какой-то долей отчаяния, подсказал внутренний голос.
До тёти Оли действительно было недалеко, пара дворов напрямик по дорожкам с примятыми одуванчиками. Уставший немного от бессмысленного хождения по родному городу Ленин благоразумно решил согласиться с внутренним голосом.

Ленин у тёти Оли
Дом тети Оли серел на фоне летающих белых пушинок и зелени ив. Кодовый замок преградил Ленину на время проход, но по полированной гладкости выпирающих штырьков с цифрами 3, 7 и 9 нетрудно было догадаться, как проникнуть внутрь. Ленин  раскорячил пальцы и, надавив на клавиши, услышал лязг «собачки» внутри механизма и потянул обклеенную объявлениями дверь на себя. Преодолел пять этажей прохлады, а потом, постояв какое-то время, чтобы отдышаться, нажал на звонок.
- Ой, Володенька!
Тетя Оля встречала сына своего любовника в обтягивающих шортах и хлопчатобумажной футболке с профилями участников «Битлз».
- Здравствуйте, тетя Оля.
В отличие от Аньки, сочной девицы с формами, тетя Оля отличалась мальчишеской худобой: узкие бедра, стиральная доска ребер, почти полное отсутствие груди. А еще веселая озорная улыбка и игривый прищур глаз. В общем, тетя Оля определенно была хороша. «Неплохую кралю папа себе подобрал», - в очередной раз подумал Ленин. Его, впрочем, сильнее всего впечатлила тетеолина футболка.
-  Володенька, заходи! А что это у тебя с головой?
- С головой у меня все в порядке, это прическа такая.
- Если у тебя прическа такая, то и с головой у тебя не все в порядке. У нас тут Засвияжье, а не Манхэттен, к сожалению. И вообще, если собрался начесать себе волосы, то делается это не так. Ты проходи-проходи, присаживайся. Кушать будешь?
Ленин почувствовал себя ужасно голодным, утренний бутерброд давно уже растаял в желудке, а кроме него, он ничего сегодня не ел.
- Буду.
- И куда ты в таком виде собрался?
- Не знаю. Сначала в Аньке зашел.
- Зачем?
- Предложил поцеловаться.
- А она?
- Отказалась.
- Ну и дура, я б не отказалась, - сказала тётя Оля и легким касанием своих длинных пальцев слегка приподняла увядшие Володины «пёрышки».
Затем Ольга ушла на кухню, продолжая периодически подкидывать «племянничку» вопросы, на которые устроившийся в мягком кресле Ленин вяло отвечал. На кухне что-то шкворчало, пахло теплым маслом, видимо, жарилась картошка.
- Тетя Оля, а Машка где?
- К подруге убежала.
Ленин даже рад был, что они с тетей Олей одни, Машка всегда его ревновала к матери, так же, как когда-то он ревновал Ольгу к отцу. Тетя Оля была хорошим собеседником, а Ленин определенно испытывал потребность в разговоре. Что-то ранее совсем неясное, проявлялось постепенно в его голове и требовало обсуждения. Ольга чувствовала ненормальность эмоционального состояния мальчика, понимала, что он пришёл к ней вовсе не за картошечкой с сосисками, хотя еду он уплетал с невероятной быстротой, что льстило хозяйке, а за советом.
- Давай, я тебе прическу-то поправлю, а то у тебя висит уже всё, -  предложила Ольга, когда Ленин наконец насытился.
- Вам не нравится?
- Да почему же? Стильненько! Но, знаешь, не для нашего города. Неровен час забредешь куда-нибудь в Пески в таком виде. Там ведь могут зашибить. Садись сюда, Володя, сделаю из тебя красавчика, - Ольга поставила на середину комнаты стул и предложила его Володе.
- Зачем мне в Пески? Мне бы куда-нибудь подальше, - признался Ленин.
- Подальше? – ловко работая лаком и расческой, поинтересовалась Ольга.
- Тётя Оля, а вам в 17 лет хотелось куда-нибудь уехать? От всего этого.
Ольга закончила делать из Володи подобие рок-звезды 1980-х, села в кресло и, любуясь результатом, попыталась вспомнить свои 17лет. Поступление в политех, Олимпиада, очереди за колбасой. Куда бы она поехала? Помнится, звали её на комсомольскую стройку, но не поехала, а жаль. Как тогда шутили? «Приезжай ко мне на БАМ, я тебе на рельсах дам». Пели ещё: «А я еду, а я еду за деньгами, за туманом едут только дураки». Тётя Оля прикрыла глаза, вспоминая брутального однокурсника Диму Хохлова, уехавшего на стройку с перекидной дорожной сумкой, в которой умещались все его вещи, а вернувшего с БАМа в статусе советского богача, каковым он, правда, оставался недолго – денег хватило лишь на неделю непрерывного кутежа.
- Знаешь, Володя, мир тогда был немного другим, маленьким, сжатым. И жили мы внутри волшебной коробочки с невидимыми стенками. Вроде бы, молодым везде у нас дорога, а на самом-то деле куда ни пойдёшь, чуть только лишний шаг в сторону сделаешь и – бац! носом о заграждение. А потом ходишь с расплющенной физиономией, учишь диамат. Это сейчас ты можешь поехать, куда захочешь, а мы тогда, если и мечтали о чем-то, то не дальше Ялты. В любом случае от всего этого было не убежать.
Ленин задумался на мгновение, а не махнуть ли по стопам поколения предков в Ялту, потом вспомнил, что это сейчас уже другая страна, значит, надо будет проходить через границу, понадобятся какие-то документы, виза или что-то в этом духе,  и отбросил эту идею. Лучше уж в Москву.
- В Москву хочу.
- А с отцом ты говорил?
- Ну-у-у, - протянул Ленин, кисло ухмыльнувшись.
- Что значит «ну»? Да, поговорил или нет, попробуй-ка с ним поговори, с отцом молчаливым моим?
- Скорее второе.
- Ленин, ты, конечно, можешь думать себе, что хочешь, но у твоего отца сейчас непростой период. Понимаешь, эти наши начинания…
- Какие ещё начинания?
- Ты не в курсе, что твой отец открыл мастерскую?
- Отец открыл что?
- Вы друг с другом общаетесь дома или все новости через меня узнаете?
Ленин припомнил, что отец в последние месяцы стал немного другим, подозрительно долго оставался на работе, как-то странно разговаривал и подолгу изучал какие-то документы, которые затем складывал в секретер.
- Тётя Оля, я с вами хотел серьезно поговорить. Как-то так получилось, что мне с вами легче порой, чем с папой. Он у меня, сами знаете, какой, молчит часами, смотрит куда-то вдаль. Не всегда, конечно.
Ленину вспомнился отец, ранним субботним утром вскакивающий с кровати, чтобы прокричать в форточку выбивающему ковер во дворе мужчине: «По голове себе постучи, придурок!» Дальше следовал набор фраз, которые папа перенял на работе у коллег-автослесарей. В эти моменты отец был вполне себе разговорчив.   
- Так вот, тётя Оля…
В идеале Володя в этом момент мог рассказать возлюбленной своего отца про давно и безнадежно доставшую его школу, про напрасно потраченные в ней два последних  года жизни, про тупых сверстников, которые слушают никчемный музон и носят спортивные костюмы, господи, как же его тошнит от этих кроссовок с тремя полосками, синих олимпиек!, кругом, в общем, уроды, и о чём с такими людьми говорить?, а где-то рядом огромный мир, там за стенками коробочки, в которой и он тоже сидит вот уже восемнадцатый год, мир, который не разглядеть, сидя холодными вечерами в своей комнате, глядя на дрожащую на полу полосу света от экрана телевизора, в бесконечном ожидании весны в наших недобрых широтах. Мог рассказать Володя, но он только мямлил и мычал: «Тётя Оля… я… вы… мы…»
В продолжении своей «речи» Ленин несколько раз вбирал в себя воздух и чуть взмахивал рукой. Было похоже, что он дирижирует перед оркестром, но напротив него стояла только Ольга в майке на голое тело. На фоне головы Джона Леннона и плеча Джорджа Харрисона отчетливо выделялись окружия женских сосков, что слегка отвлекало оратора. Когда мычание совсем уж затянулась, Ольга вкрадчивым голосом заметила:
- Знаешь, что Вовка. Ты делай, как задумал, и ничего не бойся. Деньги у тебя есть?
Тётя Оля достала из кошелька пачку хрустящих свеженьких купюр и сунула их в руку растерянному Ленину. Видя, с каким неловким видом тот держит в руках деньги, отобрала их, снова сложила в кошелек и упаковала его в Володин рюкзак.
- На, вот тебе. Туда и обратно хватит, как приедешь в Москву – обязательно позвони отцу. Иди сюда, я тебя обниму, неформал хренов. Погоди, я тебе такси вызову, а то далеко ты в таком виде не уйдёшь.
Мысль, еще утром такая неуловимая, еле видимым облачком набежавшая и до сих пор лишь парившая где-то сверху, обрела ясные очертания.
Готов. Теперь он готов отправиться в путь.

Илья Николаевич и тётя Оля обсуждают исчезновение Ленина
Илья Николаевич начал беспокоиться в десять часов вечера. Сын, конечно, иногда задерживался, но, во-первых, это случалось крайне редко и по большей части было связано со странной привязанностью Володи к библиотеке, а во-вторых, никогда позднее 21-00 он домой не приходил.
До 10 вечера отец боролся с собой, пытаясь успокоится с помощью просмотра неинтересных телепрограмм. Потом стал бродить кругами по квартире, переходя из комнаты в комнату. Закурил, прислушиваясь к крикам соседей с верхнего этажа. Сосед низким пьяным голосом что-то нудно бубнил, периодически громко и четко выделяя: «Ду-ра!».
В половине одиннадцатого Илья Николаевич снял со стоявшего рядом с диваном столика телефонный справочник и начал разбирать каракули на форзаце. Вот кажется: «Фадеев Андрей».
- Алло!
- Извините, пожалуйста, это отец Володи Ульянова. Меня Илья Николаевич зовут.
- Здравствуйте.
- Дело в том, что у меня сын домой не пришел. Вы не могли бы спросить у Андрея, может он что-то знает.
Женский голос в трубке пообещал спросить, потом что-то зашуршало, видимо, трубку положили на стол, раздались приглушенные удаляющиеся шаги, а затем чуть слышный разговор. Илья Николаевич пытался разобрать слова, но ему мешал пронзительный бабий визг сверху, пришедший на смену мужскому бурчанию. Наконец, снова шум шагов, шорох поднимаемой трубки, и мама Андрея ответила:
- Нет, он ничего не знает.
Задумчиво теребя небритую щеку, Илья Николаевич смотрел на лежащую на аппарате трубку и вспоминал, как ждал своего увольнения пять лет назад, когда  почти все автомобили, поставленные для дружественного Никарагуанского правительства, оказались бракованными: коробка передач в них скрипела и никак не переключала с третьей на четвертую. Вот также сидел тогда и всё время курил, ждал, что назавтра будет последний день в его профессиональной карьере. Но назавтра его не уволили, на заводе случилось другое ЧП, тогда что ни день, то ЧП, а потом еще и ГКЧП, в общем, уволился Илья Николаевич сам и совсем по другим причинам.
«Где же ты, Ленин?»
Илья Николаевич вздрогнул от зазвонившего телефона и заорал в трубку неожиданно сам для себя:
- Алло! Володя?
- Ильюша?
- Да. Оля, ты?
- Привет. Как дела?
- Нормально, только Вовка до сих пор не пришел.
- Знаешь, он сегодня заходил ко мне. Я потому и звоню.
- Заходил? К тебе?!
- Илья, слушай, мне давно надо было тебе сказать, но я все не решалась. Володя знает, что мы с тобой встречаемся и периодически забегает ко мне. Так, знаешь, по-семейному, чайку попить, поболтать. Не хватает ему нормального человеческого общения. Ты не обижайся, пожалуйста, но я, кажется, знаю, где он. Хочешь, я приеду?
Последние два года они встречались минимум раз в неделю. В целом, отношения Илья Николаевича и Ольги Николаевны явно имели тенденцию к интенсификации. Если раньше их встречи носили сугубо «оздоровительный» характер, то со временем, Ольга и Илья сблизились уже по-человечески, в том смысле, что у них появились общие интересы.
Несмотря на очевидное повышение уровня взаимодействия, одного Илья Николаевич допустить никак не мог: он никогда не разрешал Ольге оставаться у него на ночь. Тут для него явно проходила черта, за которую он боялся заглядывать, что-то такое, после чего пути назад уже не будет. Но сегодня была особая ситуация, требовавшая выйти за пределы установленных ограничений. «Она знает, где Володя…»
- Приезжай.
Ольга с двумя банками пива и пачкой «Парламента» прилетела быстро, так что он вместо «привет» растерянно спросил: «Ты попутку, что ли, поймала?» Но она перебила, сунув Илье Николаевичу «Амстердам» в руки:
- Ульянов, не переживай. С сыном твоим всё в порядке. А что ему делать? Видно, что парень взрослеет. Вот и дала ему денег на поезд. А как ему в Москву ехать? Тебе хоть иногда надо с ним разговаривать. Да не случится с ним ничего! Я сама помнится, чуть на БАМ не рванула. В итоге, конечно, не рванула, но тогда и время было другое…
Илья Николаевич, слушая сбивчивую речь подруги, перескакивавшей в своем рассказе с одного на другое, постепенно начинал понимать, что случилось.
- Ты что, значит, отправила моего сына в Москву?
- Ох, Ульянов. Ты, чем обвинять, лучше бы послушал!
- Я не обвиняю, я слушаю!
- Так вот и не перебивай. Мы уже столько лет вместе…
- А со мной посоветоваться ты не подумала!? Ты в курсе, что у него завтра экзамен?
- Вот нашёл проблему. Экзамен у него. В другой раз сдаст. Есть, знаешь ли, дополнительные дни для таких случаев. Смотается на пару деньков в Москву и вернется. Наберется впечатлений парень. Ты лучше объясни, почему до сих пор с сыном не поговорил по поводу нашего бизнеса? – наступала Ольга.
Она отхлебнула из своей банки и приблизилась к Илье Николаевичу вплотную. Илья Николаевич почувствовал хмельной запах, ощутил прикосновение Ольгиных ребер и крохотного окружия ее правой груди, но самое главное не это, главное – он понял, что эта женщина пусть по-своему, но позаботилась о его сыне, поговорила с ним, сделала то, чего он сам так и смог, и этим сломала какой-то барьер. На смену тревоге пришло не до конца осознанное спокойствие.
- Я как раз сегодня хотел ему сказать … - промычал Илья Николаевич и, разбрызгивая пиво, начал стягивать с Ольги джинсы.
Пока опрокинутая банка «Амстердама» заливает пол в гостиной рядом с мерно поскрипывающим диваном, стоит рассказать немного о том самом деле, про которое думал поведать своему сыну Илья Николаевич.
Начать стоит с того, что исполнительный и трудолюбивый Ульянов совершенно ничего не смыслил в деньгах. Хозяйство он вёл так себе, с трудом сводя концы с концами, несмотря на постоянные шабашки и, в общем, неплохой заработок. Но однажды ему явилась Ольга! Явилась не только как пленяющая худенькими плечами страстная любовница, предпочитающая позу наездницы, но и как личный финансовый советник. Началось все с «билетов» МММ в 1994 году. Эта история предопределила будущие деловые отношения почти супругов Ульновых-Титоренко. Илья Николаевич, по совету Ольги, стал вкладывать деньги в бумаги АО «МММ», рекламные ролики которого постоянно крутили по телевидению. Сам по себе человек весьма консервативный, Илья Николаевич вряд ли бы сделал что-то подобное, если бы не мнение подруги.
Тогда полстраны игралось в «МММ», ничего особенного в этой истории вроде бы нет. Но! Дело в том, что Илья Николаевич, в отличие от погоревшего большинства, сумел на этой ситуации достойно заработать. Вложенные в апреле 1994 года в загадочные «билеты» с профилем мерзковатого мужчины в очках деньги Илья Николаевич в июле того же года не просто вернул, а умножил в несколько раз. Обменять  «билеты» обратно на деньги и больше уже их не покупать посоветовала опять Ольга, словно почувствовавшая что-то за пару недель до того, как «началось».
Примерно через месяц после того, как полученные в кассе местного отделения АО «МММ» рубли Илья Николаевич, следуя опять же указаниям Ольги, обменял на доллары. Неделю спустя, глядя по телевизору на то, как милиция штурмует офис «МММ», прорываясь сквозь толпу граждан, не то требующих посадить основателя компании, не то освободить его и причислить к лику святых, Ульянов, возможно, впервые стал испытывать к своей любовнице что-то вроде уважения. Курс доллара той осенью рекордно скакнул вверх.
Тогда же серьёзные изменения произошли и в жизни Ольги. Устав от нищеты, она ушла из школы и устроилась продавщицей в ларёк. Быстро усвоив схему покупки-перепродажи мелкого, но «оборотистого» товара, которым был в основном шоколад и алкоголь, Ольга уже через месяц вовсю приторговывала в том же ларьке теми же шоколадками и той же водкой, но уже не хозяйскими, а своими. Владелец ларька довольно скоро её вычислил и выставил вон, но процесс вовлечения «тёти Оли» в бизнес было не остановить.      
Через некоторое время Ольга Николаевна уже в качестве индивидуального предпринимателя вовсю торговала на рынке футболками и нижним бельем, а потом, после того как неудачно попробовала перейти на «пищёвку», пару раз погорев на палёной водке, решилась торговать запчастями для автомобилей. Деньги на оборотку она умудрялась занимать под весьма низкий процент, а то и вовсе задаром, умело заглядывая нужным людям в глаза, припоминая все имевшиеся в прошлом знакомства. Да, талантом убеждения мужчин она без сомнений обладала. Весь 1995-й и начало 1996-го прошли у нее в беготне и заботах, но и про «Илюшеньку» она тоже не забывала, каждый раз при встрече предлагая тому «прекратить работать на дядю» и начать собственное дело. Был, конечно, в этих разговорах и определенный умысел: Ольга понимала, что Илья, проработавший много лет в автомобилестроении, сможет стать для нее надежным советником и достойным деловым партнером. Илья Николаевич долго колебался, но в итоге, по окончании новогодних праздников в январе 1996-го все же решился поступить так, как предлагала подруга, и написал заявление об увольнении по собственному желанию. Дальше события закрутились быстро и поглотили их обоих целиком. Илья с Ольгой зарегистрировали общество с ограниченной ответственностью, с распределением долей 50% на 50%, назначили в нем Ольгу директором, арендовали два смежных бокса в гаражном кооперативе – под ремонт машин, и еще одно помещение прямо над боксами – под торговую точку. Для раскрутки бизнеса Илья Николаевич продал все имеющиеся в загашнике пост-МММ-овские доллары, а Ольга собрала все, что смогла выручить от торговли. Оба сильно рисковали и нервничали по поводу затеваемого, но уже первые пару месяцев показали, что проект скорее удается, чем проваливается. Илья нанял себе в помощь двух сотрудников, своих бывших коллег, Ольга тоже поставила на кассу молодую помощницу, сама сосредоточившись больше на бухгалтерии и закупе товара.
Заканчиваем экскурс в историю и наблюдаем за тем, как мокрая и приятно уставшая Ольга направляется на кухню за тряпкой, чтобы подтереть разлившееся пиво, в то время как Илья Николаевич старается отдышаться и прийти немного в себя.
- Что он тебе конкретно сказал?
- Хочу, говорит, в Москву.
- Зачем?
- Достало его тут всё. Мир хочет повидать.
- Прямо так и сказал?
- Прямо он вообще почти ничего не сказал. Не всегда всё надо говорить прямо. Я вот тебе прямо никогда не говорила, что после восьми-то лет того, что между нами происходит, надо бы кое-что предпринять, однако это не значит, что ничего делать не надо.
- Ты это о чём?
- О том, что нам надо бы определиться. Что у нас с тобой? Любовь? Марьяж? Конкубинат?
- Последнее – это что такое?
- Ох, Ульянов. Тяжело с таким багажом знаний из пролетариата в буржуазию переходить. Ни хрена не знаешь. Ничего без меня сам решить не можешь. Вот все вы Ульяновы такие. Ни хрена не знаете, ничего без баб не можете, но так и лезете Россию переустраивать!
- Никуда я не лезу, ты что, Оля?
- Мне уже почти сорок! Ты понимаешь?
- Ты замуж хочешь?
«Господи, и вот этому человеку я отдала остатки былой красоты», - вздохнула про себя Ольга.
«Знал ведь, что не надо было здесь!» - вздохнул про себя Илья Николаевич. Столько лет он держался и всеми возможными способами старался не допустить интима на своей территории, инстинктивно предполагая, что это в итоге закончится подобной сценой.
Ольга, как и всякая мудрая женщина, перегибать палку не стала, прекратив серьёзный разговор, тем более, что у партнеров по бизнесу были и другие темы для обсуждения.
- Что с сыном будешь делать?
- Выпороть его надо!
- Выпороть?
Ольга стояла к собеседнику спиной, давая ему возможность любоваться нежными изгибами. Взгляд Ильи Николаевича, поблуждав немного по лопаткам и талии, ожидаемо остановился на худенькой Ольгиной попе.
- Ты его сначала найди. А еще первее – подумай, почему он ушёл. А пороть никого не надо, если только не по желанию…
Ольга, курившая, стоя в дверном проеме, почувствовала взгляд своего мужчины, и словно желая усилить впечатление, мягко переступила с одной ноги на другую, правая ягодица при этом уползла вниз, а левая – задорно подпрыгнула.
Илья Николаевич смутился, ему хотелось взять свои слова обратно, вовсе он не собирался никого пороть, единственным его желанием было как можно скорее вернуть Ленина домой.
- Оль, мы ведь так воспитаны. Меня отец не баловал, тем более, что нас у него было четверо. А дед у меня, знаешь, какой был? Он вообще никаких методов воспитания, кроме порки, не признавал. Думаешь, я Вовке зла желаю? Нет. Просто, нельзя так, взять и уйти, даже с отцом не попрощавшись.
Ольга сунула окурок в стоящую на подоконнике банку из-под «Туборга», закурила новую сигарету, ступая на носочках, подошла к Илье Николаевичу и оседлала его колени, одновременно носом прижавшись к плохо выбритой щеке.
- Ульянов, все будет хорошо! У тебя отличный сын, он во всем разберется и приедет обратно. Просто ему пришла пора повзрослеть. А нам с тобой надо поговорить о деле.

О деле
Рэкетиры в тот год обладали некоторой степенью деликатности, ибо появились не сразу. Ульяновы-Титоренко примерно месяц трудились, раскручивая сервис и магазин, никем не побеспокоенные, пока однажды на пороге гаража, в котором трудился Илья Николаевич, не показался молодой человек сомнительной наружности. Позади него маячили двое нерешительных, но нагло ухмыляющихся отроков-переростков, лузгающих семечки.
- Твоя? – спросил Ульянова вожак в мятой «Пуме», кивая на Ладу-восьмерку, припаркованную у входа.
- Моя. 
- Мы тут с пацанами задумались, а имеешь ли ты право ездить на такой машине?
Первым желанием Ильи Николаевича было «дать гаду монтировкой», останавливать себя он не стал, желание было осуществлено незамедлительно, повергнув троицу в бегство.
Ольга, разделив негодование Ильи Николаевича по поводу непрошенных гостей, тем не менее поведение его не одобрила. Поработав определенное время на рынке, она уже усвоила некоторые правила ульяновского капиталистического общежития. Невзрачный молодой человек, задававшийся философским вопросом о правах на владение, пусть и производил впечатление придурка-переростка, заигравшегося в бандитов, в действительности мог оказаться «ходящим под кем-то посерьезней», кто мог бы за него «подписаться». Впрочем, тогда им повезло. Избитый Ульяновым парень действительно оказался мелкой сошкой, для которого игра в гангстера закончилась больницей и переломанным носом.
Однако когда через неделю к нашему предприимчивому слесарю пожаловали новые искатели приключений, Илья Николаевич благоразумно сдержал свой порыв, пробормотал что-то, вроде «я подумаю», предложил ребятам зайти к нему через пару дней, а сам побежал советоваться с Ольгой.
Через пару дней на разговор пришла уже Ольга. Парни в кожаных куртках, привыкшие общаться по вопросам взимания мзды исключительно с мужчинами, слегка обомлели, увидев перед собой сексапильную женщину в обтягивающих черных брюках. Ольга много чего тогда наплела парням, используя свой богатый опыт, как педагогический, так и рыночный, для пущего же эффекта пару раз прошлась туда-сюда, якобы по делам. Увидев, как они теряются, эти здоровяки с непомерными шеями, как прячут глаза, словно двоечники, Ольга разошлась ещё больше. Ольга умела говорить. Вроде бы она им и не отказала, но и не согласилась, сослалась на трудные времена, курс доллара, необходимость инвестиций и еще что-то такое, многословно-рыночное, улыбалась, просила, зачем-то помянула здоровье давно умершей матушки. Закалённые в уличных боях парни с иссеченными шрамами бровями терялись всё больше. Умея «читать» лица людей, Ольга вскоре поняла, что эти пройдохи тоже не бог весть какого высокого полета птицы и им тоже можно покамест поморочить мозги. В итоге опять разошлись до следующего раза. На третьей встрече парни уже злились, играли мышцами и хрустели шейными позвонками, напрягались, угрожали и, самое главное, - ссылались на авторитеты. Ольга поняла, что ее мастерство ведения переговоров небезгранично, что рано или поздно придётся раскошелиться. Любовники-партнёры уже смирились с необходимостью выплаты дани, но тут им повезло - криминальный Ульяновск охватила суматоха убийств. Крепкошеих мальчиков не то убили вместе с их «авторитетом», не то «замели» и отправили в СИЗО. В любом случае, на какое-то время Ольга и Илья вздохнули с облегчением, впрочем, ненадолго. Бандитский мир не терпит пустоты, поэтому  однажды на пороге магазина появился новый охотник до чужих денег, человек, увидеть которого Ольга никак не ожидала. 
1990-е годы подарили нам множество историй поистине чудесного перевоплощения. Чем, если не чудом можно объяснить массовые прозрения атеистов, которые сразу же после обращения всеми силами стремились совершить подвиг веры?  Разве не фантастическим выглядит переход миллионов коммунистов в стан предпринимателей?
История поэта Леонида Хмельникова, ставшего правой рукой одного из самых жестоких Ульяновских криминальных авторитетов, могла произойти только в России 1990-х. В молодости Хмельников писал стихи, но не так, как все мы, лет в 18-20, влюблённые и дурные, или уже попозже этак в сорок-пятьдесят, пьяные и безнадежные. Хмельников был талантливым поэтом. Строчки ложились на бумагу легко и ненатужно, сочинялись на лету, нерифмуемое рифмовалось, сотрясая основы. Хмельников повсюду сеял прекрасное, доброе, вечное, называл вещи своими именами, приобретал поклонников, всё больше, конечно, – поклонниц, в основном из числа юных студенток-филологинь, а также параллельно наживая множество врагов среди людей «уже пишущих». В начале восьмидесятых Хмельникова пару раз вызывали в райком, отчитывали за формализм, абсурдизм, западничество, славянофильство, чуждые ценности, а потом началась перестройка, и его стали за всё это хвалить и даже приняли в Союз писателей. В тот краткий миг своей всесоюзной славы Хмельников много печатался в центральной прессе. Стихи его, звенящие, словно хрустальные бокалы, прозрачные, словно июньское небо, стали, в какой-то степени, символом эпохи. Хотя поп-звездой он, конечно, не был. Его знали, любили, но всё более в «прослойке» интеллигенции, в лицо может быть и узнавали, но только в Москве. Интерес к стихотворному творчеству в России неуклонно падал все восьмидесятые, вплоть до распада СССР, а после него стихи кончились вовсе, впрочем, как поэт Хмельниов к тому времени тоже кончился, успев за десятилетие своей бурной творческой деятельности всё посеять и всё назвать. Успел Хмельников познать и восторги томно-богемных барышень, и суровую дружбу критиков, и беспробудность застолий в столичном писательском кругу. В начале девяностых о нём сразу и повсеместно забыли.
Сперва Ольга не поверила своим глазам, но обмануться было невозможно. Это был он, Лёня Хмельников. Чуть погрузневший, но не толстый, чуть менее вихрастый, но не лысый. Выдержанное, откупоренное, но не прокисшее вино. Сколько же она его не видела? Живьем встречались, наверное, лет десять назад, незадолго до того, как он перебрался в Москву. Последний раз его фото в газетах мелькало где-то в 1990-м, среди каких-то деятелей, подписавший какое-то коллективное письмо в защиту чего-то не то демократического, не то наоборот. С тех пор в жизни Леонида произошли значительные перемены. Он не потерялся, как многие, в новой реальности, более того, - он прекрасно в ней освоился. Ненужность стихов в постсоветском мире была компенсирована востребованностью активной жизненной позиции, а этого добра у Хмельникова было в избытке. Вначале он всё же сохранял некоторую связь с литературой, с успехом опубликовав в своём собственном издательстве несколько сборников похабных анекдотов, расширенную версию поз из Кама-Сутры, а также, «впервые в русской истории» (тик и было указано на первой странице) напечатав огромным тиражом «полное собрание сочинений любимого Пушкиным поэта Баркова». Издательский бизнес принёс Хмельникову первые деньги, которыми он весьма неплохо распорядился, сначала вместе с несколькими партнерами торговал лесом, потом скупал акции крупного авторемонтного предприятия. Здесь интересы бывшего поэта пересеклись с интересами одной весьма примечательной личности, трижды судимого Ульяновского авторитета, человека, которого все знали, но почти никто не видел, - некоего Сибиряка. Мало кому в начале 1990-х удавалось в случае конфликта не то, что мирно разойтись с Сибиряком, а просто уйти от него живым. У Хмельникова же получилось невозможное – близко сойтись с загадочным гангстером, стать его правой рукой, чикагские коллеги сказали бы – «консильери».
- Лёня?
Хмельников давно уже был не Лёня, а Хмель. Все пацаны в округе это знали. Ольга тоже слышала про Хмеля и его подвиги, но сопоставить Хмеля и Лёню Хмельниква, её Лёню, с которым бродили майскими ночами по набережной, Лёню, который читал ей свои стихи, она не могла.
- Здравствуйте, Ольга Николаевна.
Всё тот же мягкий тембр его голоса, когда-то сводивший Ольгу с ума, заставлявший бежать через весь город по первому его зову, сказать по правде, не её одну…
- Вижу, вы подались в бизнес. Прекрасно. Насколько понимаю, это ваш деловой партнёр? Позвольте представиться: Леонид Хмельников.
Мужчины пожали друг другу руки, затем все трое переместились на верхний этаж в комнату, которую занимала Оля со своей бухгалтерией. Переговоры бывших любовников и примкнувшего к ним Ульянова прошли в обстановке взаимопонимания. Любовь любовью, а дело делом. Помимо мзды, которую Хмель взимал от имени банды Сибиряка, Леонид Генрихович (а он теперь был пусть и Хмелем, но Генриховичем), обещал содействие в решение различных вопросов, в том числе и во взаимоотношениях с госорганами. Ольга понимала, что ей повезло. Судьба не просто так свела её с человеком из прошлого. Будучи уже умудренной опытом женщиной, она быстро овладела собой и уже на третьей минуте общения вовсю обдумывала возможности, которые ей представляет знакомство с поэтом-мафиози. Хмель, державшийся спокойно и даже немного отстранённо, тоже не показывал вида, что эта беседа что-то значит для него помимо делового интереса. Так бы и разошлись, но в конце, когда они уже расставались и она провожала его до машины, он, пользуясь тем, что Ульянов остался внутри, вдруг без всяких церемоний  пригласил её на чашку кофе, а она, не раздумывая, чуть поспешно даже, согласилась.
Чашка кофе состоялась на следующий день в одном из ресторанов в центре города. Хмель был безупречно выбрит и красиво одет. Красный пиджак на нём смотрелся не вульгарно, а стильно. Тёмные очки лишь придавали шарма, тем более, что глядел он всё больше поверх линз, блестя своими зелеными глазами. Она тоже не подкачала, представ перед его глазами в дразнящей, до предела натянутой юбке, одетой поверх лосин фиолетового оттенка, и, конечно, в наглой футболке без лифчика. Они говорили о всяких пустяках, улыбались и шутили, вспоминая былое и, хотя не было произнесено каких-то особенных фраз, Ольге стало совершенно очевидно: Хмельников определенно испытывал к ней вполне определённые, мужские чувства.
Они встретились ещё раз, также мило болтали, не переходя известных границ. Она попробовала уговорить его снизить ставку бандитского «налога», он дал понять, что не прочь снять на пару часов номер в гостинице. Два телохранителя скучали невдалеке: один у входа, привычно теребя, но не читая газету, другой за соседним столиком, хмуро поглаживая лысину и внимательно разглядывая посетителей. Потом встречи прекратились.
За неделю до того, как Ленин покинул отчий дом, городские газеты запестрели заголовками о смерти Сибиряка, того самого Сибиряка, в чьей команде работал Хмель. Сам Леонид Генрихович тоже пострадал в перестрелке и первое время даже не было известно, где он находится. Через пару дней выяснилось, что он выжил и идет на поправку, более того, после всех событий именно Хмель стал одним из претендентов на освободившееся место руководителя преступной группировки, которая после пережитого испытывала серьезное давление со стороны конкурентов.
Ольга закончила рассказ о последних событиях, связанных деятельностью Хмельникова, упомянула о перестрелке и ранении Хмеля, умолчала о кое-каких деталях, в последний раз затянулась, передала сигарету Ульянову и обняла его.
- И что? – с некоторым раздражением спросил Илья Николаевич, затушив сигарету, - нам-то с тобой что с того? Сдохнет этот Хмель и сдохнет. Одним бандосом больше, одним меньше.
Они сидели уткнувшись лбами и выдыхали остатки табачного дыма. Ольга смотрела вниз и наблюдала, как в Илье Николаевиче снова просыпается желание. Илья Николаевич с тоской размышлял о том, какую же огромную власть имеет над ним эта крошечная женщина.
Ульянов сглотнул и положил свои огромные руки Ольге на поясницу. Вспомнилось вдруг, как они впервые встретились, еще при развитом социализме, когда краснели плакаты и падал снег, а тогда как-будто всё время падал снег, и заводы гудели, и пионеры стояли около избирательных урн, забавно салютуя, если в урну опускали бюллетень, а он только-только похоронил жену, и тут, надо же, появилась Ольга, сумасшедше красивая даже в дешёвом пальто с воротником из чебурашки, посреди снега и пионеров что-то рассуждавшая про дефицит и подписку на Дюма. Как будто вчера было, но сейчас ему уже за сорок и сердце ноет, и где-то внизу периодически простреливает так, что стоять от боли невозможно, и пионеры превратились в сидящих на корточках переростков, плюющих мимо урн, и завод родной переходит из одних паршивых рук в другие, не менее паршивые, и сын куда-то уехал.
Ольга обнимала своего нынешнего мужчину и вспоминала предыдущих. Думала, что да, не срослось в молодости, так на то она и молодость, чтобы не срасталось. Лёня-Лёня. Бандит-поэт! Пятно ты, а не полоса, светлое, конечно, но всё равно пятно. А другие… Тоже мне, пародия на героев-любовников, недоделанные челентаны с физиями водопроводчиков. Прожила полжизни, как пассажир электрички. Осторожно, двери закрываются двери, ты едешь дальше, а на перроне остаются сонные мужики. Ну, ничего. Сама жива, и дочь вырастила. И деньги есть, спасибо Ельцину и всей этой его шайке-лейке. Так что мы еще посмотрим, что там за поворотом, и не грусти, Илья, что сын уехал, сын у тебя хороший парень, его бы на Машке моей поженить, но она, дурында такая, всё прынца ждёт, как я ждала когда-то, а дождалась в итоге мечтателя-автослесаря.
Потом, после того, как каждый подумал о своём, вспомнил всё, что нужно было вспомнить, они просто сидели, обнявшись, и молчали. Спустя некоторое время, впрочем, природа стала брать своё.
- Ой, что это тут у нас? – притворно удивилась Ольга и, томно прикрыв глаза, неторопливо задвигала рукой, приближая вторую серию взрослых игр.
А потом они прижимались друг к другу спинами и притворялись спящими.
«Как ты там, Ленин?» - думали оба.

Вожди в машине. Диалектика. Народ
Члены и кандидаты в члены Политбюро едут на свидание в Горки на Роллс-Ройсе, специально подготовленном для перемещения по зимним русским дорогам: автомобиль укомплектован гусеницами вместо задних колёс, так что машина внешне напоминает скорее трактор, чем автомобиль. Внутри, впрочем, вполне комфортно.
На заднем диване сидят Сталин, Бухарин и Троцкий, причем, Бухарин – посередине, отделив Иосифа Виссарионовича от Льва Давидовича, а Каменев с Зиновьевым располагаются впереди, рядом с шофером.
Всю дорогу Бухарин черкает карандашом в блокноте, морща лоб, а Сталин тихонько напевает, шевеля усами.
- Что пишешь, Николай? – интересуется Сталин.
- Книгу, - ответил Бухарин.
- О чём?
- Диалектически доказываю, что через двадцать пять лет во всём мире с неизбежностью наступит коммунизм.
- Так уж и через двадцать пять? – усмехается Коба.
- Это же логически вытекает из триады! Вот смотри: здесь у меня кружочки большие и маленькие. Большие – это старый строй, буржуазные отношения, а маленькие – это новый строй, социализм, на первом рисунке большие кружочки очень большие, а маленькие – очень маленькие, на втором маленькие становятся больше, а большие меньше, повинуясь закону отрицания отрицания, а в итоге они сравниваются, понимаешь?! А вот здесь у нас что? Тут у нас снова доминируют  большие, только это уже не те большие, которые были раньше, а новые большие, которые раньше были маленькими! – Бухарин торжествующе смотрит на Сталина.
Человеку с эстетическим чутьём мазня товарища Бухарина, полная мелких точек, клякс и чернильных полутонов вполне могла бы навеять что-то из Сёра, в голове же будущего «отца народов» присутствуют иные ассоциации: вот эти спаренные точки вызывают сравнение с бараньими какашками, а вот эти крупные круги – скорее с коровьими лепешками.
– Понимаешь, Коба! Это и есть безусловная победа над мировым империализмом in corpore.   
- Хорошие вещи говоришь, Николай. Правильные, - хвалит товарища Бухарина товарищ Сталин.
- Спасибо, Коба! – рдеет рисователь кружочков.
- И давно ты стал его эпигоном? – доносится голос Троцкого. Фраза произносится как бы невзначай, говорящий при этом смотрит в окно.
- Чьим эпигоном?
- Нашего секретаря! Генерального.
- Мне кажется, Лев Давидович, вы использовали не то слово. Вы, наверное, хотели сказать «клевретом»?
- Умник без диплома! Давно ли ты стал его клевретом?
- Я ничьим клевретом не являюсь, товарищ Троцкий. Я учёный, находящийся накануне научного прорыва, учёный, использующий в качестве орудия единственно верное знание – диалектику.
- В которой ты не смыслишь ни черта. Какого прорыва?! Что коммунизм наступит через двадцать пять лет? Это мы и без тебя знаем. Может и раньше наступить при определённых обстоятельствах.
- При каких обстоятельствах, товарищ Троцкий? – интересуется ранее молчавший, но внимательно слушавший Каменев.
- При обстоятельствах полного и окончательного решения вопроса буржуазии и прочих отживших своё классов. У меня уже давно заготовлен проект декрета. Руководствуясь пролетарской гуманностью и осознанием ответственности перед будущими поколениями, собираем все нетрудовые элементы, всех этих балерин и их любовников, кулаков и нэпманов, которых вы в последнее время развели, и направляем их на социальную переплавку в горнило трудовых армий, хотя, проще, конечно, всех их к стенке поставить. А ты: коммунизм-коммунизм, двадцать пять лет – двадцать пять лет! Дайте мне армию в восемь миллионов бойцов, и я установлю коммунизм во всей Европе за два года!
Товарищи по партии с некоторым смятением поглядывают  на товарища Троцкого.
- Зачем же создавать армию, воевать с контрреволюцией, если, по словам товарища Бухарина, можно просто двадцать пять лет подождать? – спрашивает Сталин.
Троцкий хочет что-то яростно возразить, но, разглядев ехидство в выражении лица Кобы, передумывает и, скрестив руки на груди, пялится в окно. Несколько минут члены Политбюро едут молча.
- А насчет ваших познаний в диалектике товарищ Троцкий возможно что и прав, Коля, - раздаётся в тишине голос Каменева.
- Это ещё почему?
- Да вот листал твою книжицу, задался вопросами.
- Это какими же, товарищ Каменев.
- Например, какой общественной формацией с точки зрения диалектики сменится коммунизм? Иными словами, что будет после коммунизма, а, товарищ Бухарин?
- Как это, что? – смущается Бухарин.
- История же развивается непрерывно по спирали через тезис, антитезис, синтез. Вот, представим, что капитализм – это тезис, социализм – это, разумеется, антитезис, а коммунизм – синтез. Но развитие мировой истории бесконечно. Значит, после коммунизма должно быть что-то еще. Если вы, товарищ Бухарин, находитесь накануне научного прорыва, может быть вы поясните нам, что ждёт человечество в будущем? – продолжает умный Каменев. Зиновьев поворачивается лицом к Николаю Ивановичу, Троцкий не поворачивается, но явно косит глазом.
Бухарин понимает, что Каменев, руководствуясь какими-то неясными пока целями, загоняет его в угол, но сдаваться не собирается. 
- Что ж, - начинает он, вздохнув, - полагаю, что с точки зрения исторического и диалектического материализма следом за коммунизмом неизбежно явится новая формация, отрицающую его. Amicus Plato, sed magis arnica Veritas! Зато по окончании этого чёрного для всего человечества периода, то бишь анти-коммунизма, опять же с неизбежностью, наступит своего рода коммунизм-2.
- Нет, ну вы послушайте! Что он несёт? – возмущается Троцкий, снимает с себя кожаные черные перчатки и злобно затряс руками прямо перед носом Бухарина, предоставив Николаю Ивановича в деталях рассмотреть хороший французский маникюр.
- А что такого? – заступается за Бухарина Зиновьев.
- Как, что такого? Это ж надо было такое придумать! А следом за коммунизмом-2, видимо, когда-нибудь наступит черед и коммунизма-3? А что за идиотский «анти-коммунизм»? Вот, что бывает, когда всяким неучам дают в руки грозное оружие! Любому мало-мальски образованному человеку должно быть ясно, что, как алеф не может превратиться в бет, так и коммунизм не может перейти в анти-коммунизм.
- Насчет перехода алефа в бет, можно еще и поспорить. Вот нам в хезэре, помнится рассказывали историю о ребе Гилеле, который привлекал на свою сторону язычников. В нашем случае – рабочих и крестьян. Идти надо от частного, то есть от человека, к общему, - возражает Каменев.
- Мне ближе точка зрения ребе Шаммая, - вставляет Зиновьев.
 - Как не иди, но нельзя же ставить под сомнение истинность учения Маркса! – замечает Каменев.
- А кто ставит? – пугается Бухарин, - а никто и не ставит. Учения Маркса истинно!
- Почему? – быстро спрашивает Каменев.
- Почему-почему? Потому, что оно верно! Или, как там Ленин сказал? – морщит лоб Бухарин.
- Позвольте, но это же чистой воды трюизм! Ссылка на авторитет! Вы бы еще на Тору сослались! – продолжает издеваться Каменев.
- Сослался бы, да не знает! – ухмыляется Троцкий.
- Товарищ Бухарин действительно может кое-чего не знать, - глубокомысленно замечает Каменев. – Но насчёт учения Маркса он, как ни странно, прав. Оно истинно. Причём всё целиком. Кто отрицает хотя бы одну букву закона, тот отрицает его весь. Мы живём в великое время. Нашему поколению повезло: именно нам выпало счастье наблюдать момент «скачка», который, одновременно сможет воссоединить свободу и равенство и разрушить проклятие отчуждения!
Последние слова Каменев произносит, привстав, сколь можно было это сделать в автомобиле, и направив ввысь указательный палец правой руки.
- А дальше? После скачка? Как бы ты это описал? – задумчиво почёсывая бородку вопрошает Троцкий.
- Для ответа на твой вопрос, Лейба, у меня, боюсь, просто не найдётся нужных слов. Вкратце так: нас ждёт состояние наполненности кли, ведущее к двекуту, иными словами – всеобщему слиянию, оргазму человечества! – Каменев приседает обратно на сидение с некоторой долей торжественной удовлетворённости.
- А по-моему, всё, что правее первой буквы «бет», нам просто не дано понять, – подаёт голос Зиновьев через минуту, в течение которой члены Политбюро молча слушали гул мотора да скрежет гусениц.
- Возможно, но это если обращаться только к письменному изложению учения Маркса-Энгельса-Ленина, если же взять его изустную часть… - снова начинает Каменев.
- Кто-то ходит за Ильичом и записывает, что ли? Я уж молчу про Маркса с Энгельсом, - робко заявляет Зиновьев.
- Ты, Гриша, не знаешь, не говори, - довольно резко прерывает Зиновьева Каменев.
- О чем это они? – наклонившись в сторону Сталина, шёпотом спрашивает Бухарин, последние несколько минут слушавший коллег по Политбюро с не совсем закрытым ртом.
- Не лезь, Коля, - подбадривает Бухарина Сталин, - этакую чертовщину только евреи и могут понять. В каком-то смысле весь диалектический материализм вырос из Талмуда.
- А я вам так скажу, товарищи! – решается всё же подать голос Бухарин. - Возможно, я, действительно, не шибко много знаю, возможно, как говорит товарищ Сталин, не всем дано понять. Но одно я знаю точно! Скоро диалектический материализм останется единственным учением, которое охватит собой решительно все сферы народного хозяйства! Это учение мы будем преподавать везде: в школах, институтах, да вот хоть на курсах по ликвидации безграмотности!
- Кому это ты его собрался преподавать? Мужикам, что ли? – ёрничает Каменев.
В машине раздаётся хохот. Смеются даже Троцкий со Сталиным.
- А давайте у мужиков и спросим, - находится товарищ Бухарин, - надо понять, чем народ живёт, чем он дышит! Найдем какого-нибудь пролетария или, на худой конец, беднейшего крестьянина, побалакаем с ним обо всём.
- Где ж его взять, народ-то? Его в этих краях Дзержинский с Тухачевским почти уж и повывели, - угрюмо отзывается Зиновьев.
- Вот бежит мужик. Хватай его! – тычет пальцем в окно Бухарин.
Машина скрежещет гусеницами, притормаживая. Водитель выскакивает на ходу, еще до того, как автомобиль останавливается. Вскоре к водителю, преследующему мужика в драном тулупе, присоединяется пара охранников, которые выбегают из сопровождающей машины. Мужик удирает со всех ног, несмотря на сугробы, но охранники оказываются ловчее и через пять минут вталкивают несчастного в цековский Роллс-Ройс.
- Трогай! – повелительно разрешает Сталин и высокое начальство продолжает путь.
Мужик лежит посреди салона в «ямке», образованной возвышающимися над ним представителями власти рабочих и крестьян.
- Не губите, ваши благородья! – лепечет мужик, стараясь поглубже завернуть свои бока в тулуп, словно предчувствуя, что будут пинать.
- Ну вот что с этим народом делать! – качает головой Троцкий, - тебе, дурья башка, что не известно, что у нас тут Советская власть? Какие мы тебе «благородия»?
- Не извольте гневаться… товарисчи!
- Вот, другое дело! – радостно потирает руки Троцкий.
По салону тем временем распространяется характерный «сельский» запах.
- Давайте, товарищи, скорее начнём с ним… балакать, - морщится, пряча лицо в надушенный платок, Зиновьев, - а то уж очень он пролетарий… или очень уж беднейшее крестьянство… слишком ясно чувствуется от него, чем народ живет, особенно, - чем он дышит. Ты кто таков будешь, селянин?
- Простите, баре, не пойму. Люди-то мы темные, много не знам, многого не понимам.
- Мы большевики, ясно тебе? Мы боремся за таких, как ты! Освобождаем вас, идиотов, от цепей! Вот это товарищи Зиновьев и Каменев, а я Троцкий. Ты про нас слышал? – уточняет Троцкий.
- Как же не слышать? Слыхал. Понаехали евреи из черты оседлости, дети лавошников нонче комиссары бедности! 
- Скажи спасибо, что мы без Дзержинского едем, он бы тебя за эти похабные частушки быстро бы к стенке поставил.
- Ой, спасибочки, товарисчи! Век молиться за вас буду!
- За нас молиться не надо, бога-то нет, так что молиться некому - продолжает Троцкий, - скажи нам лучше, что ты думаешь про социализм, морда крестьянская?
- Про социализьм? Тут ведь вон какая штука. Социализьм-то он разный. Тот, который был сразу после царя, когда мы имения ихних благородий пожгли, а землю промеж собою разделили, - очень нравился. А тот, при котором комиссары понабежали и стали зерно у нас отбирать, - не очень. Опять же тот социализьм, который теперича, когда можно на рынке торговать, тоже ничего…
- Нет, ну вы слыхали!? – возбужденно восклицает Троцкий, натягивая перчатки.
- А коммунизм? – не обращая внимания на Троцкого, спрашивает мужика Бухарин.
- Коммунизьм есть Царствие божие на Земле, миг единения Свободы и Равенства, об ём протрубят ангелы небесные и продлится он вечно.
- Кто это тебе сказал? – удивляется Бухарин.
- Ленин. Вот только вчерась с им говорили.
Каменев и Зиновьев со значением переглядываются.
- Ты, выходит, Ленина знаешь? – интересуется Троцкий.
- Как же! Мы у него в звонарях. Ильич-то уж больно любит звон колоколец! Правда, в последнее время все больше оркестру слушает, как оне Бейховена играют, Иоганна, значит, Савостьяна. Пиликают, конечно, славно, спору нет. Как затянут, слёз сдержать не могу. Рыдаю, аки Богородица на могиле сына, прости Господи.
- Погоди, что там тебе еще Ленин про коммунизм говорил? – прерывает рассуждения мужика Бухарин.
- Ну, что … Много чего говорил. В основном, конечно, непонятного. По-господски. Хранцузские слова употреблял. Уж больно учён Ильич! Но, если покумекать, то вкратце значится так: кругом ни помещиков, ни капиталистов, а токмо всеопчая любовь. Засим и наступит слияние вечности и звезды-полыни, то бишь, конец истории.
- Прямо-таки и конец? – усмехается Бухарин, - значит, после него уже ничего не будет?
- Что это может быть после Царствия Божьего и всеопчей любви?
- Врешь ты всё, не мог тебе Владимир Ильич такую чушь говорить. Это ты сам напридумывал и переврал, потому что не понял ничего из его речей! – возражает мужику Бухарин.
- Понять-то я, может, много и не понял, тут ваша правда, господин-товарисч, а токмо Ленин всё одно прав. И уважаем мы его, потому как он супротив вас дюже отличается!
- Чем же это он от нас отличается?
- Как вам сказать, товарисчи-благородия, - мужик задумчиво чешет под мышкой, достает оттуда вшу и с хрустом её давит, - такой он вроде, как умный, а при всём том… простой.
Дорога берёт вправо, водитель снижает скорость и направляет машину к забору, за которым лает собака, значит, приехали.

Как он умирал. Политическое завещание Ленина (авторская версия)
Кто его знает, как оно было на самом деле? Одно ясно: точно не так, как в год от года всё более кастрируемых фильмах. Правда в том, что смерть она всегда смерть, ей не важно, кто ты – вождь или рядовой труженик села.
Сталин и Бухарин предъявляют на входе свои партбилеты и сопровождаемые одним из охранников направляются к больному. Первой их встречает обессиленная от постоянного бдения у постели больного Надежда Константиновна, которая смотрит на товарищей красными от бессонницы глазами.
- Совсем он плох… - тихонько сетует Крупская.
Бухарин в ответ стаскивает с головы картуз и крепко сжимает Надежде Константиновне руку, Сталин слегка прищуривается и лезет за трубкой.
- Пойдемте, товарищи, - кивает Крупская, поправляет сползший с плеч пуховый платок и открывает дверь в комнату Ленина.
Вошедшим «мелким вождям» предстаёт вождь «большой», лежащий на тахте, почти недвижимый, изредка приоткрывающий глаза и по-видимому сильно температурящий. Врачи стоят рядом и осуществляют свои докторские манипуляции, негромко переговариваясь.
Первое время после того, как посетители появились на пороге комнаты, Ленин не обращает на них внимания, находясь в горячечной дрёме, но затем приоткрывает глаза, словно почувствовав чьё-то присутствие, поворачивает голову и как будто даже радуется вошедшим, страшно улыбаясь левой половиной лица.
- Господа, прошу вас не мешать, больному сейчас нельзя… - начинает доктор Яблоков, но его тут же прерывает Бухарин.
- Товарищ доктор, нас сюда, между прочим, Политбюро ЦК направило, так что нам лучше знать, что дорогому нашему Ильичу можно, а что нельзя!
Яблоков хочет огрызнуться, но осекается и молчит. Ленин меж тем делает попытку привстать на локте.
- Отнесите меня к книгам, - чуть слышно просит Ильич.
Яблоков и его помощник осторожно приподнимают маленькое, тщедушное тельце Ленина, переносят его в библиотеку и садят в единственное имевшееся здесь кресло, обложив для устойчивости Ильича со всех сторон подушками.
- Садитесь, товагищи, - предлагает Ленин.
Присутствующие сначала ищут глазами стулья, но потом понимают, что их нет и садятся прямо на пол, подогнув под себя ноги.
- Наденька, пгинеси мне мешок мой заплечный, - просит Ленин.
Надежда Константиновна покидает комнату. Библиотека наполняется тишиной, которую нарушает лишь топот каблуков Крупской. Ильич, прищурившись смотрит на своих товарищей, товарищи  неотрывно глядят на вождя и изредка сглатывают слюну от волнения.
- Люблю быть сгеди книг, - надтреснутым голосом начинает Ленин, - книги лучше людей. Книги не пгедают и не болтают глупостей! Какую всё-таки чудесную библиотеку собгал этот чегтов помещик!
Взгляды членов Политбюро перемещаются на коричневые корешки дореволюционных книг, стоящих в огромном, от пола до потолка шкафу. Белым пятном на этом тёмном фоне выделяется прижизненное собрание сочинений Владимира Ильича.
Снова раздаются шаги в коридоре, и сидящие синхронно поворачивают головы в сторону принесенного Надеждой Константиновной старого холщевого мешка. В этом мешке, подаренном в 1918 Владимиру Ильичу году ходоками из Тамбовской губернии, Ленин хранит самые дорогие его сердцу вещи.

- Николенька, подойди!
Бухарин на коленях ползёт к Ленину.
- Что же ты? Много ли пишешь?
- Пишу, Владимир Ильич, пишу по мере сил!
- Молодец. Мы с тобой оба из учительских, потому всю жизнь чем-то по бумаге и возим. Вот тебе мой подагочек – гучка самопишущая. На-кось. Чтобы ты писал и помнил обо мне. Вгяд ли это тебе поможет нацагапать хоть что-то стоящее, как, к пгимегу, твой дгужок-евгейчик Эгенбугг пишет. Или, скажем, как Тгоцкий.  Господи, ну почему вы все евгеи! К тебе, впгочем, это, Николенька, не относится, не обижайся. Ты у нас в Политбюго один-единственный пгостой гусский человек, за что мы тебя и ценим. Ну почему, почему гусскую геволюцию делают одни евгеи, что у нас дгугих обиженных на цагимзм национальностей не имеется? Вот какие еще у нас есть национальности? Чухонцы, самоеды, киггиз-кайсаки. Обязательно обсудите это на Политбюго. Чтобы побольше в пагтии было людей из киггиз-кайсаков, желательно, габочих. Если найдёте таких, можете их сгазу вводить в ЦК. Николенька?
- Да, Владимир Ильич.
- Не плачь, Николенька. Хогоший ты человек, кгистально честный настоящий гусский коммунист, можно сказать, совесть пагтии. И ничего, что как писатель ты говно, конечно, полное. Скажи мне лучше, Коленька, о чем ты мечтаешь?
- Я мечтаю такую, Владимир Ильич, специальную машину электрическую изобрести, в которую можно будет внести все-все знания человечества и чтобы она потом нам явления мировой истории диалектически предсказывала.
- На кой чёгт тебе это?
- Очень я хочу, Владимир Ильич, с помощью этой диалектическо-электрической машины решительно всё рассчитать. По моему мнению через двадцать пять лет должен наступить коммунизм, но вдруг я ошибся года на два-три? А ещё эта машина помогла бы мне конституцию подготовить. Меня её Сталин попросил написать, потому, как сам он не шибко грамотный.
- Молодец, товагищ Бухагин! Очень своевгеменные и нужные мысли. Машины нам такие нужны, очень нужны! Да и конституция бы не помешала. Так что пиши и мечтай дальше!

- Каменев, Зиновьев, где вы?
- Мы здесь, Владимир Ильич!
- Что же вы, плачете, игоды?
- Плачем, дорогой наш товарищ Ленин.
- А я вот вам не вегю. Все это показуха и агтисстизм ваш пгигодный. А на повегку вы липовые святоши и политические пгоститутки! Да-да, пгедали вы меня в октябге, пгедали, хотели сдать меня с потгохами этому хвастунишке Кегенскому. А сейчас думаете  умаслить слезами вашими гогючими, да не выйдет, не выйдет.
Каменев и Зиновьев на коленях ползут к Ленину, обливаясь слезами.
- Прости нас, Владимир Ильич!
- Ладно, что уж. Я ведь не звегь какой. У нас, большевиков, свое понятие о совести, большевистское. Есть вгемя, чтобы пгедавать, а есть – чтобы пгощать пгедательство. Я ведь и сам не без ггеха, так ведь, Надюша? Славные мои товагищи! Подойдите-ка поближе, я вас обниму. Вот так! Ну-с. А тепегь извольте получить. Вам, товагищ Каменев, я дагю огагочек свечи. Пги свете вот этой вот свечечки я по молодости читал Чегнышевского. Помню, всего меня он пегекопал, вывегнул наизнанку. До сих пог хожу под большим впечатлением. Ну а Вас, товагищ Зиновьев, пгошу покогнейше пгинять вот эту нательную губашку. На воготе у ней, как видите, следы кгови. Это всё, что осталось от Сашеньки, моего бгатика, невинноубиенного цагём стгастготегпца. Маменька, помню, оггомнейшие деньжищи отдала, чтобы выкупить губашечку эту у тюгемщиков. Те, конечно, сначала ни в какую. «Как же так? Мы же на госудагевой службе! Это же катоггой пахнет!» Ну, потом, как у нас водится, согласились на мздушечку. Товагищ Зиновьев, если почувтствуете, что наступает ваш последний час, одевайте скогее губашку. От смегти, может, и не спасёт, но хоть ободгит немного. И скажите мне напоследок, о чём вы оба мечтаете?
- А нам мечтать не о чем, Владимр Ильич, потому что всё уже вроде сбылось. Революцию свершили, жизнь трудящихся наладили. Пусть, что ли, быт рабочих станет ещё немножко получше…
- Ох, уж эти советские сановники! Даже и мечту сфогмулировать толком не могут. Настоящий художник должен мечтать! А член ЦК – это всегда художник. Помните об этом.

- Коба, миленький! Где ты?
Сталин с трубкой в зубах ползёт на коленях к Ленину.
- Как гучка твоя зашибленная, не болит?
- Все в порядке, дорогой Владимир Ильич!
- Ты лечи, лечи ее, не забгасывай! Знаю я таких, увлечешься, да и забудешь обо всем на свете, а потом – гевматизм, ампутация, фантомные боли. Для тебя у дедушки Ленина тоже подагочек найдется. Ты из сапожников у нас? Вот! Значит, тебе полагается лапоть. Я его с восемьдесят девятого года хганю, годом он из Самагской губегнии, я тогда над маменькиным имением упгавляющим заделался и здо-огово с местной кгестъяской сволочью повздогил. Воговали они у нас агхистгашно! Все как один – последние негодяи, пгимегно как те, котогых мы по несчастью набгали в Габкгин. Так вот-с! Пгобовал их засудить, ан нет! С пгавосудием-то-то у нас, сам понимаешь, не очень, это тебе не Евгопа! В общем, молодой я был, гогячий, оскогбленья не стегпел, взял, да и вызвал одного из этих негодяев на честный кулачный бой да так его отделал! Ха-ха-ха! До сих пог пгиятно вспомнить, как он бежал пгочь с поля боя. Пятки свегкали в пгямом смысле слова, потому что лапти свои он потегял! Бгосил, отдал на милость победителя. Вот они. Дегжи и скажи мне, о чём ты мечтаешь?
- Есть у меня одна мечта, Владимир Ильич, только я её вам не скажу.
- Жить хочешь вечно? Думаешь, от меня что-то скгоется? Я ведь тебя насквозь вижу.
Сталин краснеет.
- Коба, скажу тебе по секгету, есть один способ, мне его пагу лет назад подсказал Хегбегт Уэллс, английский писатель, только не пго тебя эта истогия, не тот ты человек. Носи, Осенька, лапти и помни о том, кто ты есть.
 
- Тгоцкий!
Тишина.
- А где Тгоцкий?
- Владимир Ильич, я его видел на дворе, он там собрал митинг и объясняет крестьянам соседних деревень, насколько лучше им будет жить коммуной, и как вырастут надои колхозных коров по сравнению с коровами индивидуальными! – поясняет Зиновьев.
- Вот это пгавильно! Вот это по-нашему! Тгоцкий один из всех вас пгевыше всего ставит вопгосы госудагственной важности.
«Ученики» вождя грустят, повесив головы.
В этот момент в комнату широкими шагами врывается Троцкий.
- Здравствуйте, товарищ Ленин!
- Здгавствуйте, товагищ Тгоцкий!
- Очень рад видеть вас в добром здравии, а то мне все уши уже прожужжали, что вас пытаются отравить.
- Не знаю, товагищ Троцкий, что вам там говогят, но меня окгужают замечательные, чудесные люди с гужьями. От них ни один отгавитель живым не уйдет. Да я и сам неплохо стгеляю, только вот гуки в последнее вгемя совсем пегестали слушаться.
- Это ничего, товарищ Ленин, руки мы вам вылечим! Что ж, раз тут всё так хорошо, то позвольте вас покинуть.
- Куда же вы, товарищ Троцкий?
- На Кавказ, товарищ Ленин. Немного нервишки полечу водами. Может быть, по скалам полазаю. Ледоруб, веревка. А потом в Европу. Хочу разбудить это спящее болото. Разжечь там тлеющий пожар революции. А если вы умрете, товарищ Ленин, то знайте, я всегда готов буду подхватить знамя вождя мирового пролетариата!
Троцкий щелкает каблуками, поправляет пенсне и, ни с кем не прощаясь, выходит из комнаты. 
- Ах, что же он! – кричит Ленин, мгновение спустя после того, как Троцкий покидает присутствующих, - а кгестик?
- Какой крестик, Владимир Ильич? – участливо спрашивает Каменев.
- Да кгестик ему хотел подагить нательный. Это матушкин ещё. Помню, как мы с ней всеношную стояли, как всем мигом читали: «Вегую во единаго бога…» Хотя Тгоцкий в бога-то не вегует, нехгисть. Что делать? Что делать? Позовите Пгошку!
Прошка - местный юродивый, дурачок, вечно ходящий в лохмотьях, живущий неизвестно где и питающийся неизвестно чем. Ленин сердечно привязан к этому человеку, которым воплощает в представлении Ильича все лучшие качества простого русского человека: глупость, граничащую с гениальностью, бессребрие, искренность, уважение к начальству.
Прошка показывается на пороге библиотеки, и сидящие на полу вожди с удивлением узнают в нём того самого мужика, которого они час назад подобрали на дороге.
- Згавствуй, Пгошенька, - с оттенком нежности говорит Владимир Ильич.
- Здравствуйте, ваше высокоблагородие великий вождь мировой социалистиццкой революции!
Прошка падает ниц перед Лениным, прикрывая шапкой голову. В глазах Ленина слёзы.
- Вставай, вставай, пгоклятьем заклеймённый! Дай-ка я на тебя посмогтю.
Ленин, чуть наклонив голову, любящим взором вглядывается в Прошку.
- Что же ты, все пьёшь?
- Дак куды ж без того? Как тут не пить, когда такое дело, а дело такое оно завсегда и всюду. К тому ж, прочитал я вашу работу, Владимир Ильич, «Государство и революция» называется, и так она вне в душу запала, что уснуть без первача никак не могётся.
- Так-так, и что ж ты, позволь узнать, из моей габоты понял?
- Как вам сказать… Вещь сильная, спору нет. Многое вы верно излагаете, в глубины разума ныряете. Понял я немного, но одно могу точно сказать: не осилю. Не осилю я пока этого… управлять Расеей, как вы пишите, без бар и господ. Вы там, правда, про кухарку писали, а не про звонаря. Вот Аглая, наверное, потянула бы, а я, конечно, не дорос еще.
- А-ха-ха, не догос! Ай, насмешил! Молодец, Пгошка. Значит, тяжело пока без господ-то? Без импегатогских величеств?
- Ну, как сказать, тяжело. Плохого про государя императора сказать ничего не могу, но – расстреляли и хрен с ним, без него вроде тоже неплохо.
- Гасстгегяли и хген с ним! Как сказал! Вот она, мудгость нагодная!
Пока товарищи натужно улыбаются, Ленин незаметно суёт в руку Прошке маменькин крестик.
- И что же, Пгошка, мы дальше делать будем? Есть у тебя мысли? Мечты?
- Отож. Мечты у нас имеются, товарищ Ленин. Хочу, чтобы весь мир осяила нерушимая планетарного масштаба лучезарность и ангельская любота, чтобы всем мужикам доставались нормальные бабы, а не токмо работникам селькома, а главное - чтобы всё было по-честному, особясь, когда спирт водой разбавляют, а то вот теперича пошла «рыковка»…
- Ладно, Пгошка, хватит. Экой ты молодец. Выкинуть бы из твоих мечт боженьку и алкоголизм, так получится истинно большевистское учение. Ладно, беги, оставь меня с товагищами.
Прошка, пятясь и беспрерывно кланяясь, покидает помещение. Ленин смахивает левой рукой слезу с правой щеки и тихим голосом бубнит:
- Вот вы, советские могды, навегное, пго себя думаете: чего это он с ним возится?! Как можно иметь дело с безггамотными пьяницами, не читавшими Магкса. И будете в чём-то пгавы, но за лесом вы, как всегда, не видите дегевьев. У наших мужиков любой вопгос выгастает до планетагных масштабов! Самому опохмелиться хочется, а он пго всеобщую честность гассуждает.
Вожди молчат.
- Так знайте, товагищи, я бесконечно вегю в Пгошку! Я в него вегю куда больше, чем в Вас.
Красные вожди сверлят глазами пол.
- А где же Гогький? Что ж, не пгиехал?
- Так он же на Капри, в Италии, Владимир Ильич. Там, окруженный буржуазными излишествами, пишет новую книгу о святой борьбе пролетариата, - поясняет Надежда Константиновна.
- Жаль, очень жаль, что нет Гогького. Чувстсвую, что не увидимся мы с ним больше. А что же Гыков с Томским?
- Они очень увлечены строительством нового мира. Мы хотели с собой захватить Цурюпу, - подаёт голос Бухарин.
- Зачем?
Ленин откидывает голову назад смотрит на членов Политбюро глубоким, проникающим в самые глубины сознания, взглядом.
-  Подойдите поближе, товагищи. Чувствую, близится мой последний час. Пока не погасла, не истончилась во мне Искга, дышите, дышите полной ггудью, вбигайте ее без остатка, чтобы потом нести ее дальше в массы.
Ленин несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, а потом устремляет взгляд на Сталина.
- Товагищи, пгошу вас: оставьте меня с Кобой наедине.
Члены Политбюро и другие товарищи немедленно покидают комнату.
Иосиф Виссарионович встаёт с колен и приближается к Владимиру Ильичу, держа руки за спиной в попытке скрыть от Ленина волнение. Руки дрожжат, а пальцы нервно ковыряют ногти.
Ленин и Сталин смотрят друг другу в глаза.
- Коба, это для тебя одного, стгого entre nous. С этими фанатиками газве поговогишь? Когда я слышу от Бухагина, что он, видите ли, научно гассчитал, что чегез 25 лет наступит коммунизм, мне хочется гугаться площадными словами. Это же агхиглупо! Какой, к чегтовой матеги, коммунизм, когда у нас до сих пог люди гадят мимо дыгок в нужниках?
Голос Ленина становится тише, фразы прерывистыми. Ленин часто дышит, краснеет,  с трудом фокусирует взгляд. Сталин поддерживает его голову.
- Не всё у нас получилось, Коба… помнишь, о чём мы мечтали… а только вышло по-дгугому, вышло вовсе и не так… не бойся пгосить помощи у капиталистов… даже если поначалу с гусских заводов Фогда будут сходить не автомобили, а телеги… пгоблема в человеке… люди по пгигоде своей склонны к лени, обжогству, пгаздности и половым излишествам… надо искать дгугой нагод… нам нужно побольше таких, как Пгошка… новых, кгисталлизованных людей …. тех, с кем можно мечтать! … дегзать! … истогия не знает, чтоб хоть газ была свобода….
Ленину как будто становится лучше. Он прекращает бредить, чуть привстаёт, опираясь на руку Сталина и, глядя ему в глаза, говорит:
- В наиболее тгагический момент, когда тебе будет казаться, что всё кончено и ты обгечен, я помогу тебе! Хотя ты и ггубый, хотя ты и монах-недоучка. Но помни, Коба, это всё стгого entre nous! Бегеги Даг и Искгу. И вот еще что, напоследок. Ты ведь пгавославный, не то что эти. Не вегти головой, не отвегтишься. Пгошу тебя, похогони меня по-человечески, гядом с матегью. Мне многого не надо, ггобик пгостенький, не обязательно из кгасного дегева, памятничек небольшой, не обязательно гганитный. Без особых гечей и пагадов, так – гечку, пагадик. Обещаешь?
Сталин смотрит на своего учителя тяжелым, пронзительным взглядом, так, как умеет смотреть только он, долго и бесчувственно, буквально пожирая глазами.
- Коба, не молчи. Обещаешь?
Ленин откидывается назад, глубоко вздыхает, покрывается испариной, в последний раз глядит на товарища Сталина…
- Так вот ты какая, смегть… - шепчет Ленин и, не успев до конца выдохнуть весь воздух, умирает.
В мрачной тишине Иосиф Виссарионович долго рассматривает остекленевшие ленинские глаза, потом грустно улыбается и качает головой. «Ну что же вы, интеллигенты картавые, - чуть слышно по-грузински говорит товарищ Сталин, - не в пример нам, простому народу, болезненные. Хлюпики вы. Мните себя бог знает кем, а чуть прихватит вас какая-нибудь хворь, так сразу и мрёте. Всё, дорогой мой товарищ великий вождь, кончилось твоё время, прощай. Ну а насчет похоронить, это, пожалуйста, не беспокойся. Это я тебе устрою, как родному».
Иосиф Виссарионович прикрывает Владимиру Ильичу глаза, поднимается с пола, и, отряхнув колени, направляется к закрытой двери, чтобы сообщить тягостную весть коллегам по красному ареопагу.
- Владимир Ильич, - тут товарищ Сталин делает эффектную мхатовскую паузу, наслаждаясь нервным напряжением глядящих на него, достаёт из кармана френча трубку, вертит её, отходит к окну, печально глядя на морозные узоры на окне, смахивает слезу с уголка глаза.
- Товарищ Ленин умер.
Прошка с воем бегает по округе, разрывая на себе остатки и без того разодранной одежды, Бухарин рыдает, как баба, Зиновьев и Каменев переживают горе в объятиях друг друга, Яблоков пытается нащупать па руке Ленина пульс, потом, вздохнув, машет рукой и тянется за папиросой, Надежда Константиновна стоит, как вкопанная, вперив немигающий взгляд в бесконечность.
За окном оркестр затягивает «Аппассионату», а через несколько минут гулко и бестолково начинают звонить колокола со звонницы заброшенного монастыря – это Прошка извещает мир о потере.
Тихо стало в комнате Ильича, отскрипело его перо, отзвенели его речи, осиротела земля, разом остановились все часы в доме, погасли свечи, вылетели пробки в электрощитке, замерзла вода в кранах, резкий порыв ветра задул тлеющий в печи огонь. В общем, осиротела Земля.
Посреди всеобщего горя только один человек сохраняет спокойствие и работоспособность, доктор Яблоков долго-долго осматривает «труп», жуёт губами, что-то записывает, берется за стетоскоп, снова сверяется с записями. Поначалу вывод, который он делает, кажется ему самому невероятным, затем однако же он всё более и более убеждается в том, что...

Политическое завещание Ленина образца 1930-х годов
У постели больного тяжело больного Ленина присутствует группа старых большевиков: Сталин, Дзержинский, Горький, Цурюпа и Крупская и ещё пара каких-то неопознанных интеллигентов еврейской наружности. Рядом со Сталиным стоят представители рабочих и крестьян с прострелянным во многих местах красным знаменем, которое они собираются вручить Ленину. Играет грустная музыка. На лицах собравшихся видна торжественная печаль. Ленин спит.
Внезапно Цурюпа падает в голодный обморок, но в последний момент хватается за плечо Сталина, который заботливо поддерживает Цурюпу и помогает ему присесть в кресло. Шум привлекает внимание Ленина, он просыпается и смотрит на собравшихся.
- Товагищ Цугюпа? Вам плохо?
- Это у меня от недоедания, Владимир Ильич.
Ленин смотрит на Цурюпу добрым всепонимающим взглядом.
- Плохо, товагищ Цугюпа! Очень плохо! Богьба, котогую мы ведём, тгебует сил, а вы недоедаете. Как же так, батенька? Пгошу вам сию же секунду пообещать мне, что вы вступите в общество чистых тагелок.
Цурюпа кивает.
Ленин замечает группу рабочих и крестьян со знаменем и обращается к ним:
- Здгаствуйте, товагищи. Вы откуда? С Тамбовщины? Как там у вас идёт стгоительство социализма?
Рабочие и крестьяне обступают Ленина и уверяют его, что строительство идёт полным ходом: народ валом валит в колхозы, осваивает комбайны, пополняет закрома Родины, крутит болты.
Ленин, прищурившись, вглядывается в видимое только ему одному счастливое будущее и чревовещает театральным шепотом:
- Вижу я многое. Вижу заводы, фабгики. Вижу пгекгасных людей будущего. Их гуки напгяжены, их лица суговы, они куют новую жизнь.
Присутствующие благоговейно закрывают глаза и представляют себе счастливое будущее, описанное Ильичом. Их воображение рисует огромные в десять человеческих ростов комбайны, счастливых доярок, дергающих соски гигантских коров, чумазых белозубых шахтеров, с яростью вонзающих невиданного размера кирки в угольные пласты.
- В этом миге нет места подлости и изменам.
Все присутствующие как бы невзначай и с явным презрением смотрят на двух неопознанных интеллигентов.
- В этом миге важнее всего пагтийная дисциплина, а не стагые заслуги.
Неопознанные интеллигенты возмущённо шепчутся между собой:
- Вот он куда метит.
Музыка становится всё тревожней, скрипки заходятся в глиссандо, духовые инструменты дают глубокие низы.
- Товагищи, я пгошу Вас оставить нас с Иосифом Виссагионовичем наедине, - просит Ленин.
Дзержинский порывистым движением запахивает ворот шинели и, чеканя  твердый шаг, удаляется из комнаты. Горький мнется какое-то время на месте, потом неуверенно семенит вон. Крупская помогает идти еле держащемуся на ногах Цурюпе.
- Нам надо о многом поговогить с Вами, товагищ Сталин.
Иосиф Виссарионович, не выпуская изо рта трубки, подходит к изголовью кровати.
- А что, товагищ Сталин, может быть нам ускогить пговедение коллективизации? – обращается Ленин к коллеге по партии.
Сталин одобрительно кивает.
- Предлагаю также не медлить с индустриализацией нашей советской промышленности, - добавляет товарищ Сталин.
- Совегшено с Вами согласен, - поддакивает Ленин, - а также не стоит забывать и о плане ГОЭЛГО. Где по-вашему стоит установить пегвые электгостанции, товагищ Сталин?
Сталин вглядывается в висящую на стене карту и тыкает в неё трубкой.
- Полагаю, вот здесь на Днепре и вот здесь на Волге.
Ленин радостно потирает руки.
- На Волге? Очень вегное пгедложение. Непгеменно на Волге. Я ведь сам волгагь.
Внезапно Ленину становится хуже, он в последний раз взмахивает рукой и торжественно закрывает глаза. Громоподобный вой литавр.
За дверью Сталина ожидают остальные товарищи. Дзержинский морщит лоб. Крупская бесстрастно готовится к худшему. Горький нервически поводит руками. Интеллигенты-изгои в предвкушении. Наконец из спальни Ленина появляется товарищ Сталин, закуривает трубку и обводит взором присутствующих.
- Как он? – прерывает зловещую тишину Горький.
- Владимир Ильич умер, - товарищ Сталин пускает пару колец, отходит к окну, и печально качая головой, глядит на морозные узоры на окне, потом поворачивается к товарищам и, покачивая трубкой, продолжает, - но дело его не умерло, оно находится в достойных руках.
Горький хватается за сердце. Цурюпа обливается слезами. Дзержинский обнимает Крупскую, вперившую немигающий взгляд в бесконечность.
Группа рабочих и крестьян прорывается к товарищу Сталину, отталкивая в сторону стоящих у них на пути интеллигентов. Добравшись до Сталина представители трудового народа протягивают товарищу Сталину красное знамя.
Над Горками летят сталинские соколы, мимо ползут чудовищных размеров сталинские танки. Невесть откуда взявшиеся пионеры с галстуками-усиками салютуют.
Товарищ Сталин внимательно смотрит на каждого из нас.
Звучит торжественная музыка.

Политическое завещание Ленина образца 1960-х годов
У постели больного тяжело больного Ленина группа товарищей: среди них: легко опознаётся Горький и Крупская, с остальными сложнее, но по каким-то неуловимым деталям нам ясно, что это Цурюпа, Кржижановский, Бонч-Бруевич и Луначарский. Горький держит в руках красное знамя. Играет грустная музыка. На лицах собравшихся торжественная печаль. Ленин спит.
Цурюпа падает в голодный обморок, но в последний момент удерживается на ногах, опираясь пальму, растущую рядом из плетёной кадушки, затем, все так же держась за пальму, присаживается в соседнее кресло.
- Это у меня от недоедания, Владимир Ильич.
Ленин смотрит на Цурюпу долгим добрым всепонимающим взглядом.
Ленин замечает среди присутствующих Кржижановского и обращается к нему:
- Что же, товагищи, как там у нас с планом ГОЭЛГО?
Кржижановский уверяет, что с планом ГОЭЛРО всё в порядке, а в скором времени на Днепре и Волге появятся гидроэлектростанции.
Ленин обращается к Бонч-Бруевичу:
- Товагичи, а как там у вас идёт колхозное строительство?
Бонч-Бруевич клянётся, что всё налаживается.
Ленин спрашивает Луначарского:
- А как там у нас с ликвидацией безграмотности?
Луначарский чеканит, что и на этом направлении всё неплохо.
Ленин, прищурившись, вглядывается в видимое только ему одному счастливое будущее и чревовещает театральным шепотом:
- Как же тяжело уходить, не доделав, как ггустно осознавать, что не увижу загю коммунизма. Одно утешение – пагтия, а ещё – наши кгистальные, светлые, советские люди. Какие тяготы нам пгишлось пегенесли: похабный миг, гогнило ггажданской войны, оггабление кгестьянства, голод, холод. А что впегеди? Поднимает голову итальянский фашизм. Акулы импегиализма готовы вцепиться нам в гогло.   
Присутствующие в суровом молчании обдумывают мрачные прогнозы Ильича. Перед их глазами маршируют чернорубашечники и куклусклановцы, на мгновение мелькают какие-то смутные очертания заснеженных лагерей.
- Но ничего, товагищи. Этакую гогу мы с вами сдюжили, нам ли пасовать пегед тгудностями. Всё у нас ещё впегеди!
 В воображении товарищей мерзкие морды фашистов сменяются улыбающимися интернациональными лицами участников всемирного фестиваля молодежи и студентов, паровозы сменяются реактивными самолётами, а мускулистые рабочие со сварочными аппаратами - юными колхозными девами, управляющими аппаратами машинного доения.
- Товагищи, я пгошу Вас оставить нас, - Ленин смотрит на Горького, - наедине.
Долго, очень долго говорят Горький и Ленин о грядущей судьбе социалистической  Родины. За дверью их ожидают остальные товарищи. Наконец дверь в спальню открывается.
«После тяжелой и продолжительной болезни Владимир Ильич Ленин скончался», – говорит кто-то за кадром.
 Бонч-Бруевич хватается за сердце. Луначарский прикрывает лицо ладонью. Дзержинский обнимает Крупскую, вперившую немигающий взгляд в бесконечность.
Пламенеет знамя, маршируют пионеры, летят самолёты, белозубые трудящиеся всего мира крепят ряды и ещё сильнее сплачиваются.

Самая Главная Тайна большевиков
… он не умер.
После смерти Ленина прошло уже двенадцать часов. Раннее утро. В комнате всё те же, не смыкавшие всю ночь глаз большевики и доктора.
- По-моему он не умер.
Профессор Яблоков говорит тихим голосом, но все его прекрасно слышат.
- Он что? – на всякий случай переспрашивает Сталин.
Теодор Иванович подходит к двери, выглядывает в коридор, потом плотно прикрывает створки, возвращается к постели Владимира Ильича и, внимательно посмотрев на всех присутствующих, ещё раз повторяет.
- Он не умер.
Товарищ Бухарин вытирает картузом сопли и беспомощно оглядывается на товарища Сталина. Каменев и Зиновьев на мгновение размыкают объятья, таращась непонимающе на Яблокова. Крупская прекращает смотреть  в бесконечность и поворачивается к доктору.
- Скажу вам прямо, господа: то, что мы наблюдаем с вами сейчас, совершенно не укладывается в моем сознании, - продолжает Яблоков, - впрочем, всё, что мне довелось лицезреть здесь с самого первого дня, всё это настолько странно, что…
- Извините, профессор, - прерывает врача Сталин, - не могли бы вы уделить мне с товарищем Бухариным минуту. Всё, что не укладывается в ваше сознание, я предлагаю вам уложить в наше.
 Сталин кивком головы показывает Бухарину следовать за собой, крепко берёт Яблокова под руку и уверенно, но неторопливо ведёт врача в соседнее помещение, чувствуя, что тема, затронутая профессором, требует более интимной обстановки для обсуждения.
- За всё время, что я наблюдаю больного, а это уже около двух недель, - говорит Яблоков, как только они оказываются втроём со Сталиным и Бухариным в маленькой комнатке с наглухо задернутыми шторами, - мне так и не удалось установить точный диагноз. Организм Владимира Ильича ведёт себя, - профессор задумывается, подыскивая слово, - противоречиво, если не сказать, противоестественно. Клиническая картина не похожа ни на одно из известных мне заболеваний. Кратковременные параличи сочетаются с желудочными болями, внезапные потери памяти с полностью сохраненным интеллектом. Утверждения некоторых моих коллег о последствиях врожденного сифилиса или об отравлении свинцом от пуль я считаю откровенной глупостью. Атеросклероз, о котором говорит профессор Яблоков, сам по себе, без какой-либо внешней причины, тоже не должен давать подобной клинической картины. А еще это странная двухнедельная ремиссия…
Сталин придвигается вплотную к Яблокову, глаза в глаза.
- Что же по-вашему произошло с Ильичем, товарищ Яблоков?
- Я думаю, товарищ Сталин, что на фоне длительного, более года, приема сильных и не до конца еще исследованных препаратов, произошло постепенное угнетение психо-соматических систем Владимира Ильича, которое привело в итоге к наблюдаемой нами … глубокой летаргии.
Сталин отходит вглубь комнаты, вытаскивает из кармана френча трубку и, чиркает спичкой. В полумраке на мгновение мелькает хищный прищур.
- То есть он спит?
- Совершенно верно.
- А как долго продлится это состояние? И чем оно может закончиться?
- Летаргия еще очень плохо изученная наука, однако, думаю, что, если мы сможем правильно поддерживать жизнедеятельность организма, то Владимир Ильич проживёт месяцы, а то и годы. Правда, гарантий, что ему удастся выйти из этого состояния, нет никаких.
- Давайте сразу договоримся, профессор, - не глядя на собеседника, из глубины комнаты произносит Сталин, - обо всём, только что сказанном, не стоит распространяться. Или у вас есть другая точка зрения?
Яблоков понимает, что другой точки зрения у него нет, он умный человек, который хочет ещё немного пожить.
- Товарищ Сталин, я совершенно согласен с тем, что излишняя болтливость может повлечь никому не нужные слухи, однако, как вы понимаете, кроме Вас, товарища Бухарина и меня здесь присутствуют и другие. Кто поручится за то, что молчать будут они? Кроме того, нелишним будет напоминать, что после так называемой «смерти» необходимо будет произвести вскрытие так называемого «трупа». Кто его будет осуществлять? Как быть с группой иностранных докторов?
- Извините, товарищи, - раздаётся голос Бухарина, - я правильно понимаю, что Ленин жив?
Николай Иванович стоит посреди комнаты, периодически оттирая мокрое лицо сжатым в руке картузом, глядя то на огонёк трубки Сталина, то на белую шапочку доктора Яблокова. Огонёк и шапочка одновременно кивают.
- Спасибо вам, товарищ Яблоков. Вы отлично поработали. Нам с товарищем Бухариным надо обсудить сложившуюся ситуацию. Я вас больше не задерживаю, - говорит Сталин и резким движением отодвигает штору.
На следующий день все охранники, обслуживающий персонал, доктора, за исключением Яблокова, в сопровождении сотрудников ОГПУ уезжают из Горок в неизвестном направлении. Таинственное исчезновением двух немецких и одного итальянского доктора провоцирует небольшой дипломатический скандал, окончившийся, впрочем, стандартным обменом нотами.
Лишь одного работника чекистам не удаётся найти. Агент «Аглая» покидает Горки ещё накануне.

Последний сон Владимира Ильича (начало)
А Ильичу меж тем снится, что живет он на берегу далекой реки Миссисипи. Бедный, но гордый сын трудового народа Северо-Американских Соединенных Штатов, рано потерявший родных, босоногим мальчишкой он начинает свой трудный жизненный путь, мужает, взрослеет. Здесь, среди бескрайних хлопковых полей, жалких лачуг, живут бедняки, простые американские люди, которые трудятся за жалкие гроши на пузатых капиталистов в котелках, которые выжимают последние соки из негров, ютящихся в шалашах. Глядя на эту вопиющую несправедливость, Ленин воспламеняется ненавистью к проклятым эксплуататорам, в груди его зреет горячее желание революции. Снится Ленину, как идет он к массам, как говорит им нужные слова, разжигает в них классовый инстинкт и поднимает народ на борьбу. За это его сажают в американскую тюрьму, кормят там вкусными булками и поят кофе, а вскорости отпускают под залог. Ленин, не будь дураком, бежит прочь, обманывая глупое американское правосудие, бежит в опаленную солнцем Мексику, где тоже есть простые люди. Снова пробуждает он в людях классовую ненависть, и идёт в одном ряду с сапатистами, скачет с ними по прерии, отстреливаясь от апачей. Но кончаются патроны, убивают последнюю любимую лошадь, и пересаживается Ленин на пароход, чтобы добраться до загнивающей Европы. Здесь являются к нему люди, чтобы послушать Ленинские мудреные слова. Слушают его и охреневают. Кто-то уходит, а кто-то остаётся, чтобы охреневать дальше.
7 учеников всего было у него:  Подруга Дней Его, Сиамские близнецы, Одинокий Очкарик, Писатель-Недоучка, Хитрый Усач, да ещё Деревенский Дурачок. Откуда взялась Подруга неизвестно. Ленину казалось, что она как будто всегда была рядом. Ленин по первости гнать её хотел прочь, но потом привык, даже женился, тем более, что Подруга готовила искромётно вкусный чай. Не успел Ленин в Европе как следует освоиться, как явился к нему Хитрый Усач, голодный пришел и небритый. Усач сказал, что хотел стать священником, служить Богу, но Бога-то нет, и в телескоп это очень хорошо видно, так что и служить, выходит, некому, а осознав сие, Усач очень опечалился, ибо потерял смысл в жизни, но тут услышал про Учителя и пришёл к нему. Сиамские близнецы заявились следом. Было у каждого из них по две ноги и по две руки, вот только спина у Близнецов была общей, точнее будет сказать, спины-то у них как раз и не было, ибо срослись они ею. Так что там, где у всех остальных была спина, у каждого из Близнецов находился брат. Близнецы были в целом безобидными, хотя и пользы особой тоже не приносили. Одинокий Очкарик, прибившийся к Учителю посредине странствий по Европе был, в отличие от Близнецов, человеком деятельным, а потому беспредельно шумным. Учителю он поначалу не нравился: орёт, спорит, обижается, но постепенно Ленин привык и к нему. Как-то во время неспешных своих медитационных перипатетик Учитель заметил, что за ним ходит какой-то тип, ходит и записывает. Однажды Учитель заглянул к нему в тетрадку и ужаснулся, хотел тетрадку отобрать, но Писатель, как его прозвал Учитель, залез на высокий дуб и кидался сверху желудями, пришлось от него отстать.
 А в целом жили они дружно, время проводили в духовных практиках и умственных состязаниях. Всё время разыгрывали друг друга. Учитель очень любил шутить над Хитрым Усачем:  то вместо любимого «Киндзмараули» нальет ему какой-то крымской кислятины, то сена ему незаметно подсыпет в трубку, а как-то раз даже пороху чуток добавил, вот потеха потом была: Хитрый Усач спичкой чиркнул, ба-бах, а вместо усов у него обгорелые кисточки висят, все Ученики от смеха под стол повалились, а Хитрый Усач ушел в глухой лес и не показывался две недели, пока новые усы не отросли. Без усов-то ему никак нельзя было, у него в усах вся харизма спрятана.
А потом была дорога.
Учитель всё время ведёт их вперёд, дождь ли, снег ли, не важно, главное – вперёд. Ученики ропщут иногда, но идут. Близнецы по очереди несут друг друга на спинах. Однажды Учитель вдруг останавливается и, пристально так, но по-доброму, глядя Ученикам в глаза, спрашивает: «А чего это вы идёте за мной? Что ищете? О чём мечтаете?»
- Я хочу написать много-много умных книг про наступление Всеобщего Счастья, - сказал Писатель.
- Хочу большой член, и много «Киндзмараули», Всеобщего Счастья тоже хочу, - сказал Хитрый Усач.
- Хотим посвятить себя строительству Всеобщего Счастья, а для того готовы работать на любых должностях, пусть бы и ждали нас одни преграды и разочарования, - сказали Сиамские близнецы.
- Хочу могучий меч-кладенец, чтобы сокрушать врагов своих на пути ко Всеобщему Счастью, – сказал Одинокий Очкарик.
- Хочу, чтобы ты всегда был рядом, - сказала Подруга.
Посмеялся Учитель над их желаниями, так глупы и неказисты они были, но обещал им всё исполнить.
Вот однажды оказались они на границе Великой Страны, которой правили Страшные Великаны. Великаны по слухам жили в Тайной Комнате Огромного Дворца, но никто их толком не видел. Правили Великаны с помощью своих наместников, коих было, наоборот, видимо-невидимо. Простой народ Великой Страны был дико эксплуатируем этими самыми Великанами, можно сказать, низведен до состояния рабов. Великаны обложили народ страшной данью – раз в год от каждого уезда наместнику Великанов жители должны были отдать по одному юноше и одной девушке, у которых Великаны потом съедали мозг. Хотя в целом жители были вполне себе счастливы, ну, подумаешь, раз в год кому-то мозг съедают, кому он вообще нужен, мозг этот, бывают дела и похуже, зато Великаны очень в Бога верят, усердно молятся, за такое не жалко и части тела лишиться.
На границе Великой Страны Учитель и его Ученики стоят и думают: идти или не идти. «Там за этими туманами, лесами, горами и полями лежит Великая Страна,  Много лет вожу я вас, дети мои, много лет вы меня слушаете, но теперь я хочу спросить у вас: идти ли нам в Великую Страну, проще говоря: а оно нам надо?» Подруга Дней Его промолчала, Хитрый Усач затянулся трубкой, Очкарик стал злобно потирать кулаки, Близнецы тянулись в разные стороны, и никто ничего не говорил.
«Ладно, хрен с вами, пойдём, попробуем», - вздохнул Учитель и шагнул за пунктир.
Уже в Великой Стране за ними увязался Дурачок в лохмотьях и с хоругвями наперевес. По ночам Дурачок подходил к постели Учителя и, заглядывая спящему в глаза, вопрошал: «Правда ли, что ты есть тот, о ком я думаю?» Учитель гнал его в шею, но Дурачок не уходил, смиренно принимал побои и все время каялся.
- Скажи, о чём ты мечтаешь? – пытал Дурачка Учитель.
- Хочу наступления всеопчего счастия и оргазмического единения бытия, то бишь слияния кли и дао, - сказал Дурачок.
Услышав сии слова, заплакал Учитель, припал к ногам Дурачка и оттер их своей бородой, ибо волос на голове у него было немного.
Во главе огромного войска подходят Учитель со Учениками к Замку Великанов. После недолгой осады берут штурмом Замок. Пробираются к Тайной комнате, где по слухам живёт Самый Главный Великан, но когда они врываются в комнату, то выясняется, что никакого Великана там нет, комната пуста. «Это и есть величайшая мудрость, дети мои. Сколько бы вы ни искали то, что ищете, комната всегда пуста», - молвит Учитель. Толпа, не сведущая особо в дзен-буддизме, тем временем напирает, требуя крови ненавистных Великанов. Оказавшиеся в Тайной комнате люди принимают Учителя и его Учеников за Великанов и уже чуть было не убивают их, как вдруг Дурачок падает на колени перед толпой и молвит надрывно: «Братцы, что ж вы делаете? Это ж не по-христиански, да и не по-исламски, может быть, отчасти, по Упанишадам, но и то не очень. Они ж хорошие, Великаны-то наши. Смилуйтесь! Они ж святые, они, ежели и не в Бога, то во Всеопчее Счастье верят». Слова эти смущают толпу. Часть народа соглашается, что да, неплохие они, эти Великаны, ничего зазорного в них нет, другие возражают, что, дескать, натерпелись от них, пора бы им кровь пустить. Однако расходиться по домам уже никто не собирается, иначе, что ж получается, просто так, что ли собрались, дворец штурмовали?! Кто-то кому-то тычет кулаком в нос, этот наступает тому на ногу, все на всех напирают, приближая счастливый час мордобоя. В итоге заваривается жуткая кровавая каша с элементами членовредительства. В суматохе Близнецов разрубают пополам и непривыкшие к такому состоянию «половинки» неуклюже носятся по Дворцу Великанов, опрокидывая встречных и поперечных. Дурачок то играет на тальянке, то бьёт земные поклоны. Хитрый Усач покуривает трубку в сторонке и ухмыляется. Очкарик направо и налево рубит мечом, не особо разбирая кого. В глубине Тайной Комнаты на постаменте из свежих трупов сидит Учитель и медитирует, поддерживаемый Подругой, вперившей немигающий взор в бесконечность. 
 
Разговор Сталина с Бухариным
- Ergo он когда-нибудь вернётся! А к возвращению надо подготовить почву! Об одном я мечтаю: чтобы проснулся Ильич не раньше, чем через двадцать пять лет. Потом уже можно. Представляете, просыпается он, а у нас уже вовсю коммунизм!
Бухарин блестит потным лицом, размахивает картузом и горит желанием, как можно скорее обсудить перспективы с товарищами.
- Николаша, - обрывает коллегу Сталин, - давай договоримся: Троцкому ни слова.
- Коба, ты меня знаешь, мы с тобой через такое прошли, куда нас только не забрасывало великое дело революции и bellum civile, а испытания, закалившие наш дух…
- Бухарчик, ты мне тут только лекций не читай, пожалуйста.
Николай Иванович Бухарин, как и все они – герои революции – недоучившийся, видимо, порой тосковал по отсутствию у него диплома, а возможную, но никем, кроме Ленина, не произнесенную вслух, критику по поводу его малообразованности, пытался компенсировать заумью выражений.
- Троцкому я уж точно ничего говорить не собираюсь! Он давно уже male creditus.
- А кому собираешься?
- Да никому не собираюсь… Хотя, а что ты предлагаешь, Коба? Нельзя же держать в неведении весь советский народ.  И потом, что нам дальше делать с Владимиром Ильичом? Его же надо … лечить.
 Сталин внимательно смотрит на свои отполированные до блеска шевровые сапоги, потом на «Бухарчика», потом через окно во двор, где закутанная в шаль баба несёт вязанку дров,  несёт буднично, словно и не умер кто-то великий.
- В неведении, говоришь? Тебе не терпится рассказать о впавшем в летаргию Владимире Ильиче? Кому, дорогой мой? Бабе этой, что ли? – палец будущего вождя  народов указывает в строну окна.
Бухарин задумывается. Прятать от «всего советского народа» информацию о действительном положении дел они с товарищами умеют. Даже после победы Октябрьской революции партия, по меткому замечанию Радека, продолжает работать по привычке, в подполье. Покров тайны окружает всё, что связано с деятельностью большевистской верхушки, так что одним секретом больше, одним меньше…
- Давай разберемся, Коба. Кто знает, что он живой? Ты, я, Зиновьев с Каменевым, Крупская и эти еще два доктора. Предлагаю связать нас клятвой верности, дабы сохранить навеки нашу самую главную тайну. А для Владимира Ильича  необходимо будет построить дворец, в котором он будет проводить время до своего, так сказать «воскресения» под надзором врачей!
- Дворец?
- Ну да. Как в книге Герберта Уэллса When the Sleeper wakes. Ты что, не читал? Это же как раз про наш случай. Главный герой – человек социалистических идеалов, много пишет, трудится, не покладая рук, сгорает, так сказать, на работе, а потом после долгого бодрствования засыпает на целых двести лет. Там, правда, не совсем хорошо всё заканчивается, когда он просыпается, почему-то кругом капитализм, а революционеры оказываются проходимцами и, вообще, не очень-то отличаются от правящих классов, но Уэллс, сам знаешь, тот еще реакционер, Бог с ним, в смысле, чёрт с ним, короче говоря, возвращаемся к Владимиру Ильичу. Значится так, строим дворец в самом центре Москвы, желательно из камня густого ультрамаринового цвета с белыми прожилками – это в книге так, полагаю, всё лучшее из Уэллса надо сохранить, помещаем его там голого в стеклянную капсулу, допускаем народ в определенное время для осмотра и ждем, когда спящий проснётся!
- Ты что, предлагаешь выставить нашего любимого товарища Ленина на всеобщее обозрение?
- Именно! Чтобы не поползли слухи, будто мы что-то утаиваем. Как ни крути, а людей вовлечено уже достаточно. И каких людей? Ладно мы с тобой, но Зиновьев с Каменевым могут и сболтнуть лишнего. Про врачей я вообще молчу. Кто их знает, эскулапов, что у них на уме. Потом охрана, медперсонал. Что с ними делать? Всех ведь не расстреляешь?
- Ну почему же… Допустим, с кругом вовлеченных в дело лиц, мы определились. Но зачем показывать Ильича голым?
- Во-первых, так у Уэллса, во-вторых, так гигиеничнее. Надо же будет постоянно за ним ухаживать, проводить медицинские процедуры.
- Ясно.
- А потом, когда он проснётся, уже при коммунизме! мы, пусть и постаревшие, встретим его и скажем: «Здравствуй, дорогой Владимир Ильич! Вот и закончился переходный период, вот и сбылись твои заветы о всеобщем счастье, всё то, что ты так лелеял. Посмотри вокруг, как народ-то живёт, как наливаются колосья, как пламенеют горны, как рассекают воздух аэропланы, как в едином порыве все советские люди по всему миру, а к тому времени коммунизмом уже будут охвачены все континенты! беззаветно трудятся на благо человечества».
Смахнувший слезу Бухарин достал из кармана блокнот и стал спешно, чтобы не забыть, записывать только что подаренной Лениным ручкой пришедшую в голову фразу. Коба деликатно подождал, когда его товарищ по партии закончит свои писательские дела, и спросил, наконец, о том, что мучило его всё время с момента последнего разговора с Владимиром Ильичом:
- Николай, ты ведь умный, скажи мне, пожалуйста, что значит «строго ангэню»?
Будучи человеком дворянского происхождения, значительную часть своей сознательной жизни проведшим в Европе, после того, как он занял пост премьер-министра крупнейшей в мире страны, Владимир Ильич окружил себя людьми именно этого круга – выходцами из дворян и интеллигенции. Впрочем, доверия к ним он не испытывал, а потому всеми силами стремился привлечь на государственную службу представителей «масс». Сталин, недоучившийся семинарист, не говорящий ни на одном из европейских языков, засыпающий над томом «Феноменологии духа», стал для Владимира Ильича идеальным объектом для эксперимента подобного рода: выходец из народа и в должности генерального секретаря. Последние полтора года, видя неуклонное угасание Ленина, Иосиф Виссарионович испытывал тихий, невидимый постороннему глазу, восторг предвкушения. Предвкушал он не столько смерть вождя, его он, очевидно, уважал, сколько последующую неминуемую расплату, которая ждёт жалкую шайку интеллектуалов-эмигрантов, возомнивших себя творцами нового мирового порядка. Они, эти пока еще владельцы своих кабинетов с лампами, зеленым сукном – всё как у вождя –  эти уже «вчерашние» люди, сегодня раздающие указания смазливым барышням-секретаршам, еще не знают, даже не догадываются, что станут завтра расстрельным списком № 1.
Но это потом, чуть позже, лет так через двенадцать-тринадцать. Пока же оставшийся наедине с самими собой после того, как Бухарин, накинув картуз, убежал обсуждать с товарищами план создания тайного союза хранителей Самой Главной Тайны Большевиков, Иосиф Виссарионович в задумчивости сидит на стуле, глядя в окно. Носильщица дров чувствует его взгляд и улыбается товарищу Сталину широкой улыбкой, обнаруживая при этом отсутствие переднего верхнего зуба.
«Значит, умер и не умер. Живой труп, так сказать. Да, Владимир Ильич, хитер ты, хитер».
Женщина за окном чуть смущается от пронизывающего взгляда товарища Сталина, поправляет платок и снова принимается за дело.
«Ничего баба, есть за что подержаться, - Сталин привычно тянется за трубкой, - Вот интересно: он слышал меня или нет? Если слышал, то вряд ли понял, он хоть и полиглот, но грузинского наверняка не знает. А вдруг, знает? Что я там наговорил? Он ведь припомнит мне, когда проснётся. Он ничего не забывает. С другой стороны, профессор говорит, что явление это еще толком не изученное, так что, будет он что-то помнить или не будет – это еще неизвестно. Это, как у них, у русских, говорится, бабушка надвое сказала. Может, вообще, когда проснется будет гриб-грибом? Ну, а если не проснется? Что-то ведь может ему в этом помешать: скажем, экстренная операция, назначенная ввиду сильных болей, или автокатастрофа. Хотя, какая может быть боль у лежащего в летаргии? Да и ехать ему вроде как некуда. Не исключено, конечно, что в дворец ворвётся какой-нибудь фанатик, скажем, агент польской разведки и ка-а-ак двинет вождю мирового пролетариата топором по башке!»
Мимо окна ползёт плачущий Прошка. Звонарь, по всей видимости, совершает что-то вроде крестного хода вокруг дома, периодически останавливается, вздымая руки к нему, и голосит минуту-другую, потом обтирает лицо снегом и ползёт дальше. Судя по бороздам в сугробах, он идёт уже на третий круг.
«А с дворцом Бухарин хорошо придумал. Или не Бухарин, а этот Уэллс… Строим, значит, дворец. Как это у древних-то называлось? Дом для умерших… Надо спросить у Бухарина. Помещаем его туда голого в стеклянную капсулу, чтобы народ видел своего вождя. Нет, голого – это уже слишком. Этого он мне точно не простит, если вдруг проснется».
Трубка догорает. Помещение наполнено густым ароматным дымом.
«И вот же какая несправедливость. Троцкому он крестик золотой хотел подарить, ручной работы, антиквариат, Бухарину – ручку немецкую, чтобы конституцию писал, а мне? Сапожником, дескать, был, сапожником и останешься! И что это за «в трудную минуту я приду»? А это «береги дары и искру»? Да, сбрендил старик под конец! Хотя, насчёт «нового народа» он, возможно, что и прав».
Сталин отодвигает дверцу печки, недавно отремонтированной, судя по свежим, еще не до конца засохшим мазкам раствора в промежутках между изразцами, выбивает в чёрную открывшуюся пустоту пепел из трубки и направляется искать своих убитых горем товарищей.

Дары Ленина
Сталин давно подозревал, что Ленин обладает сверхспособностями, позволяющими преодолеть любые препятствия и одержать верх, находясь порой в абсолютно безнадёжной ситуации. Каждый раз, будучи рядом с вождем мирового пролетариата, Иосиф Виссарионович чувствовал необыкновенный подъем духа, особенно сильно проявлявшийся в тот момент, когда Ленин начинал говорить. Казалось, что Ленин буквально вселяется в своих слушателей, не важно, был ли это небольшой спич в узком кругу товарищей или митинг перед многотысячной толпой.
Природу этой силы, приведшей их, маленькую кучку мечтателей-террористов, к власти в самой большой в мире стране, невозможно было объяснить рационально. Каждый раз, когда Сталин начинал размышлять на эту тему, его, прожжённого материалиста, так и тянуло в мистику.
В поисках сверхсильного Ленинского начала Сталин подолгу приглядывался к Владимиру Ильичу: подмечал и пытался было копировать характерный интеллигентский прононс вкупе с мягким волжским говорком, но, по понятным причинам, не очень преуспел, затем подолгу отрабатывал ленинские жесты и мимику, стоя перед зеркалом, но вскоре бросил и это занятие.
Нет, не здесь, не в этих внешних проявлениях надо копать, - догадался товарищ Сталин. Искать нужно нечто иное. Возможно, Сталин так и бродил бы в потёмках, пытаясь найти ответ на свой вопрос, если бы не случайно забытый товарищем Каменевым Ленинский подарок - огарочек свечи. С него-то и началась гонка за Дарами. Сталин тогда, движимый скорее бессознательным, чем разумным, огарочек, оставленный на столе в прихожей, подобрал, сунув в карман френча. Позже, у себя на даче, он поставил огарочек в подсвечник и долго всматривался в оплывший, словно бока рыхлой толстухи, стеарин, чувствуя эмоциональное возбуждение, переходящее постепенно в эрекцию. «Вот оно!» - подумалось Сталину. Судьба товарищей по партии с этого момента была предрешена.
Сразу расправиться с ними Сталин не мог, не было у него в середине 1920-х ни сил, ни средств для быстрого достижения цели, впереди предстояли долгие годы борьбы, которые увенчались-таки долгожданным успехом. Аресты, расстрелы и вся прочая катавасия, оставшаяся в истории, как «Большой террор», была направлена прежде всего на завладение предметами, которые Сталин именовал про себя «Дарами Ленина». Высокие посты обладателей Даров, их известность потребовали от Иосифа Виссарионовича серьезных усилий, в том числе грандиозных инсценировок – так называемых «процессов». В этом деле руководителю страны, реализовавшему свои тайные скотские желания, активно помогали мелкие садомазохисты, добровольные прислужники Сатаны, которых в богоносном народе внезапно оказалось ой как много, впрочем, разгуляться им особенно не удавалось, их тоже обычно вкорости отправляли короткой дорогой в преисподнюю.
Первыми пали Каменев, уже не обладатель Дара, но много чего лишнего знавший, и Зиновьев, который, чувствуя неминуемое приближение конца, в последние месяцы перед смертью постоянно ходил в подаренной Ильичем исподней рубашке. После расстрела товарища Зиновьева в 1936 году сотрудники НКВД немедленно доставили эту рубашку Сталину.
В 1938-м в бездну шагнул Бухарин, незадолго до того яростно обличавший банду Каменева-Зиновьева. Тело исследователя и предсказателя коммунизма было свалено в кучу к другим таким же горемыкам социализма, а коллекция Иосифа Виссарионовича пополнилась самопишущей ручкой. В конце жизни, особенно незадолго до ареста, Бухарин часто и без видимых причин прилюдно демонстрировал ручку, да еще и хвастался, дескать, ею он и написал Советскую конституцию. Бухарин словно бы старался защититься с помощью Ленинского подарка от надвигающихся бед. Ручку отобрали у него при обыске, так что свои нежные, полные любви письма, которыми он засыпал Сталина из тюрьмы в ожидании расстрела, Бухарин писал уже простым карандашом.
Массовые расстрелы, которые товарищу Сталину пришлось ввести в стране для прикрытия своих истинных намерений относительно Даров, навели его на мысль о том самом «новом» народе, который перед смертью завещал найти Ильич. Сначала Сталин считал данную фразу, равно как и почти всё остальное, сказанное Лениным на смертном одре, бредом умирающего человека. Потом полагал, что Владимир Ильич, любивший библейские мистификации, имел в виду что-то вроде сорокалетнего странствия по пустыне в ожидании смерти предыдущего поколения. Потом же Сталин понял, или решил, что понял, как именно завещал ему Ильич получить новых, «кристаллизованных» людей: надо было просто побыстрее избавляться от старых, некристаллизованных. 
Массы не роптали, даже с энтузиазмом поддерживали вождя в его начинаниях. А с учетом того, что «бабы новых нарожают», долгожданный Кристаллизованный Народ вполне можно было получить уже как раз к предсказанному Бухариным сроку. Осознав это, товарищ Сталин энергично принялся за дело.
Ставший обладателем четырех предметов – лаптей, огарка свечи, исподней рубашки и писчей ручки, которые теперь хранились в личном сейфе Иосифа Виссарионовича – вождь народов нередко проводил время, словно Скупой рыцарь, корпящий над своими сокровищами. Сталин любил, оставшись наедине, отпирать замок  сейфа и подолгу любоваться Дарами, дотрагиваться до них, вдыхать их запах, всем телом ощущая в этот момент прилив сил.
После любого, пусть и малейшего контакта с Дарами, Сталин испытывал ощущения, спектр которых был столь широк, что передать его одним-двумя словами невозможно, если всё же попытаться найти определение тому состоянию, которое час-два, а то и более испытывал вождь народов после общения с Дарами, то наиболее близким, наверное, будет блатное «поймать фарт». Дары притупляли боль, отключали чувство страха и давали надежду на исполнение заветных желаний. Живительная сила Даров наполняла тело товарища Сталина и подавляла волю окружающих. Одновременно с ростом силы, росло и Эго Кобы, который к 1939-му году уверовал и в свою гениальность, и в исполнимость возложенной на него миссии. Но вдруг что-то пошло не так. Военные неудачи на озере Хасан и у реки Халхин-гол нанесли удар по самолюбию Иосифа Виссарионовича. Шарик Эго стал сдуваться, всё более частые визиты к Дарам не помогали. Сталин чувствовал, что каждое последующее прикосновение к ручке, свечке, ночнушке и лаптяшкам приносило ему всё меньше удовлетворения, в Дарах, словно в батарейке, кончался заряд. Впрочем, могло быть и другое объяснение: одного предмета в его коллекции не хватало, а значит, сама некомплектность Даров могла вызвать их общую энергетическую неполноценность.
В сотый раз прокручивая в голове последний день жизни Ильича, Сталин пытался найти ответ на вопрос: куда Ленин дел крестик? Разговор с Надеждой Константиновной вышел, как обычно, тяжелым и безрезультатным. Если она что-то и знала, то никому рассказывать не собиралась, а в особенности – Сталину. Обыск в Горках тоже ни к чему не привел, хотя сотрудники ОГПУ простучали все стены в поисках тайников. Нашли разве что несколько заныканных бутылок, припрятанных сотрудниками охраны, да пару пошлых дамских романов на французском, признавать которые своими никто не захотел.
Тело Владимира Ильича также было подвергнуто до некоторой степени унизительной проверке. Увы, она тоже ничего не дала, хотя путешествие по Ленинским местам было столь глубоким, что оставило многочисленные гематомы и вызвало гнев профессора Яблокова. Доктора, кстати, не расстреляли. Отец народов решил его пока не трогать по двум причинам: во-первых, кто-то же должен был ухаживать за спящим Ильичем, а во-вторых, Яблокова Сталин не опасался, интуитивно чувствовал, что этот, хоть и ненавидит, но не предаст.
ОГПУ разрабатывало несколько версий пропажи крестика. По одной из них крестик был все же передан в соответствии с последней волей Владимира Ильича Троцкому. Квартиру Троцкого и все его личные вещи неоднократно тайно осматривали, но ни у него, ни у его родственников, которых на всякий случай всех пришлось посадить, а потом расстрелять, ничего похожего на нательные крестики обнаружено не было. В принципе, это было предсказуемо, во-первых, - все до одного – революционеры-атеисты, а во-вторых, сами знаете кто. На теле Льва Давидовича, равно как и в его доме, крестика тоже не было. Когда Рамону Ивановичу Меркадеру стало окончательно ясно, что задание провалено, он глубоко вдохнул аромат мексиканской ночи, обтёр шелковым платком ледоруб, бросил презрительный взгляд на ползающего у его ног вождя Четвертого Интернационала и спокойно присел в кресло, ожидая появления охраны. Выбор между мексиканской тюрьмой и советским лагерем был ему очевиден.
По другой версии имела место банальнейшая кража. По этому делу проходили все жители Горок и окрестностей. Следствие шло ни шатко, ни валко с 1935 года и привело только к увеличению численности спецпереселенцев в Сибири.
Отработкой третьей версии, предполагавшей, что крестик был передан местному звонарю, юродивому Прошке, занялись лишь в 1938 году.  Изначально никто всерьез не принимал саму возможность того, что вождь мирового пролетариата может отдать личную вещь деревенскому дурачку, однако со временем все большее количество косвенных улик свидетельствовали о том, что так оно и было.
Вскоре после смерти Владимира Ильича Прошка куда-то пропал из Горок. В то время он еще никого особенно не интересовал, так что передвигался свободно, за короткий промежуток времени успев переместиться из Подмосковья в Астрахань, где вступил в рыболовецкую артель. Здесь, с Прошкой происходят перемены, если не сказать, - чудеса. Бывший профессиональный юродивый, носитель рубищ, звонарь вдруг, по отзывам товарищей по работе, становится толковым и смекалистым рыбаком, ретиво относящимся к снастям и вообще к трудовому процессу. Прошку словно подменили, так что следователи вообще не были до конца уверены, того ли человека они «ведут», настолько разительным было отличие Прошки-рыболова от Прошки-звонаря. Впрочем, сомнения развеяла фотография, где Прошка в компании нескольких коллег-артельщиков позировал на фоне плоскодонки. Фото, сделанное в честь пятилетия артели, позволяло сделать однозначный вывод, что это всё-таки он, хоть и немного другой, бритый, улыбающийся, и словно бы помолодевший. 
В низовьях Волги его следы терялись в 1931 году, чтобы затем внезапно проявиться сразу в нескольких местах. Какие-то очень похожие на Прошку люди стали обнаруживаться в конце 1930-х годов в разных концах страны, как будто лишь для того, чтобы запутать сыщиков. Этих «двойников» Прошки удалось насчитать до десятка и каждый раз Прошка представал в новом, удивительном обличии. То совершенно никому не известный исследователь выступал на заседании Академии наук с поражающих всех докладом на тему об увеличении надоев коз, то некий неопознанный стахановец устанавливал рекорд добычи угля в шахтах Кизелбасса, то знатный, но неясного происхождения сталевар давал Родине невероятное количество плавок. Вездесущие двойники  Прошки участвовали в комсомольских стройках, дрались с белофиннами, протягивали руку помощи сражающемуся народу Басконии.
Разразившаяся Отечественная война на какое-то время прекратила гонку за последним Даром, чтобы после окончания мировой бойни снова возобновиться. К этому времени одержимость Сталина поисками неуловимого Ленинского крестика стала носить болезненный оттенок. Уверовав в возможность обретения бессмертия через посредство Даров Ильича, Иосиф Виссарионович готов был все силы советской империи бросить на поиски ускользающего от него артефакта, но к разочарованию дедушки Джо, никаких продвижений в этом направлении длительное время не имелось, крестик как сквозь землю провалился. В конце 1940-х появился слух о том, что похожий крестик видели у одного из сотрудников Еврейского антифашистского комитета. Хотя происхождение слуха носило весьма сомнительный характер, он тем не менее был воспринят товарищем Сталиным со всей серьезностью.
Параллельно, стала прорабатываться четвёртая версия: дело некоего «Печника», который, как известно, проживал недалеко от Горок, и был замечен рядом с резиденцией Ленина в день его смерти. Что это был за человек, никто толком сказать не мог. Известно было только, да и то со слов Крупской, которой ни Сталин, ни сотрудники ОГПУ-НКВД не доверяли, что Печник этот отличался грубоватыми манерами и носил вечно перепачканный фартук. Последняя деталь навела сыщиков на мысль, что Печник является ни много ни мало масоном, представителем древнего ордена вольных каменщиков, для которых фартук – неотъемлемый атрибут.
Борьба с масонством, и так уже почти поголовно уничтоженном, приобрела поистине грандиозные масштабы. Одновременно началась подготовка к массовому досмотру всего еврейского населения с целью проверки версии о передаче крестика кому-то из членов антифашистского комитета. Для этих целей планировалось полное переселение евреев на Дальний Восток с проведением мероприятий по изъятию излишков, к которым, в частности, относились все золотые и серебряные изделия.
Выдающимся планам отца народов не суждено было осуществиться. Сталин, как известно, принявший Россия с сохой, а оставивший с ворованной атомной бомбой и все так же с сохой, неожиданно для себя умер.
Незадолго до смерти, он стал догадываться, что долгие годы шёл по неверному пути. Обыски тех евреев, которых удалось привлечь к ответственности за космополитизм ещё при жизни команданте Иосифа, равно как и последних, случайно переживших довоенные репрессии масонов, ничего не дали. Никаких крестиков подходящих под описание. Ни Прошки, ни Печника, вообще ничего.
К тому же с толку Сталина сбивали всякие проходимцы, раскусить которых отцу народов до конца жизни так и не удалось. В определённых кругах стали распространяться артефакты, которые мы будем именовать Лже-Дарами. Повод для ошибок давали авторы многочисленных жизнеописаний Ленина, евангелисты Советского Христа. Страну наводнили предметы, сакральная мощь которых якобы происходила от сопричастности с Самим, факт же сопричастности зиждился на весьма хрупком основании – книге. Биографии, воспоминания и прочие «Детям о Ленине» вгрызались в мозг советских граждан. Сталин, очарованный Бонч-Бруевичем и компанией, наводнил свою дачу сушёными трупиками Сокольнических воробьёв, брёвнами с того самого субботника, чистыми тарелками из детдомов и даже окаменевшими хлебными мякишами из Питерских «Крестов». Сталин чувствовал подвох,  видел, что ему никак не удаётся приблизиться к цели, но не сдавался и упрямо продолжал поиски.
Дошедший в своих поисках Последнего Дара до Мексики и завшивленных подмосковных детских приютов Сталин искал не там и не тех. Меж тем разгадка Ленинского ребуса всё это время была у него, что называется, под носом. С благословения Сталина в СССР возникла и ширилась загадочная организация, чьи адепты разговаривали на своем, почти никому не понятном языке, пользуясь при этом полным доверием у представителей советского государства. Какой-либо централизованной структуры у организации не было, но имелись свои священные тексты, оккультные ритуалы и все прочие атрибуты «нормальной» секты. Мы будем именовать их «Диалектиками», хотя это и не совсем точно.

Секта «Диалектиков»
Адепты секты проникли на территорию России ещё в середине 19 века. В те далекие годы ими по большей части двигала чистая любовь к науке. Религиозный налет в учении Диалектиков стал проявляться позже, ближе к 1900 году. Тогда же на первом тайном съезде последователей Гегеля-Маркса-Энгельса, состоявшемся в Бердичеве, были сформулированы основные положения общей теории Диалектики. Участники съезда, до того сохранявшие относительное единство взглядов, споткнулись на обсуждении постулата о необходимости соблюдении как письменной части Учения, изложенной в книгах отцов-основателей, так и устной его составляющей, сохранившейся благодаря неустанным трудам домочадцев, прежде всего жён отцов-основателей Диалектики. Тезис о равнозначности Письменной и Устной Диалектики вызвал ожесточенные споры во время съезда, которые в дальнейшем привели к расколу организации.
Точно не известно, когда обозначилось разделение Диалектиков на Чистых Созерцателей и Практических Деятелей, но есть все основания утверждать, что состоялось оно накануне Первой Русской революции. Суть раскола можно пояснить в двух словах следующим образом. Созерцатели видели в Учении путь познания, идею, объемлющую всё и вся, способ, которым можно воспользоваться для объяснения минувшего и, конечно, для предсказания будущего. В представлении Созерцателей Диалектика не могла и не должна была влиять на историческое развитие человечества, оставаясь лишь уделом философов-одиночек, размышлявших над сутью бытия. Практики же начисто отвергали псевдорелигиозную составляющую Диалектики, полагая её одной из наук, стоящих в одном ряду с математикой, физикой, химией и прочими естественными дисциплинами, бурно развивавшимися в начале 20 века. Практики полагали, что Диалектика является орудием, данным человечеству как раз для активного преобразования существующего уклада жизни. Различным было и отношение к первоисточникам – священным текстам Диалектиков. Созерцатели ценили не только Письменную часть Учения, но в еще большей степени, - его Устную часть, передававшуюся от учителя к ученика, зачастую без всякой знаковой фиксации. Практические Деятели категорически отвергали саму возможность существования Устной Диалектики, используя в спорах с оппонентами весьма далёкую от науки женоненавистническую аргументацию.
Революция 1917 года поставила Диалектиков обоих лагерей перед выбором: принимать или нет новую власть. Основная масса Диалектиков, в том числе почти все Практики, благоразумно решили мимикрировать, растворившись в партийных, профсоюзных и прочих организациях, созданных большевиками. Многие из тех, первых, «старых» Диалектиков сидели на двух стульях, совмещая истинно научную деятельность с партийной. В дальнейшем от членства в КПСС Диалектики обычно не отказывались, считая это полезным для продвижения Идеи делом, но высоких партийных постов почти не занимали, руководящим должностям в советских структурах Диалектики предпочитали кафедры вузов. Подобная тактика оказалась верной. Грозные 1930-е годы прошли для Диалектиков сравнительно безболезненно, если не считать пары-тройки «старых», чьё исчезновение никого не расстроило – твердолобость стариков, их преданность невнятным идеалам давно всех раздражали. Впрочем, потери всё же были: Чистых Созерцателей с годами становилось всё меньше. Крайне малочисленная ветвь организации, и так стремившаяся к минимализации размера, но максимизации знаний, концентрируя Учение среди немногих избранных, после нескольких десятилетий социализма истончилась до предела. 
Другая же ветвь (Практики), всё более подстраиваясь под шестеренки красной системы, наоборот, росла и развивалась. Более того, после окончания Великой Отечественной Войны, к представителям данного учения пришло, наконец, долгожданное официальное признание. После долгих лет был издан учебник –сакральный текст для каждого Диалектика-Практика, – на свет появились «Основы научного коммунизма». В дальнейшем Основы дополнялись различными схемами, приложениями, картами и прочими материалами. Научный коммунизм пустил корни, оброс боковыми ответвлениями. В совокупности с сестринскими дисциплинами: Диалектическим материализмом, Историческим материализмом, Научным атеизмом и прочими «истинными» науками, Научный коммунизм объял все области человеческого познания и, как мечталось когда-то Бухарину, мог объяснить «решительно всё».
Увы, чем дряхлее становился социализм, тем меньше становилось истинных Диалектиков. Вынужденные жить под постоянным страхом разоблачения, они постепенно выродились, забыв о своем первоначальном предназначении. К началу 1990-х годов подлинно идейных Диалектиков, а не проституировавших лизоблюдов-схоластиков с кафедр Научного коммунизма, почти не осталось.

Последний Хранитель Самой Главной Тайны Большевиков. Три поколения семьи Яблоковых
Александр Михайлович Яблоков приходился внуком профессору Теодору Ивановичу Яблокову и о «Самой Главной Тайне Большевиков» узнал из уст своего отца – Михаила Теодоровича. Можно сказать, что Тайна перешла к Александру Михайловичу по наследству. Вместе с Тайной к нему перешла и должность директора Федерального государственного унитарного предприятия «Мавзолей Ленина»,  которое в последнее время едва сводило концы с концами. Яблоков-внук принял пост из-за триады чувств-обязательств, вбитых в сознание ребёнка в пионерско-комсомольский период: долг перед Родиной, уважение к родителю, и вот это, обреченно-мученическое: «кто, если не я!».
За десять лет, что прошли с  того момента, когда Александр Михайлович стал руководителем «Союза Борьбы за Всеобщее Равенство», в стране и мире произошли колоссальные изменения.
Сидя морозным ветреным вечером внутри гранитного сооружения, напротив пуленепробиваемой капсулы с телом не до конца умершего человека, Александр Михайлович Яблоков особенно остро чувствовал всю неестественность и даже фантастичность происходящего. Нереальным было всё вокруг: стены, рассчитанные на то, чтобы выдержать удар ядерной ракеты, шерстяной костюм вождя, прикрывающий пластиковую трубку гастростомы для введения пищи непосредственно в желудок, да и само название этой, якобы существующей организации, которую Яблоков-внук вроде как возглавляет.
Название почему-то раздражало больше всего. К окружающему сюрреализму со временем привыкаешь, но как смириться с тем, что ты руководитель… Яблоков-внук поморщился, вспомнив придуманное Бухариным наименование. «Какой-то борьбы… за какое-то равенство…» Каждая буква так и дышала революционным пафосом, который был очень мил Николаю Ивановичу, но совершенно претил Александру Михайловичу. «Уж лучше бы назвались «Союзом Охранения Тела» или «Союзом Ожидателей Пробуждения» какими-нибудь», - вздохнул Яблоков-внук, - впрочем, кому это сейчас важно?»
Важно это было первоначальному составу Союза, по крайней мере, некоторым его членам. Историю создания и деятельности «Союза» Яблоков-внук прекрасно помнил, отец пересказывал те или иные узловые моменты деятельности оного по многу раз, особенно напирая в конце жизни на то, что «ты, Сашенька, теперь последний!» Отец, скорее всего, не врал, ибо относился к фигурантам своих повествований с безграничной почтительностью. Так, из слов Михаила Теодоровича следовало, что изначально в состав «Союза» входили, а следовательно, знали о Самой Главной Тайне Большевиков, помимо Яблокова-деда, всего несколько человек: Сталин, Крупская, Бухарин, Каменев и Зиновьев. Сам «Союз» начался с того, что Бухарин, с юности любивший конспиративные сходки и писание протоколов, предложил всем причастным к Тайне, собраться на обряд неразглашения и посвящения. Несмотря на всю кажущуюся анекдотичность ситуации, через несколько дней после «смерти» Ленина все означенные лица, среди которых был почти весь «цвет» большевистской верхушки, действительно собрались в наспех сколоченном временном деревянном мавзолее, где, держась одной рукой за партбилет, а другой – за томик «Материализма и эмпириокритицизма», стоя над телом Владимира Ильича, прочли составленную Николаем Ивановичем клятву. Читали по-разному. Григорий Евсеевич произносил клятву, периодически хлюпая носом, чувственно и надрывно, Иосиф Виссарионович тихонько бубнил, тяжело вздыхая, Надежда Константиновна и Лев Борисович произносили слова четко, словно декламировали стихи. Сам автор текста во время произнесения клятвы расплакался, так что пришлось его отпаивать водой из чайника. Профессор Яблоков, далекий от идей социализма, чувствовал себя неловко среди этих людей, явно связанных не только Тайной, но и чем-то ещё, дававшим им вдохновение и силу. Клятва, на 90%  похожая на все другие клятвы, которые так часто давали в те дни, в своей «смысловой» части содержала обязательство всех присутствующих никому не раскрывать Тайны, а также сделать всё возможное и невозможное для сохранения тела Ленина, стать его провожатыми в долгом пути, должном увенчаться счастливым пробуждением в новом бесклассовом обществе.
Бухарин, всю ночь накануне не спавший, принёс своим товарищам не только текст клятвы, но и Устав организации, которую он назвал «Союзом Борьбы за Всеобщее Равенство». На мягкое возражение Каменева, что «Николенька, а не излишне ли?», Бухарин истерически заметил, что «нет ничего излишнего, где речь идёт о самом для нас святом – об Ильиче!», после чего присутствующие поставили свои подписи под документом, утвердив в том числе и это весьма странное название, по поводу которого всё же немного подискутировали. Каменев удивлялся, дескать, при чем тут «равенство», что всех-то мы уже вообще-то освободили, что все уже равны, а Сталин возражал, что далеко еще не всех, вот ещё Америка прозябает, Европа гниёт, Зиновьев говорил, что и «борьба» тут ни к селу, ни к городу, у нас не борьба впереди, а, скорее, медицинские процедуры, но, в конце концов, Николай Иванович подытожил дискуссию, напомнив об аллюзиях к «Союзу борьбы за освобождение труда» и воззвав к большевистской совести. Первым председателем Союза назначили Теодора Ивановича Яблокова, который протестовал, конечно, но вынужденно смирился, поймав взгляд Сталина.
С годами количество членов Союза медленно, но верно сокращалось. Расстреляны были Зиновьев, Каменев и Бухарин, ушли доктор Яблоков и Надежда Константиновна. Сталин, к удивлению всего советского народа, тоже оказался невечным. Так что из всех первоначальных членов Совета в живых к середине 50-х остался один только престарелый Яблоков-дед, всю жизнь тихо ненавидевший коммунистов.
Михаил Теодорович Яблоков-отец буквально вырос в Мавзолее, поскольку Яблоков-дед дневал и ночевал на работе. Накануне кончины отца Михаил Теодорович торжественно и чувством произнёс слова Клятвы, приняв бразды правления в «Союзе Борьбы». Михаил Теодорович, не в пример отцу, коммунистов уважал, верил в мудрость партии и всерьёз ожидал увидеть обещанную зарю новой жизни. Но не сбылось, пост в Организации и Самую Главную Тайну Яблоков-отец передал Яблокову-внуку в середине восьмидесятых.
Александр Михайлович Яблоков происходил из того поколения советских людей, которые уже ни во что не верили, живя и работая, что называется, по инерции. Вообще, самому младшему Яблокову пришлось куда хуже, чем отцу и деду. Те хотя бы пользовались авторитетом, их труд, вне всяких сомнений, признавался окружающими делом нужным и правильным. Что же до эпохи, в которую выпало трудиться Яблокову-внуку, то она к лежащему в Мавзолее телу не благоволила. Государство относилась с известным скепсисом как к Ленину вообще, так и к возглавляемому Александром Михайловичем бюджетному учреждению в частности. Год от года смета на содержание Мавзолея становилась все тоньше и тоньше, людей приходилось сокращать, а оставшиеся вынуждены были вкалывать за троих.
Скажем пару слов о тех, кто окружал все эти годы семью Яблоковых. Обслуживающий персонал, а также охрана Мавзолея, принадлежали к тем немногим нечленам Союза, которые были в общих, конечно, чертах, но осведомлены о том, что в реальности происходит внутри каменной пирамиды посреди Москвы. Сопричастность к Тайне не сделала этих людей счастливее. Кроме стандартных обязательств, связанных с секретностью, вроде того, что к границе ближе 50 км не подходить, с иностранцами не общаться, - на несчастных врачей и вохровцев наложены были столь тяжелые законодательные вериги, а любое перемещение за «периметр» обкладывалось столь многостраничными согласованиями, что проще было всегда оставаться на посту, забыв о радостях мира внешнего, чем пытаться в него вырваться. Примечательна история Вари Муромцевой, санитарки, приписанной к Кремлевской больнице, которая в свои восемнадцать во-многом из-за невыездного характера работы, но, впрочем, также и из-за избытка чувств, конечно, стала любовницей профессора Теодора Ивановича, а позднее, также его правой рукой во всех процедурах, которые самый старший Яблоков проводил для поддержания жизнедеятельности спящего.
Последовательность процедур, их перечень и интенсивность были определены Яблоковым-дедом еще в самом начале деятельности «Союза». Осуществлялись они исключительно ночью, когда прекращался людской поток, а все двери в Мавзолей были надежно заперты. Сразу после полуночи, дождавшись двенадцатого боя курантов, Яблоков-дед и Варенька раздевали Ильича, потом вводили ему специально разработанную сыворотку, затем переворачивали Ленина, заботливо массируя каждую мышцу. Ежедневая забота врачей делала тело Ленина бодрым (если так можно говорить о спящих)  и полным сил, ровно таким, каким оно должно быть в день пробуждения при коммунизме. Но, к сожалению, коммунизм не наступал, а Ленин не просыпался, даже не шевелился совсем, разве что периодически от уверенных поглаживаний Вареньки деревенела его мужественность. Варенька, смущавшаяся от произведенного ею эффекта, обычно краснела, потом начинала раздеваться, увлекая за собой в соседнее помещение профессора, где парочка и находила, наконец, утешение после тяжелой трудовой ночи. А что им оставалось, вечным затворникам, кроме этой полузапретной любви?
Варенька, конечно, переживала после смерти профессора в 1935 году, но была ещё вполне хороша собой, так что не больно-то и сопротивлялась, когда Михаил Теодорович унаследовал помимо должности в «Союзе Борьбы» её, Варенькино, трепетное тело. Варя скончалась от пневмонии в тяжёлые военные годы, и Яблоков-средний горько переживал эту потерю. Переживания закончились, когда однажды осенним днем на пороге Мавзолея показалась комсомолка Настя, длинноволосая и волоокая, ставшая матерью Александра Михайловича.
 «Уже пять лет, как умерла мама, хотя, если подумать, то и Слава Богу, что умерла, хоть не видела всего этого», - размышлял Яблоков-внук, привычным жестом  вводя иглу Владимиру Ильичу в вену. Хранить Тайну с каждым годом становилось всё труднее. У Яблоковых старшего поколения были верные помощники, жёны, а на долю внука выпало работать одному. «Зарплату задерживают, в прошлый раз вообще пытались выдать цветами, принесенными посетителями», - вздохнул Александр Михайлович и перевернул Владимира Ильича.
- Ну и когда ты должен проснуться, а? – вслух вопрошал Яблоков, - сколько мне еще ждать? Люди вон делом занимаются, деньги зарабатывают, а я полутрупу массаж делаю, вот зачем это, скажи? Может, хватит уже издеваться? Давай так, или ты сегодня просыпаешься, или я завтра же рассказываю эту вашу дурацкую тайну CNN. Они мне, может, машину подарят или…
Яблокову показалось на миг, что Владимир Ильич шевельнул губами.
- … или гражданство дадут…
А теперь, похоже, чуть вздрогнули руки. Яблоков подождал немного, пристально вглядываясь в распростертое тело. Наверное, померещилось.
 - Сижу тут взаперти, сам с собой разговариваю. Не ссы, Ленин, пошутил я. На кой ляд мне их гражданство. Останусь верным патриотом-ленинцем, подохну тут вместе с тобой.
Все необходимые процедуры Яблоков проводил в специально отведённой комнате, располагавшейся точно под основным залом Мавзолея. С помощью устройства, напоминающего грузовой подъемник для транспортировки грузов в аэропортах, саркофаг опускался на один этаж вниз, в «каморку дедушки Яблокова», как шутил про себя Александр Михайлович. Здесь в крохотном, всего-то три на четыре метра, помещении и происходило в течение более семидесяти лет «таинство бдения за телом» (опять-таки шутка внука).
Ежедневный необходимый ритуал Яблоков заканчивал, надевая на Ильича новый подгузник, потом сорочку, галстук, брюки и пиджак, после рукой приглаживал спящему виски, предварительно несколько раз плюнув на ладонь. Ещё Ленина приходилось брить примерно раз в неделю и подстригать раз в месяц, волосы у «летаргических» растут медленно, но сегодня был день, свободный от бритья и стрижки. По завершении всех процедур Александр Михайлович закрывал саркофаг и направлял его обратно в центральный зал. Устройство, казавшееся в советские годы чудом техники, ставило саркофаг на рельсы и перевозило тело в «предбанник», где Яблоков был уже не одинок, здесь с недавних пор за ним постоянно наблюдала сонно висящая видеокамера. С помощью подъёмника саркофаг поднимался обратно наверх в Центральный зал, чтобы на следующий день представить публике сияющего чистотой и свежестью Ленина.
Закончив со всем необходимым, усталый Яблоков закрыл саркофаг и вышел на минутку покурить, погруженный, как обычно в последние несколько месяцев, в грустные мысли.  Ночь встретила Александра Михайловича морозом и лунным сиянием необычайной силы. Глядя на странно зелёную и яркую, словно прожектор, луну, доктор снова задумался над вопросом, не дававшем ему покоя со дня смерти Михаила Теодоровича: знает ли кто-нибудь ещё о Самой Главной Тайне?
Из слов Яблокова-отца, сказанных перед смертью, выходило, что все остальные члены Союза давно уже почили в бозе. Передали ли они информацию об истинном состоянии Владимира Ильича своим потомкам или кому-то ещё? А кому и как могли они эту информацию передать? «Четверо из семи были репрессированы вместе со всеми своими близкими по указанию пятого, который вряд ли поделился Тайной с кем-либо; шестая ушла из жизни бездетной. Оставался, выходит, только седьмой, то бишь, дед, который посвятил в дело отца, а тот – меня. Охранников всех распустили недавно, медсестёр сократили. А если так, то выходит, что последний хранитель Тайны – это я».
Ещё раз взглянув на луну, Яблоков-внук сделал глубокую затяжку и совершенно замерзший нырнул обратно в теплое нутро Мавзолея.

Артист Незнанский
Никодим Никанорович Незнанский происходил из старинной артистической династии. Говорят, ещё прадед его блистал на подмостках, впрочем, скорее всего, это не более, чем легенда. Дед Никодима Никаноровича – Апполинарий Порфирьевич, служивший в Александринском театре Петербурга, - первый задокументированный артист Незнанский. На долю Апполинария Порфирьевича выпало пережить Октябрь и внедрение советской власти. Во время Гражданской войны, Апполинарий много выступал перед солдатами Красной армии, участвуя в революционных постановках, в которых изображал, правда, в основном буржуев и попов. Деду повезло, вскоре после окончания Гражданской он умер своей смертью. Отцу Никодима Никаноровича – Никанору Апполинариевичу, актёру уже советской «Ак-Драмы», повезло меньше. Обвинённый в 1937 году в связях с польской и японской разведками, он, ко всему прочему оказавшийся после месяца следствия троцкистом и зиновьевцем, остаток жизни вынужден был провести в Магадане. Родившийся под конец 1948 года (как раз в аккурат между окончанием первого десятилетнего срока родителя и началом второго пятнадцатилетнего) сын польско-японского разведчика, решил пойти по стопам предков и с малых лет всё время где-то да играл. Ни постоянная смена детских препеницитарных учреждений, ни убогость обстановки, ни суровость публики, состоявшей, частью из бывших и нынешних ЗК, частью - из их охранников, не смущали Никодима Никаноровича. Талант медленно, но верно пробивал себе дорогу. Чудо 1955 года распахнуло перед ним двери институтов по всей стране, и юный Никодим отправился покорять театральные подмостки Родины, покинув родной город и ненайденные заполярные могилы родителей. На вступительных экзаменах в Купцовский Институт Культуры Незнанский успел продекламировать басню Крылова и был оборван на полуслове, едва приступив к читке поэмы Есенина «Ленин»: приемная комиссия была совершенно очарована молодым человеком весьма запоминающейся наружности.
Актерские способности Никодима Никаноровича нельзя было назвать ни скверными, ни выдающимися. Талант линейкой не измеришь, это вам не эрегированный член. В случае же с Никодимом Никаноровичем загвоздка состояла ещё и в том, что показать свои способности ему удалось лишь с одной стороны. Большую часть театральной карьеры Никодим Никанорович посвятил «реалистичному изображению» только одного человека: Владимира Ильича Ленина. Тому виной, очевидно, удивительное сходство Никодима Никаноровича с вождем первого в мире социалистического государства. Как и его персонаж, Никодим Никанорович рано облысел и отпустил бороду. Молодой Незнанский просто поразительно смахивал на Ленина с памятной всем фотографии членов «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», на которой будущий вождь мирового пролетариата пронзает взором фотографа и цементирует группу юных социалистов: вот скромняга-интеллигент Мартов, стыдливо скрючивающий коленки, здесь же разбитной Старков, наоборот, словно порнозвезда, совершенно бесстыдно обнимающий стул ногами, рядом ещё кто-то, уже совершенно забытый.
В провинциальном, но все же областном Купцовском театре драмы, где молодой Незнанский начал служить еще четверокурсником, ему всё очень нравилось. Особенно покорила Никодима Никаноровича  возможность сразу по окончании спектакля, а то и в перерыве между вторым и третьим актами, выйти из здания театра и завернуть в подвал соседнего здания, где в полутьме подвала старинного купеческого дома располагалась пивная. «Ленину» в пивной всегда наливали без очереди. «Вегной ли догогой идём, товагищи? – характерно прищурив глаза, вопрошал Незнанский аудиторию – хмельных советских граждан, культурно отдыхающих в мрачных, едва подсвеченных жёлтым электричеством помещениях, по слухам ставшими последним прибежищем замученного здесь брата  последнего русского императора. «Товарищи» одобрительно хихикали, а «вождь», откушав кружку пенного, либо возвращался на сцену, где особо прочувственно произносил монолог, либо чуть ссутулившись брёл к себе домой – в театральное общежитие.
Ему многие завидовали. Какой-то выскочка, без роду и племени, совсем молодой, а уже – Ленин, и премьеры у него чуть ли не раз в квартал. Завистники шушукались за спиной, говорили о бездарности, пьянстве и моральной неустойчивости, нагло врали начальству про якобы еврейские корни Никодима Никаноровича (а какое обвинение в России может быть страшнее этого?), но в глаза улыбались, не решаясь высказать претензий артисту напрямую.
От природы не картавивший и обладавший прекрасным зрением Незнанский после нескольких лет «игры в Ленина» стал замечать за собой просто-таки физиологические перемены: буква «р» сама собой превращалась в какой-то декадентско-дворянский звук из иной эпохи, а веки так и норовили иронично сузиться при взгляде на собеседника. В быту это поначалу помогало, сердобольные старушки могли пропустить вперед без очереди, но со временем, по мере удлинения очередей, внешность, наоборот, добавляла её носителю проблем, от бабушек всё чаще можно было услышать что-то вроде: «Из-за тебя ведь тут стоим, сволочь!», а от дедушек и схлопотать ненароком по шее.
В середине 1970-х Незнанский перебрался в Москву, где успел за 15 лет послужить аж в трёх театрах, исполняя при этом один и тот же репертуар. Пик его славы пришелся на начало 1980-х годов, когда Незнанскому приходилось иной раз участвовать в двух-трёх постановках в неделю, а ведь были еще и кинофильмы, и документальное кино! Впрочем, начиная с 1987 года, количество спектаклей с участием Никодима Никаноровича стало неуклонно снижаться, в кино его приглашали всё реже и реже, а к началу девяностых Незнанский, ранее, словно капризная голливудская кинозвезда, требовавший особого подхода для выдачи снисходительного согласия, теперь готов был с радостью участвовать «во всём, куда зовут». В 1992-м его, лауреата и заслуженного работника культуры, видели уже и в КВН, и в вечерних юмористических шоу, где он старательно издевался над своим персонажем. Венцом творчества этого «нового» Незнанского, в котором соединились два желания: банальное и простимое – заработать и внезапно проснувшееся – отомстить за отца и потерянное детство, стало выступление на концерте одной «металлической» группы. Роль «Владимира Ильича» состояла в основном из до боли знакомых каждому советскому пионеру жестикуляций вождя, вкупе с жутковатыми, в стиле народных ансамблей, динамическими приплясываниями, да в произношении изрядно видоизменённых «классических» монологов, которыми «Ленин» «рвал» толпу во время продолжительных гитарных проигрышей. Многотысячный стадион приветственно ревел, динамики дружественно долбили басами в ответ на призыв «Ленина» не бояться больше человека с ружьем. Вместе с Незнанским, стоявшим на левом краю сцены, и активно крутящими длинноволосыми головами в такт музыке гитаристами (в центре), здесь же находилось ещё несколько человек: прямо перед зрителями располагались пухлые девицы, трясущие голыми грудями, а на крайне правой позиции располагался старый знакомый Никодима Никаноровича – Акакий Аскольдович Апологетов в роли «Гитлера», время от времени толкавшего зигхайлевский спич. Тонущие в скрежете «металла» речи «вождей», пытавшихся перекричать друг друга перед заполнившими чашу стадиона посетителями фестиваля «Рок во имя добра», неоднократно потом транслировались в телепрограммах.
Одинокими вечерами у телевизора сын «троцкистко-зиновьевской сволочи» часто размышлял об отце, которого, помнится, обвиняли в намерении «устроить террористический акт во время просмотра руководством Ленинградского обкома РКП(б) спектакля «Поэма о топоре» путем нанесения удара означенным топором по голове товарищу Кирову».
«Эх, папа-папа! Ну раз уж всё равно выпало тебе сидеть, лучше бы уж сел за дело. Если в первом акте на стене висит топор, то в последнем неплохо было бы долбануть им по тупой большевистской башке. Но ведь нет, не долбанул, терпел, как все, «ура» кричал, прославлял, требовал привести немедленно в исполнение, чтобы стереть с лица земли, как бешеных собак. А потом? Считал зуботычины в ОГПУ, слёзы пополам с кровью оттирал, да и сгнил неизвестно где, спасибо, что меня заделать успел. Хотя, я конечно, не намного менее мудозвонный, чем ты. Но мне хоть с Лениным повезло. Опять же, какой талант просрал! Мог бы Гамлета сыграть или Чацкого, а сейчас хоть бы бандита кто предложил».
Вечерняя музыкальная программа услужливо транслировала подходящий под размышления фон – то самое выступление металлистов в сопровождении «вождей двух народов» на рок-фестивале. Незнанский, глядя на зажигательный «Ленинский» танец (Владимир Ильич, закончив призывать массы к революции, бросал скомканную кепку оземь и пускался вприсядку), отмечал, что таланта у танцора действительно бездна, а вот Апологетов чуток подкачал (речь «Гитлера» явно сбивалась, когда к нему на опасно близкое расстояние подходила сисястая подтанцовка), и хотя усики коллеге очень даже идут, но вцелом на старика Адольфа он не слишком-то и похож, к тому же немецкий у него так себе.
Мысль пронзила лысую бородатую голову внезапно, да так и осталась там.
«Почему бы не посетить Акафия Аскольдовича?»
Актёры уже пересекались вместе в нескольких постановках в советское время, Никодим Никанорович играл понятно кого, а Апологетов – не то рабочего, не то крестьянина, трепетно внимавшего речам и подававшего время от времени глубокомысленно народные реплики.
«Ленин» набрал номер телефона одного общего знакомого, чтобы узнать адрес «Гитлера», потом забежал в ларек за водкой и немедленно помчался на другой конец Москвы к коллеге. Через час творческий союз был рождён.
Копии вождей сговорились выступать на Красной площади, точнее, даже не выступать, а, скорее, прогуливаться, совершать променад, привлекая внешним видом туристов и вообще всех, желающих совместно сфотографироваться. Задуманное осуществили сразу после первой же поллитры, отправившись к сердцу Родины, наскоро переодевшись. Их немедленно задержали какие-то милиционеры в штатском, но довольно быстро отпустили под обещание выплаты мзды. Постепенно дело наладилось, день за днем «Ленин и Гитлер» посещали Красную площадь, став местной достопримечательностью, не особенно много, но довольно сносно зарабатывая на американских гражданах, щелкающих «Полароидами».

Ночь Пробуждения. Рано утром я выйду через мавзолей
- Wo bin ich?  – произнёс Владимир Ильич.
Впрочем, «произнёс» - это сильно сказано. Сам-то Владимир Ильич, конечно, почувствовал слова внутренним слухом, но выговорить их по-настоящему не смог. Связки не работали, выдавая наружу одно лишь шипение. Ленин попробовал пошевелиться, но ни руки, ни ноги тоже не слушались, немудрено: ими никто не пользовался уже много десятков лет. Владимир Ильич пытался открыть глаза в надежде хоть что-то разглядеть в окружавшей его полутьме.
- Наденька! Wo bin ich?
Никто не откликался. Через несколько минут Владимир Ильич всё же смог слегка пошевелить пальцами и чуть-чуть стал различать окружающие предметы. По большому счёту, окружал-то его всего лишь один предмет: саркофаг, причем окружал надежно, не давая и без того недвижимому Ленину никаких шансов выбраться наружу. Вот так же постыдно беспомощным, когда удавалось только смотреть и беззвучно шевелить губами, ему приходилось лежать в Горках в 1923-м. Сперва Ленин так и решил, что он в Подмосковье, что это снова паралич, что сейчас придут доктора и Надежда Константиновна, вот только интерьер, постепенно проступающий сквозь пелену, был совершенно не похож на Горкинский. Всё вокруг было неуютно серым, в глаза светил яркий фонарь, а в отдалении появилась и странно замерла, словно превратившись на миг в скульптуру, незнакомая фигура в белом халате.
Первое, что увидел Александр Михайлович Яблоков, когда вернулся после перекура в Мавзолей, был глаз, неподвижно глядящий на него открытый глаз Ленина. Само по себе это слегка встревожило, но не испугало. Несмотря на то, что глаза Ильичу периодически склеивали, для того, чтобы «покойник» случайно их не открыл, пугая окружающих, неожиданности всё же случались: клей, соединяющий верхнее и нижнее веко, иногда капризничал. Впрочем, за те годы, что Яблоков-внук занимался Ленинским телом, эксцессы с клеем имели место лишь два раза и к неприятностям не привели, разве что пришлось пораньше закрыться и слегка подмазать места соединений. Но сегодня глаз был не просто открыт, доктор ясно видел взгляд, точнее – пытающийся сфокусироваться Ленинский зрачок. Неуютнее Яблокову стало, когда он понял, что левая рука Владимира Ильича лежит не на своём привычном месте, рука хоть и совсем чуть-чуть, но всё же ощутимо сдвинулась, хотя Яблоков прекрасно помнил, что по выработанной годами привычке незадолго до того, как отлучиться покурить, он положил руку точно туда же, куда и всегда. Глаз, рука и, кажется, дыхание! Летаргические больные дышат, но в силу своего состояния один вдох может занять у них несколько суток и практически незаметен для окружающих, а сейчас грудь Ленина как будто бы, пусть и минимально, но вздымалась!
Яблоков замер, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, сглотнул и стал медленно приближаться к саркофагу, неотрывно глядя в приоткрытый Ленинский глаз. Глаз, в свою очередь, страшно и неумолимо рассматривал приближающегося Яблокова. Эти несколько шагов в полутьме по направлению к ярко освещенному последнему пристанищу показались доктору бесконечными, расстояние до тела Ильича, словно в кошмарном сне, никак не хотело сокращаться.
«Проснулся!» - закричал кто-то в голове Яблокова.
Александр Михайлович нажал на кнопку запуска лифтового устройства и со всех ног бросился в «каморку дедушки Яблокова». Добраться до тела в Центральном зале было проблематично, ибо постамент саркофага располагался на приличном расстоянии от пола.
Лифт медленно опускал саркофаг с телом Ильича, потом передвигал его по специальным рельсам вглубь Мавзолея. Здесь всё работало неспешно, медленный лифт, заторможенный «поезд». По мере приближения Ленина к доктору, тот всё более убеждался в правильности своей догадки, хотя тело и лежало на месте, хотя почти никаких перемен не наблюдалось, наметанный глаз Александра Михайловича подмечал явные признаки выхода из летаргии. Лифт опустил саркофаг, затем автоматический механизм передвинул его в сторону и поставил на рельсы. По инструкции Яблоков должен был производить все процедуры в «каморке», но он уже не мог ждать, поэтому перевёл управление механикой в ручной режим, отключил «поезд» и открыл крышку. Действия эти, совершённые на камеру, были не только неразумны, но и опасны, однако в том момент ему было всё равно. Когда, наконец, Яблоков смог пробраться внутрь саркофага, в нетерпении головой толкая крышку, то отчетливо услышал, изданный Лениным звук. Яблоков точно не понял, что это было, может быть, вздох, может, попытка что-то сказать, но теперь стало совершенно ясно: тревога не ложная, это не учения.
Готовившийся к этому моменту всю сознательную жизнь, Александр Михайлович до смерти испугался. Весь покрытый потом Яблоков пытался вспомнить, что же полагается делать «по инструкции» - изустно передававшемуся из поколения в поколение своду правил по постепенному возвращению Ленина к полноценной жизнедеятельности из состояния летаргии, но вместо того, чтобы шаг за шагом помогать «оживающему» Ильичу приходить в себя, бессмысленно метался по Мавзолею, то начиная тормошить «живой труп», то собирая и, наоборот, разбрасывая, по «Тайной  комнате» лекарства.
«Ему же глаза надо разлепить!» Яблоков бросился в подсобку за ватой и спиртом. Однако уже на обратном пути передумал, протирать глаза «вождю» было опасно, поскольку спирт мог негативно повлиять на сетчатку. Александр Михайлович замер на мгновение посреди комнаты с колбой в руке, оценил ситуацию верно и, зажмурив глаза, сделал пару больших глотков, занюхав выпитое упаковкой ваты.
Спирт подействовал по-русски, включив рациональную часть мозга и, одновременно, немного притупив эмоции. «Так, спокойно, вспоминай, что там в инструкции. Первое: сделать вентиляцию дыхательных путей, помочь легким включиться». Яблоков, набрав побольше воздуха, сделал глубокий выдох в рот вождя.
Владимир Ильич чуть шевельнулся и явственно выдохнул, в то время как доктор несколько раз легкими движениями сплетенных рук помогал ему, надавливая на грудную клетку. После трех упражнений «рот-в-рот» Яблоков внезапно, словно почувствовав что-то, остановился. В тот же миг на смену суетливым движениям, лишенным по большей части какой-то логики, к доктору вдруг, словно по воздействием какой-то внешней силы, пришла спокойная сосредоточенность, определившая чёткий порядок дальнейших действий.
В инструкции, слова которой, как на экране монитора, проявились в сознании Яблокова, помимо медицинских манипуляций, говорилось про записку. Эту тайну знали только представители семьи Яблоковых. В левом кармане пиджака Владимира Ильича доктор нащупал небольшой выступ, скрывавший зашитую бумагу. Впервые эту записку обнаружил Теодор Иванович, но никому, кроме сына про нее никогда не говорил. Михаил Теодорович также не спешил делиться данной информацией с компетентными органами. Пиджак Владимиру Ильичу периодически меняли, но верные долгу Яблоковы неизменно помещали записку в левый карман. Записка содержала немного сведений: лишь адрес и фамилия.
«Камера! Они же всё видят!» - мелькнуло в голове у доктора.
Яблоков действовал быстро и безошибочно: залепил лейкопластырем камеру слежения, вытащил из подсобки хранившуюся там садовую тележку, снял с крючка немного подранный полушубок и замотал в него Владимира Ильича, не забыв напялить на голову вождю тёплую шапку, затем осторожно положил Ленина в тележку, распахнул боковую дверь Мавзолея и выкатил Владимира Ильича наружу. Здесь только Яблоков понял, что в спешке забыл натянуть на Ленина носки или хоть какую-то обувь, но решил не терять темп, сбросил с себя тапочки и, нацепив их на Ильича, смело ступил босыми ногами на брусчатку.
 Странную пару – растрепанного доктора в белом халате, толкающего перед собой садовую тачку, из которой торчали с одной стороны пятки в тапочках, а с другой – болтающаяся голова с небрежно наброшенной на нее ушанкой, встретил завывающий ветер, морозная январская ночь и освещенная яркими фонарями Красная площадь. Яблоков и его спутник были видны как на ладони, но о подобных мелочах Александр Михайлович в эту минуту не задумывался. В его голове крутилось полузабытая, невесть из каких тайников памяти воскресшая песня, повторяя слова которой, Яблоков лихо несся вперёд.
- Смело товарищи в ногу.
Прямая темная линия потянулась от стены Мавзолея и постепенно приближалась к ГУМу.
- Грудью окрепнем в борьбе.
«Хорошо, что пост от мавзолея убрали, а то стрельнул бы ещё, не ровен час, кто-нибудь в спину!»
 - В царство свободы доро-о-гу.
«Откуда ж я это помню?»
- Грудью проложим себе.
Яблоков понял, что до стены ГУМа осталось всего несколько метров и, не доходя до здания пары десятков шагов, резко свернул направо на Ильинку. Здесь по-прежнему было не по-ночному светло, но все же не так, как на Красной площади, где, казалось, лучи фонарей просвечивают тела насквозь.
«Быстрее отсюда! Подальше от Кремля!»
Яблоков пробежал несколько метров по Ильинке, удаляясь прочь от Мавзолея. Теперь, когда  под ногами вместо булыжников появился асфальт, ему стало как будто немного легче.  После того, как здание ГУМа скрыло от него очертания зубцов кремлевской стены, Яблоков решил остановиться на минутку, чтобы отдышаться и заодно проверить, как себя чувствует «пациент».
- Здравствуйте. Сержант Махно. Ваши документики, пожалуйста.
Милиционер был теплый, розовый и, наверняка, очень мягкий на ощупь. Его лицо улыбалось, и сам он весь, такой свежий посреди мороза, сиял в свете городских огней, словно лик святого. Прежде чем испугаться, а потом, почти сразу обессиленно опустить ручки тележки, понимая, что попался, Яблокову на мгновение подумалось, что эффект иконоподобности милиционера вызван округлостью форм его головного убора, а также преломлением лучей света в выдыхаемом паре. «Красиво-то как. И как же глупо. Зачем? Куда я его вез? Спасал, что ли, от кого-то? От кого?»
- Документики ваши! – настойчиво повторил милиционер, надвигаясь на усталого, осунувшегося Яблокова.
Доктор замерзал. Ветер трепал его волосы, грозил оторвать красные уши. Еще минуту назад что-то сверхъестественное несло его вперед, помогало умело лавировать на булыжной мостовой, подсказывало  внутреннему голосу текст революционной песни, а теперь Яблоков просто стоял и ждал.
- Что вы там везете в тележке? – спросил милиционер и, не дождавшись ответа, направился в сторону полушубка.
- Это что у вас там – человек, что ли? – милиционер удивился настолько искренне, так что даже не обратил внимания на хруст, издаваемый монитором рации.
- Это Ленин, - хрипло и просто ответил Яблоков, которому было уже все равно. Вдруг вспомнилось, как перед смертью отец рассказывал ему, что дедушка всю жизнь боялся ареста. Боялся, что обвинят в контрреволюционном заговоре с целью нанесения на тело Ленина грибных спор, умышленного заражения ЗППП, неосторожного обращения с членами спящего; боялся, что Ильич проснется и пожалуется на качество еды, которой его все это время кормили. Всю жизнь, короче, всего боялся. Опасения деда, конечно, были небеспочвенны, периодически кое у кого руки-то почесывались «гниду эту докторскую» поставить к стенке, но умер Теодор Иванович вполне себе естественной смертью – от последствий инсульта. Дедов страх теперь, похоже, передался Яблокову-внуку: перед глазами замаячили призраки в серых шинелях, в ледяных ушах послышался лай овчарок, показалась проволока колючая, паровоз в тайге, как в клипе группы «Аквариум»...
- Какой еще Ленин?
Прибор на плече милиционера снова что-то прохрустел на понятном только рационосителям языке, в этот раз в хрусте слышался, как будто, испуг.
Милиционер сначала удивлённо и даже немного завороженно посмотрел на босые ноги Яблокова, а затем склонился над тележкой. Яблоков сдался. Силы его после пробежки с телегой по булыжникам исчерпались. Здесь можно провести аналогию с севшим зарядом батарейки, только в случае с Яблоковым энергия как будто даже «ушла в минус». Абсолютно обессиленный, укутанный метелью, он замерзал, безучастно глядя на оседающий на асфальте снег.
Общение милиционера с Владимиром Ильичом продолжалось недолго. Собственно, страж порядка всего лишь на мгновение склонился над телом вождя и почувствовал его дыхание. Забегая вперёд, скажем, что желание сержанта Махно разглядеть находящегося в тачке человека помогло Яблокову уйти на время от погони, но пагубно сказалось на судьбе самого милиционера. Итак, Махно склонился на Лениным, пару секунд смотрел ему в глаза и дышал с ним одним воздухом, а потом…
…Раздался визг тормозов и звуки короткой перебранки водителя с милиционером. Постепенно превращающийся в сугроб Яблоков смотрел себе под ноги и готовился к худшему, но тут мягкий и вежливый голос розовощёкого сержанта предложил ему сесть в автомобиль, а вовсе не «пройтись, куда следует». Владимира Ильича милиционер и водитель погрузили внутрь салона, бережно разместив вождя, все так же завернутого в полушубок, на заднее сидение.
- Располагайтесь, пожалуйста. Я попросил товарища, он вас довезет. Вам куда надо? – расспрашивал Яблокова милиционер, нежно глядя прямо в глаза.
Глаза… Странно расширенные, будто под воздействием запрещенных препаратов, зрачки милиционера Махно. Ноги ужасно мерзли. Аквариумский паровоз намотал на колёса колючую проволоку, расплющил её и растворился в снежной пыли.
Позже, уже сидя в тёплом такси, водитель которого беспрерывно ругался (предметом его ругани было, казалось, всё: политика, футбол, взаимоотношения с женщинами и, конечно, «эти менты поганые»), Яблоков, дрожащий от холода доктор, час назад раздумывавший, пусть и не очень всерьёз, о том, чтобы продать тело  Ленина западным спецслужбам, теперь вёз его, бережно прижав к своей груди, в надежде спасти от врагов, о существовании которых он тогда даже не знал. Сквозь шипение, которое издавал Владимир Ильич, Яблоков пытался расслышать хоть что-то. Тогда в такси ему в один миг показалось, что Ленин повторил адрес, указанный в записке. Поверить в это трудно, поскольку и лёгкие, и голосовые связки Владимира Ильича нуждались в восстановлении и некоторой тренировке для членораздельного воспроизведения звуков. Яблоков, тем не менее, был уверен, что слышит Владимира Ильича, вернее, -  чувствует, пусть и не ушами, но внутренним чутьём. Через минуту Александр Михайлович уже перестал сотрясаться от холода, как будто согревшись, и вновь, как в Мавзолее, испытал прилив сил.
Невероятный душевный подъем, заставивший Яблокова в одном белом халате под куплет революционной песни, переместить садовую тележку, груженую завернутым в полушубок вождём, равно как и иррациональность поведения сержанта Махно, внезапно пришедшему на помощь странного вида незнакомцам, происходили от одной и той же внешней силы. Сила эта могла в краткий миг мобилизовать человека, а затем в зависимости от текущей целесообразности заставить выполнить определённые действия, кого-то, как Яблокова – неукоснительно следовать инструкциям, кого-то, как Махно, - полностью ими пренебречь.
Позже будучи арестантом Яблоков постарается воссоздать состояние, пережитое им в Ночь Пробуждения, дабы стойко перенести пытки и попытаться сбежать. Героическому доктору ещё неоднократно понадобятся  и сила, и недюжинная стойкость, но самостоятельно разжечь себя, довести до необходимой катарсической точки  без внешнего вмешательства ему не удавалось. Яблоков понимал, что Сила как-то связана с личностью Владимира Ильича, но причина её возникновения, последовательность действий для «запуска» и способ употребления оставались ему неясными. Сначала Яблокову казалось, что Сила проистекает из факта длительного взаимодействия с телом Ленина, потом, сам себя опровергал, поскольку, несмотря на действительно имевший место длительный срок контакта самого Александра Михайловича и членов его семьи с Владимиром Ильичом, внезапный «скачок возможностей» произошел не во время сна, а именно после Пробуждения, значит, дело было в чём-то ещё. Может быть, в стрессе? Но, опять же, что-то повлияло и на «очарованного» милиционера, выглядевшего в момент контакта совершенно спокойным. Значит, стресс тут совершенно ни при чем. Выходило, что Сила (позже мы будем называть её «Искрой»), пронесенная Владимиром Ильичом сквозь годы летаргии, передавалась другому человеку только по воле её владельца.

Совещание у Серенького
- Забавные вещи у нас  происходят под самым носом у Президента, - с задумчивым видом произнес руководитель совещания, изучая запись с камеры наблюдения, установленной в Мавзолее имени Ленина.
На записи служащий сначала с тревогой на цыпочках подходил к саркофагу, потом куда-то убегал, чтобы через минуту вместе с трупом вождя снова появиться уже в другой комнате, где человек сначала зачем-то торопливо открывал, буквально взламывал саркофаг, после чего долго бегал по кругу, то набрасывался на лежащее в гробу тело, то вдруг отпрыгивал от него прочь, после нескольких минут метаний удалялся прочь, чтобы вновь появиться со стеклянной бутылочкой в руке, испив из которой и, видимо, под воздействием выпитого, человек своё поведение менял: как будто принимался целовать труп, потом тормошить. Затем следовал долгий внимательный взгляд в камеру. Последнее, что удавалось разобрать, - это крупный анфас плохо выбритого мужчины средних лет, зубами отрывающего куски лейкопластыря от ленты, чтобы залепить ими «всевидящее око». 
- А потом?
- Потом, Антон Яковлевич, Ленин из Мавзолея пропал.
- Что значит, пропал?
- Вывезен этим вот господином, неким Яблоковом. Возможно, с целью продажи тела.
- Кому?
- Антон Яковлевич, мало ли кому нужны трупы, кто-то органами торгует, кто-то опыты с ними проводит, в конце концов, есть же ещё некрофилы, впрочем, точно установить мотив нам пока не удалось. Известно только, что Яблоков вывез труп на садовой тележке, засунул его в проезжавший мимо автомобиль и скрылся в неизвестном направлении. Причем, постовой милиционер, свидетель указанного инцидента, утверждает, что труп был жив.
- Что за милиционер?
- Сержант Махно.
- Вы что, сдурели? Как можно брать на работу в милицию человека с такой фамилией?
Вопросы задаёт Антон Яковлевич Серенький – усталый человек со слезящимися глазами. Отвечает ему Лизоблюдов Порфирий Апполонович, крупный потливый мужчина с повадками непойманного жулика.
О Сереньком достоверно известно было только одно – это большой начальник. Всё остальное – лишь приблизительно. Все приблизительно знали, сколько Серенькому лет (что-то около пятидесяти), какая примерно у него должность (то ли замминистра в Правительстве, то ли начальник департамента в Администрации Президента), чем он занимается (вроде бы курирует что-то там связанное с музеями, а еще почему-то атомную промышленность). О Лизоблюдове всем всё было известно, для удобства краткая выжимка необходимой информации располагалась на лицевой стороне его визитки.
В последнее время Серенький принимал визитёров в небольшом, но уютном особняке, расположенном в Замоскворечье и по слухам переданном в пользование государственным структурам одним известным олигархом. Как олигарх приобрел особняк, и на каких условиях его сейчас занимал Серенький, никого не интересовало. Факт не совсем законной приватизации особняка как бы компенсировался фактом его не совсем законной аренды для государственных нужд.   
Помимо Серенького исчезновение Ленина из Мавзолея собирались обсуждать ещё четверо. Прямо напротив Антона Яковлевича располагался уже упомянутый Порфирий Аполлонович Лизблюдов, стоящий по струнке толстый, лысеющий средних лет мужчина, уже покрывшийся испариной, но не решающийся оттереть лицо без команды «вольно». Справа от Лизоблюдова навытяжку, но с некоторой долей гордости, стоял молодой человек лет 25 в строгом костюме и с большим количеством аккуратно выдавленных прыщей, что выдавало в нём натуру деятельную (Серенький про себя сразу же назвал его «пионером»). Правее «пионера» виднелся седой низенький предпенсионного возраста мужчинка, который, судя по умению спать на совещаниях стоя и с открытыми глазами, являлся профессионалом высокого уровня. За спиной Серенького неприметно маячила тень ещё одного человека.
Антон Яковлевич откинулся поудобнее в кресле, положил правую ногу на стол, а левую закинул на правую, нажал на пульте Rewind и отмотал кассету на начало. Через полминуты голубой фон сменили метания человека в белом халате над гробом давно умершего вождя. Серенький пересматривал кассету уже в пятый раз, чувствуя подвох и сердясь на себя за то, что не может этот подвох разгадать.
- Слушайте, мужики, а что у нас такое качество хреновое? Это из-за камеры или из-за кассеты?
Лизоблюдов воспринял реплику Серенького как разрешающий сигнал и, наконец-то, удовлетворенно кряхтя, утерся платком, одновременно промычав что-то максимально нейтральное про южнокорейскую технику. За окнами отчаянно просигналила машина, разбудив «мужчинку», который немедленно «включился», всеми органами чувств вбирая в себя происходящее, но, осознав свою ненужность, достаточно быстро снова перешёл в положение standby. «Пионер» бесстрастно поправил запонки.
- Лизоблюдов! А как у нас вообще Мавзолей этот до сих пор работает?
- Примем меры, Антон Яковлевич!
- Они что, всё ещё на государственном обеспечении?
- Недоработали, Антон Яковлевич, но это не к нашему ведомству!
- И сколько же средств уходит на эту, с позволения сказать, мумию?
- Антон Яковлевич, если позволите-с, - «пионер» прервал Лизоблюдова, собиравшегося вставить очередную ничего не значащую реплику, и, получив в ответ одобряющий кивок начальника, продолжил, - ранее, в советские годы, этим объектом, которое обслуживало это дело, я бы даже сказал, - это тело, занималось специально созданное НИИ. В настоящее время его преобразовали в федеральное унитарное предприятие.
- Предприятие?
- Предприятьице. Оно маленькое. Там народу всего ничего: директор, бухгалтер, да этот вот Яблоков, он там по медицинской части. Расходы урезали до «ниже плинтуса».
- А ты кто? – Антон Яковлевич оторвался от экрана и направил взор на говорившего.
- Позвольте представиться: Туберкулезов Матвей Игнатьевич, - мотнул блондинистой чёлкой «пионер».
- Что-то я тебя не припомню, ты недавно тут у нас?
- Так точно, Антон Яковлевич!
- И как тебе? Зарплаты-то не очень…
- Служить можно не за зарплату. Доля благ, которую можно получить в качестве добровольных пожертвований от признательных экономически активных членов общества свободы и демократии, - достаточное вознаграждение для  скромного государственного труженика.
- Отрадно видеть в нашей структуре человека свежих взглядов.
Потухшие кратеры выдавленных прыщей на лице Туберкулезова чуть зарделись, как бы в благодарность за похвалу.
- Слушай, Матвей, а может, закроем этот Мавзолей на хер? – предложил Серенький после некоторых раздумий.
- На хер не хотелось бы, - мягко возразил молодой борец за долю благ общества  демократии и свободы, - народ, знаете ли, привык к телу, есть куда цветочки принести. Могут поползти слухи.
- Слухи в любом случае поползут, - пророчески молвил Серенький и устало вздохнул, - если Мавзолей не откроем в ближайшее время.
- Есть предложение, - старорежимно ответил Туберкулезов, - положить туда кого-нибудь другого.
- Нравишься ты мне, Матвей, дело говоришь! А кого, другого?
- Имеется один на примете. С Гитлером ходит по Красной площади.
- Вот до чего дожили – Гитлер ходит Красной Площади, - вздохнул Серенький, - Дерзай, Матвей! Назначаю тебя председателем правительственной комиссии по ликвидации последствий исчезновения Ленина. Наделяю тебя всеми необходимыми полномочиями.
Далее Серенький выдал еще несколько дежурных фраз, реакция на которые у стоящих напротив чиновников была различной. Лизоблюдов про себя обрадовался, поскольку ответственность за принимаемые решения переложили на другого, на лице же для порядка изобразил сдержанное неудовольствие, дескать, ну что же это такое, какому-то сопляку доверили такое ответственное дело. Туберкулёзов чуть подобострастно, с легким оттенком почтения к вышестоящему начальству и, в то же время, гордости за себя, небольшим поклоном показал, что принимает возложенную на него миссию. Безымянный мужчинка справа от него удовлетворено продолжал спать.
«Господи, с кем мне приходится работать! Как тут поднимать Россию с колен, при таком-то контингенте? Один – взяточник, боящийся, что его не сегодня-завтра посадят, другой – молокосос, третий – вообще спит все время», - подумал Серенький, завершая совещание.
- Акакий Афиногенович! Дорогой мой, принеси нам с Матвеем, Порфирием и… как вас там?.. чайку, будь добр.
Почти невидимый человек, стоявший всё время совещания за спиной Антона Яковлевича на почтительном, но небольшом расстоянии, исчез, чтобы распорядиться. Через минуту собравшиеся уже не стояли, а сидели за полукруглым столом, попивая горячий напиток из фарфоровых кружек с изображениями разноцветных петушков. Порфирий Петрович тянул чай шумно, похрустывая кусками сахара и радостно причмокивая. Матвей Игнатьевич старался сохранять прямые углы: между плечом и кистью, держащей чашку, между спинкой стула и коленями, между столом и галстуком. Бессловесный третий умудрялся втягивать в себя чай, находясь всё так же в сонном состоянии.
Потом они разошлись: троица государственных мужей отправилась на улицу, а Серенький с Акакием Афиногеновиче остались наедине.
- Слушай, Акакий, я так и понял, а этот, который третий, он кто?
Акакий Афиногенович почтительно склонился к уху начальника и что-то прошептал.
- Сам? Что ж это я не признал-то… - задумчиво произнес Антон Яковлевич, в очередной раз поразившись осведомленности своего помощника.
Если его вообще можно было назвать помощником. Если Серенький был человеком «приблизительным», то Акакий Афиногенович Апострофов – полнейшим инкогнито. Никто совершенно не знал, сколько ему лет, женат он или холост, чем занимается, почему всё время торчит на совещаниях у Серенького. Секретарь он тут или просто мальчик на побегушках? В любом случае, ни одно из заседаний, которые проводил Серенький, не обходилось без Акакия Афиногеновича.
Интересно, что и Серенький тоже не до конца понимал, кто он, его загадочный спутник, как он попал сюда в этот особняк, но, поскольку Апострофов отличался предельной выучкой и максимальной аккуратностью, Александр Яковлевич предпочитал не вдаваться в подробности, хотя, порой, чувствовал что-то вроде неуверенности в присутствии своего расторопного подчиненного.
- Ты иди, Акакий, поздно уже, - распорядился Серенький, намереваясь поскорее избавиться от помощника.
Апострофов едва заметно наклонил голову и чуть слышно покинул комнату.

На крыльце у входа Лизоблюдов и Туберкулёзов баловались сигаретками. Загадочный «человечек» немедленно после выхода из здания покинул их, заботливо подхваченный ожидавшими его двумя крепкими молодыми людьми, которые сопроводили мужчинку в припаркованный неподалеку Мерседес с буквами 600 SEL на багажнике.
- Это-то что приезжал? – ткнул пальцем в сторону уехавшего Мерседеса Туберкулёзов.
Лизоблюдов развёл руками и задумчиво наморщил лоб. Визит «спящего» чиновника его озадачивал, но и не заинтересовал. Его вообще мало, что интересовала в последнее время, за исключением дачи, если можно так назвать четырёхэтажный дворец, строительство которого Порфирий Петрович всё никак не мог завершить. Сегодняшнее «дурацкое» совещание отвлекло Лизоблюдова от действительно важного дела – встречи с «нужным» человеком, имевшим «выходы» на «индусов» - поставщиков контрабандных опалов, которых так не хватало для достойного обрамления выложенного синим кафелем бассейна, а без опалов бассейн не бассейн. Воспоминания о незавершённом деле повергли чиновника в лёгкое уныние, а сигарета как назло намокла, пришлось стрелять у Матвея вторую.
- Слушай, а почему мы его вообще слушаем? Стоим тут перед ним, унижаемся? – удивлялся Лизоблюдов, с наслаждением затягиваясь.
- Ну, как же? Он же этот…
- Кто?
- Сами знаете!
- В том то и дело, что не знаю.
- А вы про кого из них, Порфирий Аполлонович?
Вместо ответа Лизоблюдов устало махнул рукой.
- Сидим тут не пойми у кого в неизвестно кому принадлежащем доме, решаем, что делать с убежавшим трупом. А у меня, между прочим, дел по горло! Что думаешь, Матвейка?
Матвей хотел было что-то ответить, но не успел.
- Материя,  с которой вам сегодня посчастливилось соприкоснуться, столь сложна, что говорить о ней в таком тоне, как минимум, непозволительно, Порфирий Аполлонович.
Внезапно появившийся на крыльце Апострофов произнёс эту фразу тихим голосом, но таким тоном, что оба, и Лизоблдюдов, слегка подавившийся дымом, но не решающийся теперь в присутствии Акакия Афиногеновича откашляться, и Туберкулезов, сначала слегка опешивший от удивления, но затем быстро пришедший в себя и для большей уверенности поправивший костюм, поняли, что отвечать не стоит.
Апострофов чуть приподнял воротник своей старомодной шинели и, покачав шляпой в знак прощания с коллегами, зашагал по ночному городу прочь от особняка.

Семья Волчко
«Слава богу, дверь без кодового замка» - подумал Яблоков.  Непривычная открытость для города, где все стараются отгородиться друг от друга, возводя заборы и угрожая табличками. Александр Михайлович Яблоков носком ботинка подцепил чуть приоткрытую створку двери, отодвинул ее, преодолевая небольшое противодействие растянутой, словно старая гармошка, пружины, и, словно шпион, предварительно оглядевшись по сторонам, проник внутрь пахнущего краской и стёртой резиной подъезда.
«А наш ба-тю-шка Ле-нин сов-се-ем у-сох», - хрипел Яблоков, с трудом преодолевая ступеньку за ступенькой. К третьему этажу доктор едва шагал, очевидно, что «усох» Ленин всё же не до бестелесности, тащить «свёрток» было ужасно тяжело, давил, впрочем, не только вес вождя, но и страх. Потерявший за пару часов несколько тысяч нервных клеток Яблоков не был уверен в том, что действует правильно, боялся, что вся эта история с запиской может оказаться ловушкой, устроенной ОГПУ-НКВД.
Вот, наконец, и квартира. Прежде чем нажать на кнопку звонка Александр Михайлович ещё раз сверился с бумажкой, потом аккуратно прислонил Ильича к стенке и огляделся по сторонам.
- Владимир Ильич! Это здесь?
Ленин, словно новорождённый карапуз, ещё не научившийся самостоятельно держать голову, бессильно качал ею из стороны в сторону. Яблоков помог Ильичу принять наиболее вертикальное положение, и, аккуратно придерживая его за обе щеки, медленно повернул Ленина вокруг своей оси. Ничего примечательного Владимир Ильич на лестничной клетке, скорее всего, не увидел, разве что забытый по осени велосипед с ржавой рамой, да банку с окурками на подоконнике
- Владимир Ильич! Я привез вас по тому адресу, который вы указали в записке. Я понимаю, конечно, что тут все могло измениться за столько лет, но, попробуйте всё же вспомнить.
Яблокову прочитал вслух адрес и фамилию.
- Мы пришли туда, куда нужно?
В голосе Яблокова слышалось отчаяние пополам с надеждой, слезящиеся глаза Ленина отражали тусклый свет лампочки.
Дверь открыла сонная миловидная девушка лет восемнадцати, открыла, не спросив «кто?», о чем, наверное, сразу пожалела, увидев на пороге странную парочку: запыхавшегося босого доктора в белом халате и невысокого дяденьку, которого доктор старательно пытался удержать от падения. Девушка в первое мгновение решила, что перед ней какие-то алкоголики, перепутавшие дверь. Такое уже случалось, когда собутыльники соседа напротив случайно начинали ломиться в другом направлении.
 - Если вы к Первушиным, то они вон там, - и пальцем показала от себя.
- Волчко? – успел спросил доктор до того, как девушка потянулась к ручке, чтобы закрыть дверь.
«Нет, это не алкоголики. Может, Библии пришли впаривать?»
- Если вы из этих, которые … иеговые, то спасибо, журналов ваших у нас хватает, скоро пойдём ими торговать, наверное.
- Вы – Волчко? – теряя надежду, повторил Яблоков.
- Волчко, - неуверенно ответила девушка, - а вам, вообще, кого надо?
Яблоков не знал в точности, кого ему надо, однако ответ девушки его обнадёжил. Тот, кто ждал Владимира Ильича, тот, к кому когда-то должен был прийти Владимир Ильич, тот самый Волчко из записки, наверняка, давно уже умер, но ведь могло же так случиться, произойти, так сказать, невозможное, - что и в этой семье, также, как в семье Яблоковых, существовала тайна, связующей нитью соединяющая несколько поколений. Во взгляде девицы, впрочем, ничего такого не наблюдалось.
- Мне бы кого-нибудь из взрослых.
Девушка, похоже, слегка обиделась и, чуть повернувшись, громко позвала: «Папа, это к тебе!».
- Доченька, ты чего…
Иван Евгеньевич Волчко, высокий мужчина с растрепанными курчавыми волосами осёкся на полуслове, лишь бросив взгляд в сторону распахнутой двери.
- … Вы кто?
Яблоков слегка покачнулся в ответ, чуть было не уронив свою ношу, рука Волчко инстинктивно потянулась к сердцу. Они встретились взглядами, после чего одновременно захотели выпить чего-нибудь крепкого. Между мужчинами с первого мгновения установилась необходимая степень доверия, как словно между двумя давным-давно заброшенными в чужую страну разведчиками-кротами, которые вдруг после десятилетий ожидания получили сигнал, вроде записки, выпавшей из освежёванной рыбы, и теперь наконец-то приступили к выполнению своего задания.
Яблокову одного мгновения было достаточно, чтобы понять – этот человек в провисших на коленях домашних штанах, действительно сопричастен Тайне. Волчко осознал, что страшная дедушкина сказка, которую тот в сильном подпитии любил повторять внуку, похоже, начинает превращаться в быль.
- Здравствуйте. Вы – Волчко? Если да, то вы должны понимать, зачем к вам пришёл… этот человек.
Два солдата одной армии после долгих месяцев боев, окружений и отступлений наконец встретились, чтобы совместно противостоять врагам.
- Иван Евгеньевич Волчко, к вашим услугам.
Первый шок от увиденного быстро прошел, встряхнувшийся Иван Евгеньевич помог гостю внести Владимира Ильича в квартиру, а затем, после того, как с Ленина сняли полушубок и прочую одежду, положить на кровать в гостиной.
- Ванечка, это кто? – в гостиной показалась Мария Павловна, супруга Ивана Евгеньевича, миловидная крашеная блондинка среднерусской наружности.
Яблоков и Волчко одновременно повернули головы в сторону Марии Павловны и какое-то время молчали. За спиной Марии Павловны постепенно сформировались фигуры двух девушек, одна постарше – та, что встречала Яблокова у двери, - Светлана, другая помладше, лет шестнадцати, - Татьяна.
- Он немного поживет у нас, - ответил Волчко-отец жене.
- Кто из них? – испуганно выдавила из себя Мария Павловна.
- Вам есть, куда идти? – не отвечая на вопрос супруги, обратился к Яблокову Иван Евгеньевич.
Александр Михайлович покачал головой из стороны в сторону. Он замёрз и устал. До сих пор он не упал, только благодаря адреналину и той самой неведомой силе, о могучие свойствах которой Яблокову предстоит поразмыслить несколькими месяцами спустя в кремлёвских застенках. Сейчас же, когда дело было сделано и, кажется, сделано удачно, вся эта бесконечная ночь навалилась на Яблокова и повалила его в кресло. Подошвы босых ног жгло – они не носили обуви с тех пор, как вышли из Мавзолея, руки онемели – нести Ленина пришлось долго, Яблоков попросил водителя такси остановиться в трёх кварталах от дома Волчко, намереваясь хоть ненадолго сбить с пути преследователей (а он был совершенно уверен в том, что их преследуют).
- Некуда. Я в последнее время ночевал на работе, в Мавзолее. Мне сейчас туда нельзя.
Помимо общей физической усталости Яблоков чувствовал что-то вроде похмелья. Сила, которая помогла ему одним махом перескочить через Красную площадь, найти этот дом и расположить, наконец, Владимира Ильича на постели, кажется, превращалась в свою противоположность, выкачивая из Александра Михайловича остатки энергии, оставляя внутри пустоту, безмолвие и отрешённость.
Внезапно уснувшего, словно в одном мгновение потерявшего сознание, доктора уложили на раздвижном кресле напротив дивана, которое отвели, наоборот, проснувшемуся вождю мировой революции.
- Это ведь ОН? – спросила Мария Павловна мужа, после того, как супруги выпроводили любопытных дочерей из гостиной и остались вдвоём.
Иван Евгеньевич медленно кивнул, продублировав движение головы веками глаз, а потом с силой притянул к себе жену, закрывшую ладонью рот, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.
 
Ленин выздоравливает
Процесс выздоровления Владимира Ильича длился несколько месяцев и напоминал реабилитацию больных после инсульта. Каждый член семьи Волчко под руководством доктора Яблокова, отныне поселившегося в их трехкомнатной квартире, прикладывал максимум усилий, чтобы помочь Ленину как можно скорее прийти в себя.
Через месяц, прошедший со Дня Пробуждения, Владимир Ильич хоть и с трудом, но все же научился двигать руками и ногами, стал самостоятельно держать голову и более-менее внятно произносить отдельные звуки. Хуже было с питанием. Лицевые мышцы и язык работали плохо, попытки глотания перерастали в приступы удушья, поэтому почти два месяца основу рациона Ленина составляли капельницы и баночки с детским питанием, которые Яблоков привычно вводил Ильичу через гастростому.
Личность Владимира Ильича, несмотря на все старания родителей скрыть от младшего поколения правду, была опознана детьми достаточно быстро.
- Мама, а я знаю – это Ленин, - заявила Светлана уже на третий день пребывания Владимира Ильича в их квартире.
Далее Света и Таня вывалили на родителей весь информационный мусор, которым их голову набивали в пионерский период: о том, что когда был Ленин маленький с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках на рынок за травой, о том, что он очень любил детей, о том, что тихо в доме Ульяновых, Ильич работает, скрипит его перо, о том, что чегтовски мягкая бумажка газета «Пгавда», а вы, Феликс Эдмундович, не топите чибоны в унитазе, а то их потом пгосто невозможно газкугивать… Воспоминания дочерей были прерваны отцом, который строго-настрого запретил им говорить обо всём, что касается происходящего в их квартире. Дочери восприняли слова отца с должной серьёзностью.
Примерно через два месяца после того, как он оказался на попечении семьи  Волчко, Ленин смог самостоятельно принимать пищу, сгибать руки в локтях, шевелить пальцами, сидеть, а также довольно внятно произносить некоторые фразы. Однако психическое состояние Проснувшегося вызывало большое беспокойство. Владимир Ильич, похоже, совершенно ничего не помнил. Уже первая беседа, которую провел с «пациентом» Яблоков, как только Ленин начал членораздельно говорить, показала, что сознание Владимира Ильича блуждает в потемках. Говорил он на странной смеси русского, немецкого и французского языков. Яблокова и Волчко-отца явно принимал за кого-то другого. Из бессвязной речи Ильича можно было догадаться, что ему, скорее всего, кажется, что он в доме матери, а собеседников воспринимает, как членов своей семьи: Марию Павловну за мать, Светлану и Татьяну за сестёр Марию и Ольгу, Яблокова за старшего брата Сашу, а Ивана Евгеньевича за отца. При этом дальше детских воспоминаний дело явно не шло, ничего определенного про себя Ленин рассказать не мог, а на вопрос, как его зовут, отвечал каждый раз по-разному, величая себя то Базилем, то Вильямом Фреем, то Якобом Рихтером.
Поразмыслив над проблемой, Яблоков и Волчко-отец условились, что не будут именовать Владимира Ильича Лениным, дабы не мешать естественному процессу восстановлению памяти.
Поначалу больному старались подыгрывать, домочадцы изо всех сил изображали сценки семейной жизни середины 19 века, убрали из комнаты всё лишнее, современное, электрическое, общались друг с другом исключительно на «вы», пытаясь использовать небогатый французский вокабуляр. Впрочем, долго ломать комедию не удалось, девочки постоянно «кололись», начинали смеяться после фраз, вроде «Ви, папА, ваш чай готов, извольте откушать, тге бьен», да и выздоравливающий, кажется, стал понимать неестественность происходящего. Предметы обихода вернули на привычные места. Прямо напротив дивана с Владимиром Ильичом водрузили телевизор, который, правда, до поры не включали.
Поселившийся в семействе Волчко Александр Михайлович Яблоков полностью посвятил себя лечению Владимира Ильича. На улицу он не выходил вообще, вполне обоснованно опасаясь преследования со стороны властей.
 Иван Евгеньевич Волчко первое время после появления Ленина и Яблокова пребывавший в нервозном состоянии, вызванном отчасти боязнью попасть в жернова государственной машины, отчасти постоянным «пилением» со стороны супруги, постепенно, по мере возвращения к Владимиру Ильичу сознания, успокоился. Свою роль в этом сыграло то, что переживать Ивану Евгеньевичу было особенно некогда, помимо работы, которую отец семейства вынужден был продолжать посещать (работал Иван Евгеньевич в крупной энергетической компании), он также активно участвовал в реабилитации вождя, даже специально пошёл на курсы массажа, а еще приобрел множество различных предметов, призванных  способствовать выздоровлению Ленина: коляску, специальные коврики, подушки, небольшой велотренажер. Из аптеки Волчко возвращался домой, груженный килограммами таблеток, на необходимости приёма которых настаивал Яблоков. Гостиная всё больше напоминала палату в больничном блоке, где двое мужчин постоянно ворочали, пересаживали, массировали и заставляли принимать пищу третьего.
Мария Павловна Волчко поначалу воспринимала всё происходящее без энтузиазма, при каждом удобном случае напоминая мужу о тягостности сложившейся ситуации. Рациональная часть души, наиболее развитая у Волчко-жены, постоянно вступала в конфликт с яростной частью души Волчко-мужа. Мария Павловна тихонечко завывала и разбрасывала по квартире неглаженое бельё, Иван Евгеньевич, собирая раскиданное, громким шёпотом напоминал супруге о долге и чести, о том, что так нужно, потому что так должно, хотя и сам не был уверен в справедливости своих слов.
Через три месяца после Дня Пробуждения сознание Ленина как будто стало проясняться. На ежеутренне задаваемый Яблоковым вопрос о том, как его зовут, Ильич, слегка помедлив ответил: «Иванов. Константин Петгович. Петегбугжец». Это было в первый раз, когда Ленин назвал себя русским именем. До того, имена были всё больше французскими или немецкими. Далее от Ильича последовал вопрос: «Пгостите, а как ваше имя, товагищ?» Тогда же вечером он впервые в жизни и с большим удовольствием посмотрел телевизор. 
День за днем Ленин медленно, но верно овладевал как телом своим, так и духом. Ильич очень быстро запоминал информацию, легко осваивал пульты дистанционного управления, с интересом нажимал кнопку электрического чайника. Особый восторг вызывала у Владимира Ильича приставка «Денди», среди всех игр он более всего жаловал Zombie Nation.
Видимые улучшения, происходившие с Владимиром Ильичом, эта его детская наивность в обращении с электроприборами, как будто немного смягчили сердце Марии Павловны. Одновременно, стало очевидно, что перегруженный Волчко-отец заметно сдал. Ничуть не менее, а, очевидно, что куда более Ивана Евгеньевича, устал несчастный Яблоков. Мужчины буквально валились с ног от физического и эмоционального истощения, так что Мария Павловна весьма вовремя перехватила инициативу по уходу за больным.
Дочери также помогали, чем могли. Светлана Ивановна много читала Владимиру Ильичу, в том числе старые книжки из серии «Детям и юношеству о Ленине», а также избранные труды самого основателя ленинизма, путаясь в ударениях и с трудом произнося незнакомые слова. Яблокову и Волчко-отцу к тому времени уже стало всё равно, откроется ли проснувшемуся его настоящая личность или нет, и как это повлияет на процесс его реабилитации.
Татьяна Ивановна смотрела не в прошлое, а в будущее, стараясь заинтересовать Владимира Ильича достижениями науки и техники. Показывала Ленину фильмы, которые транслировались по ТВ, крутила, шурша волнами, ручку приёмника, чтобы послушать с Ильичом радио, играла с ним в «Денди», азартно стуча ногами.
Обе девушки, несмотря на съедавшую их изнутри жажду поделиться с друзьями происходящими у них в семье событиями, стойко держались и тайны никому не выдавали. Слухи, циркулировавшие по Москве, до них, конечно, доходили (подростковая среда, равно как и пенсионерская, - благодатная почва для распространения всяческих мистификаций), Свету и Таню так и подмывало порой воскликнуть: «так ведь он у нас, Ленин-то настоящий!», но что-то удерживало их от этого необдуманного шага.
Меж тем поиски Владимира Ильича, равно как и «похитившего» их Яблокова не прекращались ни на минуту. Дело находилось на личном контроле господина Серенького, который не жалел ни сил своих подчинённых, ни средств государственного бюджета для поимки беглецов. Весьма скоро была установлена личность водителя такси, подвозившего Владимира Ильича и Александра Михайловича. Водитель, правда, ничего путного пояснить не мог, уверяя, что находился «как будто под мороком, так что даже денег у них не попросил». Учитывая, что примерно в том же духе описывал своё состояние после общения с беглецами и сержант Махно, сыщики сделали вывод, что Яблоков, по всей видимости, применял в отношении своих жертв какой-то неизвестный газ, парализующий волю своих жертв. В эту версию охотно верилось, учитывая, что Яблоков и его предки долгое время работали в наглухо засекреченном госпредприятии, которое чёрт знает чем занималось.
В районе вероятной высадки пассажиров такси были опрошены десятки свидетелей. Нашлись те, кто рассказал, что видел босоногого мужчину, «тащившего какой-то сверток, типа ковра». Кольцо преследователей медленно, но верно сжималось вокруг дома, в котором проживало семейство Волчко.

Совещание семьи Волчко. Визит жандармов
К середине мая 1996 года Ленин вполне сносно ходил, принимал пищу уже обычным способом через рот, без помощи присоединённой к желудку трубки. Начавшийся было бронхит был подавлен усилиями Яблокова. Не совсем понятно, насколько восстановился мозг пациента, ибо в речи Владимира Ильича по-прежнему путались места и эпохи. Но вот его тело проявляло удивительную тягу к выздоровлению. Ленин теперь много и активно разговаривал, с удовольствием ловил и гладил, пытавшегося удрать от него кастрата-кота, шутил со старшим поколением семьи Волчко и даже как будто слегка заигрывал с младшим. Домочадцы диву давались, наблюдая, как вчерашний почти труп ныне бреется, мурлыкая французский шлягер столетней давности.
Радости по поводу успехов Ильича, впрочем, никто не испытывал. Все сопричастные Ленинскому восстановлению члены семьи Волчко и примкнувшего к ним доктора Яблокова находились в подавленном состоянии. Хуже всего себя чувствовал не видевший белого света уже четыре месяца Яблоков. Волчко с опаской наблюдали за тем, как рассудок несчастного доктора явно стал ему отказывать. Доктор, мужественно сражавшийся за здоровье Владимира Ильича, словно бы отдал больному всего себя и теперь частенько бессмысленно сидел на стуле, часами глядя в одну точку, находясь в полусне-полубреду.
Иван Евгеньевич, на плечи которого холодным январским днём внезапно свалилась столь непосильная ноша, чувствовал себя немногим лучше. Прежде всего, он смертельно устал физически. К тому же его разрушали постоянные разговоры с самим собой, споры, в которых одна половинка сознания никак не могла примириться с другой.
«Зачем, зачем я всё это делаю, - вопрошал себя Волчко-отец, - какого чёрта я принимаю участие в судьбе этого человечка, который, пусть и косвенно, но несёт ответственность за то, что 20 век катком прошёлся по судьбе моей семьи. Дедушка, почему именно твой адрес был нацарапан на той бумажке? Чем ты обязан такой привилегией, за что он выбрал именно тебя? Подкинул ты мне работы, коммуняка хренов, пусть земля тебе будет пухом. Интересно, что же мне делать, когда Владимир Ильич наконец-то поймёт, что никакой он не Петегбужец и не Фганц Гихтег, а Ленин, тот самый Ленин? Что я ему расскажу? Про то, как дед мой уехал в командировку на Кавказ, а оказался в итоге в Салехарде? Что дядя, брат его, приложивший столько усилий, чтобы сохранить эту квартиру за семьей, всю жизнь трясся от страха, хоть и академиком стал? Может ему ещё историю бабушки рассказать, метавшейся в поисках мужа по «северам», или мамы, терпевшей издевательства в школе? С другой стороны, это ведь сейчас не совсем тот самый Ленин. Хоть он и научился играть в «Денди», но мозги-то у него явно набекрень, так что это всего лишь старый, больной человек и винить его в чём-то бессмысленно. Мамины слёзы давно уже выплаканы, дедушку из могилы не достанешь, всё это уже быльём поросло и забылось».
Девичья половина семьи Волчко в целом к Ильичу благовоила, но тоже слегка тяготились его присутствием. У каждой из дочерей имелись ухажёры, которых теперь совершенно некуда было привести. К тому же нервировал зарок молчания, данный отцу относительно всей этой ситуации, девочки уже почти совершенно исчерпали запас терпения и могли вот-вот сорваться в разговоре с подружками.
Иван Евгеньевич прекрасно понимал, что так долго продолжаться не может, но боялся предпринимать серьёзные шаги, собственно, идеи для «шагов» никак не приходили в голову, и потому тянул с решением, надеясь, что случай подскажет выход.
Случай подсказал. Однажды тёплым майским, почти летним, утром Яблоков, несмотря на отчаянно звенящий будильник и настойчивые просьбы Ивана Евгеньевича, не встал с кровати. Стеклянный взор Александра Михайловича не предвещал ничего хорошего, его руки висели, как плети, грудь часто  вздымалась. Что характерно, в то же утро прекрасно выспавшийся Ленин первым делом после пробуждения заявил Светлане Ивановне, что в молодости неплохо танцевал кадриль.
- Перед нами дилемма, дорогие мои, - вещал Иван Евгеньевич членам семейного совета, - либо мы передаём Владимира Ильича властям, либо мы продолжаем его скрывать. Сказать по правде, после того, что случилось с доктором Яблоковым, я не вижу смысла более таить Ленина у нас, иными словами, предлагаю сообщить о нём, куда следует.
Семейный совет заседал на кухне в обстановке секретности, бурной весны и соловьиных трелей, лившихся в приоткрытое окно из зарослей со двора.
- То есть, ты предлагаешь сдать его в милицию? – уточнила Мария Павловна.
- Ты против?
- Я не то, чтобы против, я, скорее, удивлена тем, что ты за! Как это можно, выдать милейшего Владимира Ильича, прости за грубость, ментам, после всего того, что мы для него сделали, после всех этих бессонных ночей, занятий на велотренажёре, даже операций, который смелый Александр Михайлович проводил, а я ему, заметь, ассистировала!
- Ты же всё время мне твердила, что этого лысого старикана надо срочно вытурить отсюда!
- Это было давно. И, вообще, я не понимаю, как у тебя хватает совести корить меня разговорами трехмесячной давности!
Волчко хотел было закурить, но вспомнил, что бросил полгода назад и на время передумал.
- Хорошо, а что нам скажет подрастающее поколение?
Дочери молчали, ожидая, когда «старики» отпустят их с мучительно скучного мероприятия. Воскресное утро пока что проходило впустую.
- Я вас слушаю, - Волчко-отец по очереди смотрел то на старшую дочь, то на младшую.
- По мне, он ничёшный дядька и копам, в смысле, фараонам его отдавать нельзя, - смело предложила Светлана Ивановна.
- Да, - как бы соглашаясь со старшей сестрой, кивнула младшая.
 - Вы понимаете, что этот ничёшный дядька – тот самый Ленин, который устроил Гражданскую войну, разогнал Учредительное собрание, выслал из страны цвет интеллигенции? Я уж молчу про те беды, которые выпали на долю нашей семьи. Его, если уж говорить начистоту, надо судить за совершённые им преступления.
- Во-первых, пап, Ленин много чего и хорошего сделал, землю крестьянам раздал, НЭП организовал, электрификацию всей страны провёл, а во-вторых, мало ли чего там было семьдесят лет назад, сейчас-то перед нами никакой не палач, а старикашка, который только и может, что в «Дэнди» играть, - возразила Светлана.
- А доктор?! Он пренебрёг своим долгом, выкрал тело и увёз его с непонятными целями неизвестно куда.
- Как это, неизвестно куда? – удивилась Мария Павловна, - очень даже известно: к нам. Доктор, между прочим, исполнил свой долг. Отдал всего себя делу, которому был завещан дедом. Ты, кстати, тоже завещан дедом.
Иван Евгеньевич начал «закипать». С одной стороны, он во-многом был согласен с доводами жены и дочери, с другой -  нервы у него давно уже были на пределе, и потому голосу разума, который предлагал сидеть тихо и не дёргаться до поры, он предпочёл бы слепое следование эмоциям. Волчко-отец хотел было крикнуть женщинам своего прайда: «Никому я не завещан! Я свободный человек, живущий в свободной стране! Сколько можно рассуждать! Сказал глава семьи: в милицию, значит, в милицию!», но увидел лёгкий испуг в глазах Марии Павловны и оборвал себя на полуслове. Обернувшись, Иван Евгеньевич воткнулся плечом в стоящего в проеме кухонной двери Ленина, которого десятью минутами ранее домочадцы оставили одного в комнате, включив вождю для разгона тоски телевизор.
- У вас тут конспигативное заседание? – уточнил Владимир Ильич.
Удивлённые Волчко бурно молчали.
- Я, знаете ли, имею богатый опыт в подобных вопгосах. Не возгажаете, если я пгисяду?
Опешившие Волчко не возражали.
- Позвольте узнать, кто ведёт пготокол?
- А нужно вести? – пролепетала Мария Павловна.
- Всенепгеменнейше!
- Давайте я поведу! – подняла руку Светлана Ивановна, - у меня и блокнот есть.
Света, явно в последнее время испытывавшая симпатию к Владимиру Ильичу, сломя голову бросилась к себе в комнату за писчими принадлежностями. Когда же она вернулась, Ленин уже восседал во главе стола, задумчиво перебирая лежащие перед ним бумаги, состоявшие наполовину из рецептов, написанных рукой Марии Павловны, наполовину – из вырванных тетрадных листочков с формулами и уравнениями.
- Что-то я не пойму, товагищи, какая у нас повестка? - проговорил озадаченный Владимир Ильич после того, как перевернул последнюю бумажку.
В комнате стало тихо, даже как будто на минуту замолкли соловьи за окном.
- Мы обсуждаем возможный переезд. Вас и доктора Яблокова необходимо доставить в… более безопасное место, - выдавил из себя глава семьи.
Ленин нахмурился и жестом предложил Волчко придвинуться к нему поближе. Сидящие безропотно привстали со своих стульев и подтянулись к Ленину, который прошептал: 
- Понимаю вашу обеспокоенность, товагищи. Вот уже несколько дней, как я наблюдаю из окна филёгов. Дом явно находится под наблюдением цагской охганки. Удивительно, что нас до сих пог не укокошили.
«Значит, не показалось», - подумалось слегка вспотевшему Волчко-отцу. Несколько раз в последнее время он замечал странных людей, небрежно фланирующих неподалеку от их подъезда. Надеялся, что ошибся, думал, что пронесёт. Но нет, не пронесёт, опытный глаз Ленина подтвердил его догадку.
В этот момент на склонившихся над кухонным столом Волчко и Ленина громовым раскатом обрушился звонок. Семейство вздрогнуло, Мария Павловна и Иван Евгеньевич испуганно переглянулись, девушки тёрли лбы, которыми только что столкнулись. Один только Владимир Ильич оставался собранно сосредоточенным.
«Неужели это они? А кто, они? И что я им сделал? Я же всего лишь приютил человека. И вообще, это не я его украл, это Яблоков, сдадим его и дело с концом. К тому же, может быть ошиблись дверью».
Дверью не ошиблись, после небольшого перерыва звонок прозвучал вновь, на этот раз чуть дольше прежнего. Иван Евгентевич покрылся потом с головы до ног, футболка и всегдашние хлопчатобумажные домашние брюки с отвисшими коленями прилипли к телу.
- Товагищи, у вас есть гусское лото? – быстро и внятно спросил Ленин.
Голос Владимира Ильича вселял спокойствие и уверенность. Волчко переглянулись.
- Есть! – ответила Светлана, - есть у нас лото, бабушкино ещё. Только мы в него не играли уже года три, оно на нижней полке в серванте пылится. Там еще полный стакан старых копеек.
- А зачем нам лото, товарищ… - Волчко-отец не знал как именно обращаться к Ленину, поскольку, хотя в течение вот уже недели, тот предпочитал именовать себя Ильиным, но в это воскресное утро пояснил, что зовут его Аркадием Абрамовичем и что он «пгостой габочий с фабгики мягких иггушек Фельдмана».
- А затем, что в целях конспигации пегед агентами охганки мы пгикинемся обычной семьёй, котогая иггает в лото. Понимаете? Они здесь у нас ищут антипгавительственный кгужок, а получат что? Дгужную компанию, занятую банальнейшим бугжуазным газвлечением. Ещё необходимо как следует заггимиговаться. У вас есть пагики?
- Есть! – бодро ответила Татьяна Ивановна, - я в школьной постановке «Тартюфа» участвую, так что у меня всё есть: и парики, и колготки.
- Быстгее! – скомандовал Ленин.
Не теряя ни минуты все присутствующие немедленно приступили к делу. Светлана Ивановна бросилась к серванту, Татьяна Ивановна приволокла пакет с волосами и пахнущими сценой нарядами, имитирующими парижскую моду двухсотлетней давности, Мария Павловна передвинула стол на середину комнаты и накрыла его скатертью. Иван Евгеньевич взвалил на плечо немигающего Яблокова и унёс его на балкон, накрыв на всякий случай пледом.
Звонок надрывался. Когда через пять минут беспрерывного треньканья к двери подошла Татьяна Ивановна, запас терпения звонивших явно был на исходе: к мучительно однообразному звону колокольчиков добавились еще удары кулаков в дверь и грубые мужские крики.
- Уже иду! – закричала Татьяна Ивановна из прихожей и припала к глазку.
С другой стороны двери на Татьяну Ивановну смотрел мужчина средних лет непримечательной наружности в рабочей одежде. За мужчиной колебалась тень ещё одного человека.
- Что вам угодно, господа?
- Откройте, пожалуйста, мы слесаря, специалисты из ЖЭКа, проверяем готовность батарей к предстоящему зимнему сезону, - отозвался человек с лестничной клетки.
- Говорит, что батареи пришёл проверять! – крикнула Татьяна Ивановна внутрь квартиры.
- Откгывайте, у нас всё готово, - раздалось из гостиной.
Татьяна Ивановна отперла замок и бесстрашно распахнула дверь «слесарям».
Мужчина непримечательной наружности, одетый в грязный комбинезон, наброшенный поверх белой рубашки и синего галстука, мягко, но уверенно отодвинул Татьяну Ивановну, даже не взглянув в её сторону, и сразу проследовал в гостиную. Здесь его взору предстала компания сидящих вокруг стола людей, одетых в куртуазные, явно старинной эпохи, сюртуки ярких раскрасок. Лица сидящих покрывал до непристойности дерзкий макияж, а на головах у них располагались не всегда верно одетые белёсые, цвета дохлой моли, парики.
- Так я продолжаю: шестьдесят девять – как свиньи спали! – доставая бочонок из мешка, громко объявила Мария Павловна, похожая из-за неестественно толстого слоя белил и ярко-красной помады на гейшу-переростка.
К первому «слесарю» присоединился второй. Пару мгновений слегка опешившие  «специалисты из ЖЭКа» переводили взгляды то на разложенные на столе карточки для игры в лото, кое-где уже заполненные бочонками и копейками, то на сидящих за столом игроков.
- Если вас батареи интересуют, товарищи, вы смотрите, не стесняйтесь, а мы пока поиграем, - предложил «слесарям» Волчко-отец, засунув пятерню в волосатое нутро слегка жмущего корсета, чтобы почесаться.
- Вот-вот! – многозначительно добавил Ленин, поправляя сползающий на затылок парик.
- Может быть чайку? – с лучезарной улыбкой в гостиную вошла Татьяна Ивановна.
Взгляды «слесарей» немедленно переместились на младшую дочь Ивана Евгеньевича. Минуту назад они бесцеремонно убрали с её дороги, а теперь смотрели на девушку, слегка приоткрыв рты. Точёная фигурка девушки, облачённая в весьма короткое чёрное платьице с оборочками снизу и жёсткий, подчёркивающий свежесть юных грудей, корсет, притягивала взоры. Голые плечи Танечки были слегка кокетливо прикрыты газовой, также черной, вуалью, а на ногах красовались в нескольких местах пустившие стрелки, чулки.
«Шлюху вырастил», - подумал Волчко, любуясь тем, как Татьяна, поставив ногу на стул, несколькими последовательными движениями подтянула сползший чулок.
«Интересно, кого это она играет в таком-то костюмчике? – размышляла Мария Павловна, - вдову-нимфоманку?»
- Ну, видим, что у вас тут с трубами всё в порядке, - оглядевшись после некоторого замешательства, сказал первый «слесарь».
- Да, думаю, к зиме вы готовы, - добавил второй.
Оба продолжали стоять посреди комнаты, сжимая в руках чемоданчики, видимо, со слесарными инструментами.
- Не хотите ли взглянуть на нашу библиотеку? – предложил Ленин.
- Нет, - удивлённо пожали плечами «слесари».
- Двадцать два – венские стульчики, - объявила Мария Павловна.
- Вы тут одни? Больше никого у вас в квартире нет? – поинтересовался первый «слесарь».
- Нет! – дружно отозвались Волчко.
- Ну хорошо, - не стали возражать гости, - мы тогда дальше пойдём.
Когда дверь за ними наконец захлопнулась, сидевшие за столом игроки пришли в возбуждение: все повскакивали с мест, горячо благодарили Владимира Ильича за смекалку, восхищались выдержкой мамы и папы. Младшая сестра эффектным жестом скинула с плеч вуаль и села на колени к Светлане, одетой в элегантный сюртук.
- Мужчина, угостите девушку коктейлем? – спросила Таня Свету, подкручивая пальцем локон парика.
- Только если вы согласитесь провести со мной остаток вечера, - подмигнула старшая сестра, нежно гладя бедро младшей, и, кривя в плутовской улыбке губы с подведенными усиками.
 «Двух шлюх вырастил», - вздохнул Иван Евгеньевич, глядя на хохочущих дочерей.
- Милейшая Светлана Павловна, где же ваш блокнот? – среди всеобщего веселья заметил Ленин, - незамедлительно пишите в протокол: попытка филегов гаскгыть нашу ячейку с тгеском пговалилась! Кстати, вы каким шифгом пользуетесь?
Пока в квартире царило оживление, оставленный наедине с самим собой доктор Яблоков скинул плед и аккуратно перелез через металлические решётки балконного ограждения. Оказавшись снаружи, медленно сполз вниз, повис на краю бетонной плиты и, повисев некоторое время, качаемый на ветру, словно связка колбасы, обессиленно упал в располагающиеся поблизости кусты, немного полежал среди бурно пахнущей зелени, отряхнулся, опираясь о скамейки, стены дома и деревья, стал бродить по двору, как будто в поисках выхода. Исчезновение доктора домочадцы заметили не сразу, заметив же, с ужасом обнаружили, выглянув в окно, как плохо стоящего на ногах Яблокова уводят куда-то, держа под руки, суровые люди в синих костюмах.

Зимин
Первую кассету с записью песен Игоря Зимина Ленину принёс Коля Мнимов, когда они ещё учились в девятом классе. Принес так, на пробу, обещал, что, если Ленину понравится, то перепишет, но предупредил сразу, что это не совсем рок, что качество плохое, что сам переписывал у тех, кто тоже у кого-то переписывал, в общем, звучит паршиво, слов толком не разобрать. После уроков Ленин вернулся в привычно пустую квартиру, швырнул в сторону рюкзак, снял ботинки, не помогая при этом себе руками, дошёл до «Веги» и вставил в гнездо проигрывателя кассету. А дальше, после того, как он нажал на Play, была новая жизнь.
 Благодаря отцовской коллекции пластинок Ленин познакомился с разной музыкой. В эпоху заката социализма Ульянов-старший покупал всё самое модное, в том числе западное, но основу коллекции составляла всё же обычная советская эстрада. С конца восьмидесятых, когда открылись кооперативные ларьки звукозаписи, а на рынке свободно стали торговать импортными пластинками, аудиоколлекция Ильи Николаевича существенно обогатилась, по большей части классическим англо-американским роком, знакомым Ульянову по счастливой комсомольской молодости.
Ленин слушал всё подряд, внимательно читал рецензии на конвертах, ловил каждый комментарий отца, пересказывавшего разные, ходившие в народе байки, неточные, невесть откуда ведущие своё происхождение, вроде того, что Джордж Харрисон давно умер в джунглях Бангладеш или, а Майкл Джексон ночует в барокамере.
Ленин обсуждал прослушанное с Колей, собственно, как мы помним, помимо музыки им не о чем было разговаривать. Обычно мнения юношей расходились. Правильный мальчик Коля слушал многое, но в океане звуков он всегда безошибочно определял «главный поток», его и придерживался, всё прочее у него «не прокатывало». Ленин же плыл в другом потоке, вот и в этот раз то, что не «прокатило» у Коли, Ленина потрясло. 
Кассета домотала вторую сторону, динамик зашипел, прокручивая прозрачную часть плёнки, аппарат щёлнул, вытолкнув из своего нутра кнопку, и замер в ожидании дальнейших действий хозяина. Но хозяин не двигался, словно парализованный. Перемены, которые произошли с ним за этот час, были столь велики, что, можно сказать, у «Веги» появился новый хозяин. Тот юноша, что зашёл в свою комнату шестьдесят минут назад внешне ничем не отличался от этого, нового, - те же смятые подштанники, тот же блуждающий взгляд и лёгкая поросль на подбородке, но внутри этой оболочки уже располагался другой Ленин. «Старый» Ленин при всём своём нонкомформизме никогда бы не решился отправиться в Великое Путешествие, «новый» - шаг за шагом к нему приближался.
Ни Брэдбери из папиной библиотеки, ни пошлые рассказы одноклассников о виденных сиськах, ни телевизионные передачи, ничто и никогда не производило на Ленина такого впечатления, как язвительный, страстный, уверенный и пронзительно русский голос Игоря Зимина.
Коля предупреждал, что запись некачественная, и, действительно, местами слов было не разобрать, кое-где страшно фонило, внезапно пропадали то низы, то верхи, гитара или ревела, или чуть слышно сипела, в общем, звук был плохой, но главное Ленин расслышал. Этого главного хватило, чтобы надолго заболеть музыкой Зимина. Когда на следующий день в школе Володя спросил у соседа по парте еще записей этой группы, тот удивленно пояснил, что, если Ленину так уж нужно, Коля берётся свести его с одним парнем - десятиклассником, а сам такое говно больше брать не будет. В скором времени почти все имеющиеся кассеты Ленин потратил на записи странной рычащей музыки своего нового кумира. Тогда же он стал собирать любую информацию о Зимине, любимая библиотека здесь оказала Ленину неоценимую помощь. Как выяснилось, Зимин сияет на небосклоне новой музыкальной волны, с конца 1980-х. Более того, пик своей славы он уже пережил несколько лет тому назад. Незнакомство Ленина с творчеством Зимина и его «сибирских панков» было вызвано особенностью культурного развития российской глубинки вообще и Ульяновска в частности, а также возрастом нашего героя: начинать слушать сию музыку до 13-14 лет слишком рано, а после – уже слишком поздно. Коля принёс Ленину кассету как раз тогда, когда было надо.  Неистовая энергетика Зиминовских песен пробила дыру в голове ульяновского юноши и заполнила её новыми образами. К одиннадцатому классу, несмотря на всё ту же мутно-серую окружающую обстановку вокруг, Ленин наполовину жил уже в другом мире – мире, цветущем метафоричностью любимых, уже заученных наизусть, текстов. В этом мире любая мелочь обретала новое значение, утренний автобус, захлопнувший двери перед самым носом, становился «хорошим автобусом, который уехал без нас»; мартовский гололёд превращался в «лёд под ногами майора»; наступившая весна  оказывалась «весной в одиночной камере». Мальчик то в одиночку, то в компании с Анькой бродил по улицам родного, но нелюбимого города, бормоча про себя: я неопознан, я неосознан, я обезличен, я параличен, я всегда буду против.

Второе совещание у Серенького
Инцидент, имевший место в 13-35 по московскому времени, остался бы  незамеченным, благо торжественная музыка и топот ног, а также плотная оболочка саркофага, почти совершенно приглушили звук, отдаленно  похожий на выстрел, а вздрагивание «Объекта», хоть и произошло, но имело место лишь краткий миг. В общем, всё бы обошлось, если бы не Стасик Грецков, восьми лет от роду, громко, на весь Мавзолей, спросивший: «Папа, а мертвые разве чихают?» Ленин за стеклом, не меняя позы и торжественного выражения лица, но всё чуть смущённо одним мимолётным движением утёр не вовремя набежавшую соплю. Папа Стасика промокнул платочком внезапно вспотевшую лысину.
Мгновенно разлетевшийся по Москве, а затем и по всей России, слух, обраставший, как и полагается всякому слуху, по мере удаления от своего первоисточника жуткими подробностями, сердцевиной своей имел уходящее корнями вглубь веков пугающе простое наполнение: Ленин-то ненастоящий!

Комната совещаний, в которой господин Серенький принимал своих коллег, была всё той же, что и в прошлый раз, обстановка спартанско-советского аскетизма, которую лелеял Антон Яковлевич, сохранилась, мебель стояла, где обычно, фотопортрет президента привычно украшал стену, шоры тяжелых занавесок закрывали глазницы окон. Но всё же что-то неуловимо изменилось, если не в интерьере, то в лицах и поведении «советников». Больше обычного потел и беспрерывно утирался платочком Лизоблюдов, периодически меняя цвет лица с белого на красный; порывисто квадратно двигал руками и ногами Туберкулёзов; не спал, задумчиво пожёвывая губами, «человечек».
- Как вы могли допустить!
- Антон Яковлевич, это не мы, это его организм, - оправдывался Лизоблюдов.
- Тем более! Почему вы не следите за его организмом?!
- Мы следим, но у него явно какие-то проблемы с иммунитетом, видимо, еще с колымских времен. Наверняка недоедал в детстве, потом, как полагается, у артистов, сверху добавился алкоголизм, а в снизу, уже в наше время, – «Досирак»…
- Говорил я вам, что  слухов не избежать! Говорил, что закрывать надо!
Антон Яковлевич вскочил и порывисто зашагал по комнате.
- А этот что? Врач, который его из Мавзолея вывез? – Серенький резко остановился, скрипнув каблуками.
- Молчит, Антон Яковлевич, - ответил Лизоблюдов, - точнее, наоборот, всё время говорит что-то, не совсем понятное, какую-то молитву, что ли.
- Какую еще молитву?
- Мы, чего-то там, коммунисты, верные долгу… продолжая продолжать, коммунизма ожидать… клянемся … перед лицом своих товарищей… чтобы вождь наш… дедушка Ленин… увидел весь этот трындец своими глазами… чё-то там такое… и потому обязуемся хранить вовеки какую-то тайну…
- Какую еще тайну?
- А вот этого он и не говорит. И ещё хохочет всё время.
- Над чем?
- Сложно сказать, но, возможно, над собой. Дескать, он оказался прекрасным принцем и разбудил спящую красавицу. Что-то там про поцелуй истинной любви.
- Бред какой-то… И что вы предлагаете?
- Думаем, что к нестандартной ситуации надо подходить соответствующе.
- Это как?
- Применением определённых техник, – Лизоблюдов слегка замялся, - которые приводят к тому, что говорить начинают даже немые.
- В смысле?
- В смысле, предлагаю прекратить либеральничать. А то, понимаешь, развели тут диктатуру демократии.
- Я спрашиваю: какие техники?
- Да, известно, какие. Берешь паяльник и вставляешь.
- Куда?
- В жопу.
- …
- Или вот, например, берешь утюг…
- Зачем?
- Ну, это больше для женщин подходит или для наружного применения.
- Знаешь что, товарищ Лизоблюдов, дедушка Фрейд смотрит на тебя с небес и улыбается.
- Вам же нужен результат, Антон Яковлевич? Нет, я, конечно, не настаиваю. К тому же, как я понял из нашего последнего совещания, ответственность за происходящее возложена на господина Туберкулёзова.
«Пионер», стоявший одесную Лизоблюдова, слегка помрачнел. За всё время нахождения в компании своих старших товарищей он не проронил ни слова, к тому же явственно источал запах алкоголя.
Серенький задумался. Результат ему был, конечно, нужен, но паяльник…
- Слушай, Лизоблюдов, а где он, этот ваш чудо-доктор, оживляющий мертвецов? Я могу с ним поговорить?
Оборудованный под пыточную подвал располагался в одной из башен Московского Кремля и использовался по слухам ещё в Средние века. Потом помещение было надолго заброшено, пока в Белокаменную не переехали на постоянку большевики. Крепким ребятам из ведомства Дзержинского жизненно необходимо была подобного рода комната – просторная, с крюками и колодками. В итоге подвал обрёл новую жизнь, длившуюся без малого семьдесят лет. С приходом демократии подвал слегка разгрузили, работали здесь уже не конвейерным способом, дорожа каждой заключённой единицей. 
Висящие вниз головами сержант Махно, остановленный им таксист и доктор Александр Михайлович Яблоков сначала услышали топот ног спускающихся по винтовой лестнице людей, а потом в мерцающем свете факелов (электричество в подвал не проводили намеренно, хозяева дорожили винтажной обстановкой, преклоняясь перед духом старины) заключённые смогли рассмотреть и самих посетителей. В центре зала, чуть впереди остальных и прямо перед Яблоковым, болтающимся между Махно и таксистом, остановился Серенький. Его коллеги по правительственной комиссии почтительно расположились полукругом позади.
- Здравствуйте, дорогие мои, – обратился к каторжанам Серенький, - как вы себя чувствуете?
Висящие молчали, медленно раскачиваясь.
- Ну, вижу, вы неплохо тут устроились, - продолжал Антон Яковлевич, - тем не менее, полагаю, что срок вашего пребывания в этом древнем, овеянном легендами месте мы могли бы подсократить. Для этого вы должны чётко и ясно ответить нам на один вопрос: где Ленин?
Заключенные сопели.
- Доктор! Как вас там?
- Яблоков, - подсказал Акакий Афиногенович.
- Вот именно. Яблоков, чего вы молчите? Зачем вам это всё? Кто он вам, этот Ленин? Немецкий агент, разрушивший великую империю! Внук еврея, калмыка, чуваша и немки, притворявшийся всю жизнь русским! Да если бы не эта идиотская революция, мы бы сейчас жили, как в Европе! Да мы бы уже!.. В общем, нашёл тоже, кого защищать. Слышишь, Яблоков? Говори по-хорошему, или Лизоблюдов за тебя возьмётся, как следует.
Серенькому показалось, что Яблоков что-то пытается сказать, тот отчётливо шевелил распухшими губами.
- Вот молодец, Яблоков, - похвалил Александра Михайловича Серенький и, слегка брезгуя следов крови на каменном полу, всё же встал перед узником на колени, приблизив своё ухо к его лицу.
- Мы, - с трудом проговорил Яблоков, - мы… члены Союза Борьбы За Всеобщее Равенство перед лицом своих товарищей клянёмся … - Яблоков перевёл дух и продолжил- … вечно хранить тайну Вождя Трудового Народа… клянёмся сделать всё от нас зависящее для победы диктатуры пролетариата в мировом масштабе с тем, чтобы…
- Яблоков! Что ты, к херам собачьим, несешь?!
- … когда придёт долгожданный День Пробуждения, встретить Его уже при коммунизме...
- При каком ещё коммунизме? – удивился Серенький, - нашёлся, тоже мне, идейный! Я вот – коммунист с десятилетним стажем, партбилет, между прочим, никуда не выкидывал, так он и лежит в шкафу, ждёт своего часа. А ты? – немного кривым, с выбитым от волейбола суставом, пальцем чиновник ткнул в пах висящего Яблокова, - Докторишка! Подумаешь, сын профессора, внук профессора! Дедуля-то твой вовремя скопытился, а то бы по делу врачей пошёл. А папаня вообще от постоянного нахождения в Мавзолее умом поперхнулся.
- … если же я нарушу эту торжественную клятву, если предам идеалы равенства, если не смогу приблизить миг торжества…
- А вы, что молчите? Висят тут, понимаешь, и молчат! С этим всё ясно, видимо, мозгами в папу пошёл, общение с трупами до добра не доводит. Вы же, в отличие от него, с боку припёка! На фига вам было ему помогать? Куда ты его повёз, дурень? Куда он его повёз, махновец? Я же ради вас стараюсь, морды вы народные! Я же всю жизнь на таких, как вы, положил! Молчите?
- … пусть самая суровая из всех суровых кар постигнет меня, пусть гнев народа навсегда сотрёт моё имя…
- Тьфу! Идиот! Ладно, Лизоблюдов, делай с ним, что хочешь, только тайну эту вытряси, только узнай, где Ленин!

Дома у Туберкулёзова
Матвей Игнатьевич редко в последнее время бывал дома, всего себя отдавая работе. Одинокая однокомнатная квартира в Кунцево выглядела беспризорно неприбранной. Когда в дверь позвонили, Туберкулёзов сидел в полутьме летней ночи на кухне в обнимку с гитарой. Сперва он подумал, что ему показалось, потом, что кто-то ошибся дверью, после третьего звонка Матвей Игнатьевич слегка встревожился. Не включая света, он медленно подошёл к двери и припал к глазку. На лестничной клетке стояли двое.
- Матвей, мы знаем, что ты дома. Открой, пожалуйста, - ласковым голосом попросил Апострофов.
За его спиной, Матвей понял это мгновенно, лишь слегка задев взглядом края чёрного плаща, маячил тот самый «человечек» с совещаний под руководством Серенького.
Туберкулёзов включил в коридоре электричество и открыл дверь. Апострофов аккуратно услужливым движением уступил дорогу «человечку», который с улыбкой вошёл в жилище одинокого молодого чиновника. Посетители передали щурящемуся Матвею свои шляпы, словно мелочь нищему на паперти. Туберкулёзов схватил головные уборы, при этом чуть было не выронив из рук гитару, которую так и таскал с собой, прижимая к груди.
- Проходи, Матвей, не стесняйся, - предложил Апострофов, расположившись на диване. Его спутник предпочёл слегка продавленное кресло.
 - Гитару-то положи, неудобно ведь, - добродушно заметил Акакий Афиногенович, - да и шляпы можно повесить.
Матвей, словно загипнотизированный словами Апострофова, начал действовать: сначала избавился от гитары, прислонив её к стенке, затем поднял посыпавшиеся на пол шляпы гостей и расположил их на вешалке.
Некоторое время все молчали. Косая полоса света от коридорной лампочки делила комнату на две примерно равные части. Слева в тёмной половине Афиногенов сосредоточенно перебирал пальцы, справа, в светлой, «человечек» по-доброму улыбался, переводя взгляд с Матвея на Акакия. На журнальном столике, стоявшем как раз посередине между непрошенными гостями, компанию раскрытому на середине томику «Диалектического материализма» составляла полупустая бутылка «Джеймисона» .
- Что же, Матвей, чуть только нарисовались трудности, так ты в кусты, точнее – в запой?
Голос «человечка», на первый взгляд, совершенно не гармонировал с его внешностью. Позже, когда Матвей немного привык, диссонанс пропал. Глубокий с ярко выраженной басовой ноткой баритон «человечка» соответствовал уверенной силе, которая чувствовалась в каждой произнесённой фразе.
- Прошу прощения, я не представился. Меня зовут Вениамин Витальевич Псифаллов, будем знакомы, Матвей. И попрошу прекратить именовать меня «человечком», это, знаешь ли, слегка раздражает.
Матвей резко трезвел.
«Вроде бы я не вслух…»
- Конечно, не вслух. Впрочем, не ты один.
Матвей сглотнул и заправил майку в брюки. Афиногенов удовлетворённо кивнул. Челове… Вениамин Витальевич поднял со стола книгу и с интересом принялся изучать обложку и форзац. 
- Я тебя сразу приметил, ещё там, у Серенького. Понял, что ты наш.
«Какой ещё «ваш», гнида коммунистическая?»
Псифаллов, всё также держа в руках учебник, наклонился в сторону Матвея. Туберкулёзову при этом показалось, что старый чиновник слегка притянул его к себе, словно растворив часть пространства, разделявшего их. Матвей рассмотрел загадочного старца в деталях. Морщины, папиллома на переносице, седина в кустистых бровях. Сколько же ему лет?
- Что, Матвей, не получается? Не можешь найти Ильича?
Матвей отрицательно покачал головой. Этот человек мог ему помочь, так что не всё ли равно, кем и чем он был раньше, зачем он сел в уходящий в новую эпоху поезд, и почему он приехал на окраину Москвы поздней ночью в квартиру к почти незнакомому человеку.
- Не могу.
- Хотя бы знаешь, где искать?
- Район поиска сузился до трёх домов. Этот сумасшедший доктор бродил во внутреннем дворе, как зомби. Мы не видели, как он там оказался, очевидно, решил подышать воздухом после длительного сидения взаперти.
Псифаллов закинул ногу на ногу и прикрыл глаза рукой.
- Думаешь, он ещё там?
Матвей кивнул и почувствовал, что Вениамин Витальевич уловил его ответ.
- Мог бы уже сто раз сбежать, не так ли?
- На всех углах стоят наши люди.
Псифаллов с усмешкой откинулся назад, вызвав страдальческое скрипение дивана.
- Этот человек легко проходил мимо любых патрулей. Проверьте все квартиры подряд. Он всё же человек, а не иголка в стоге сена.
- Почти все помещения уже и так прошерстили. Заходили под видом сантехников, распространителей Библий и попутавших адрес проституток.
- Ну и?
- Обнаружили несколько подозрительных лиц.
- Так чего ты ждешь? Подозрительных в кутузку.
- Не можем же мы без санкции прокурора или суда решать такие вопросы. Не те времена. Мы и так палку перегнули с Махно, Яблоковым и таксистом этим, журналисты откуда-то прознали, правозащитники жалуются.
- Да, в наше время попроще было. Подогнали бы роту да несколько автобусов, всех жильцов ночью быстренько выгрузили, потом бы уже отфильтровали…
Псифаллов на некоторое время погрузился в греющие душу воспоминания. Матвей чувствовал, как его мучает жажда, но на кухню не уходил, ожидая, когда его гость выйдет из транса.
- А эти «подозрительные», они насколько подозрительные? – отозвался наконец Псифаллов, - точнее, кто из них самый подозрительный?
- Три квартиры на примете. В одной старичок живёт, маленький, сморщенный, почти не двигается, бабка – жена его – уверяет, что он после инсульта. Внешне на Объект не похож, но сама ситуация смущает: инсультник, возможно, симулянт, баба, что за ним ухаживает, - родом с Поволжья, а квартира принадлежит не им, а одной дальней родственнице жены по фамилии Арманд. В другой квартире: мужик средних лет, вроде бы моложе Объекта, к тому же явно выше, но тоже что-то тут не чисто, к мужику этому постоянно заходят двое, не то просто собутыльники, не то конспираторы. Опять же ноги можно и удлинить, а квартиру этот алкаш снимает у одного махинатора, который уже год, как в розыске. Ну а в третьей квартире вообще какая-то семейка извращенцев живёт. Когда наши к ним зашли, они костюмированную вечернику устраивали: Франция, 17 век, пудра, локоны, лосины, мужики переодетые бабами, бабы переодетые мужиками. Ко всему прочему, у них там прописано 5 человек, столько же и обнаружили внутри, включая пожилого дедушку, но соседка этажом выше уверяла, что деда жильцы давно уже сплавили к одинокой сестре его сына. Мы её пока не нашли, но обязательно найдём и уточним статус деда.
- Забавно. И что они там делали на этой костюмированной вечеринке?
- Играли в русское лото.
- Ещё интересней. А этот дедушка, он ничего не говорил? Не картавил?
- Со слов наших людей он пару раз хитро улыбнулся и пробубнил: «вот-вот».
Псифаллов открыл глаза и поднял с журнального столика недочитанную Матвеем книгу. Со значением пролистал и покачал в руке.
- Интересуешься?
- Пытаюсь понять, как так вышло, что на бумаге всё гладко, а в реальности – сами знаете что.
- Иными словами: почему мы всё просрали?
Туберкулёзов промолчал.
- Сам-то что по этому поводу думаешь?
Матвей продолжал молча глядеть на Вениамина Витальевича. Определённые мысли относительно затронутой Вениамином Витальевичем темы у Туберкулёзова имелись, но он предпочёл бы услышать версию Псифаллова. Тот не заставил себя долго ждать.
- У нас было всё для достижения поставленной цели: власть, истинное знание, люди. Однако один элемент в этой системе оказался недостаточно надёжным. Догадываешься, какой? Матвей, мой тебе совет: плюнь на все эти судебные санкции, журналистов и правозащитников, попроси у Лизоблюдова людей и бери штурмом все три квартиры. Если ты ошибёшься, не беда, всего-то потревожишь сон никчёмных людишек, а вот если нет…

Ленин уходит от погони
Он собрался под утро, не мешкая, но и не торопясь. Выбрал пиджак, перещёлкав чуть дрожащими пальцами треугольники вешалок в шкафу. Пиджак ему сразу приглянулся: странный, но, очевидно, весьма модный фасон придавал его обладателю солидности. Взвалил на плечо рюкзак Светланы Ивановны, набитый париками, накладными бородами, кисточками для нанесения грима и прочим реквизитом. Остановился в прихожей у зеркала, задумался на минуту, порылся в рюкзаке, вытащил из него длинные, «казацкие», усы, приладил их уверенным движением рук к верхней губе. Уже у самой двери обратил внимание на позабытую, давно не ношеную серую фетровую шляпу с тёмно-коричневым ободком вокруг тульи, приподнялся на цыпочках и, не без труда стянув шляпу с полки, немедленно водрузил на лысину. Взглянул в последний раз на квартиру приютивших его Волчкоов и, осторожно ступая, вышел вон.
Когда через два часа в квартиру ворвался отряд милиции специального назначения, Ленин был уже далеко.

Первая встреча
Вечерний вокзал – место, полное тайн. Время, когда уже почти отгремели электрички, когда тишина наползает в сонное полупустое помещение. Место, заполненное удивительными предметами: рядами горбатых деревянных стульев, гигантскими, словно после землетрясения, трещинами на кафельных плитках под ногами, барельефами с советскими супергероями, похожими на египетских богов.
Володя долго стоял напротив расписания движения поездов и пытался решить. С географией у него всегда было плохо, Москва и прочие населенные пункты, указанные в расписании, в его представлении находились где-то «далеко за Казанью». Транспортное расположение Ульяновская, впрочем, таково, что, куда бы ты не направился, а ехать всё равно придется куда-то «за Казань».
Денег, которые сунула ему напоследок тётя Оля, было не то, чтобы мало, до Москвы-то и «на обрат» уж точно хватило бы, но и не то, чтобы много. Всё так же в нерешительности Ленин дошёл до зарешёченного окошка кассы, встретился взглядом с кассиром, но покупать билет не стал, а вместо этого уселся на скамейку.
Созерцая монументальность архитектуры Ульяновского вокзала, огромные картины, прославляющие бойцов и тружеников, обязательный гигантский профиль вождя мирового пролетариата в золотом обрамлении, Ленин начал медленно погружаться в депрессию. В огромном здании полупустого вечернего железнодорожного вокзала маленький и худой Володя Ульянов со всей отчетливостью осознавал своё одиночество, малоденежье и неформальство.
Память услужливо включила картинку тихого вечернего быта: они с отцом сидят в полутёмной комнате с тяжёлыми бордовыми шторами и молча слушают музыку. В зал забежала собака с грустными глазами и обрубленным хвостом и направилась, периодически останавливаясь, чтобы понюхать пол, вдоль скамеек. А что это там у неё сзади? Так сразу и не поймёшь, но если приглядеться, то это, кажется, безысходность…
Предвыборные лики на стене. Купи еды в последний раз. Сильный президент – сильная Россия. Могу – значит должен. Я знаю, как надо. Разум, воля, результат. Выбирай сердцем. Проиграй или ты голосуешь.
У меня же завтра. Сидел бы лучше и учил. А я? Куда? Куда-куда-куда-куда!?
Собака уютно расположилась у ног. Мятый милиционер бросил распростёртый взгляд в сторону. Тётенька объявила последнюю электричку на Казань.
Посидельцы зашевелили стреноженную поклажу.
Куда?
куда я потащился у меня же завтра экзамен сдал бы хоть как-нибудь и вместе с Анькой в мед ну и фигня что не хочется мало ли что вон отец мой и все вокруг
такие живут же как-то на выборы ходят и ничего и всё как у людей
и в стираных  карманах паспорта и пальцы выбрал бы  институт
пошёл учиться и никаких забот никаких соплей никаких
проблем никакой надежды лишь одна дорожка
да на всей земле лишь одна тебе тропинка
на весь белый свет а так сижу тут
среди заражённого логикой
мира смотрю на собачью
безысходность
один
я
и на
часах уже
больше двенадцати
здравствуй чёрный понедельник
значит пешком тащиться через весь город
отец интересно волнуется или тетю Олю дрючит
хотя мне-то что я хожу как дурачок по миру ищу глупее себя
да ладно бы ходил а то сижу боюсь до электрички дойти так и просижу
а потом домой утром линейка экзамен конверт баллы выпускной институт
и долгая счастливая жизнь долгая счастливая жизнь долгая счастливая жизнь

- Молодой человек, вы не подскажите, как пгойти на тгетью платфогму?
Голос. До боли родной, знакомый голос.
- Молодой человек?
Отовсюду идущий звук голоса, звенящий в ушах, проникающий в поры.
- Vous comprenez?
Перед Лениным стоял невесть откуда взявшийся невысокий бородатый мужчина средних лет в черных очках и фетровой шляпе. На шее мужчины поверх малинового пиджака, одетого прямо на голое тело, болталась огромная золотая цепь, увенчанная гигантских размеров крестом. Мужчина опирался на трость и отчаянно улыбался.
«Забавный дяденька».
- Пгостите мой фганцузский, он у меня всегда был не очень, но уж получше, чем английский, - мужчина хохотнул, - мне, батенька, надо в Казань. Намегеваюсь там тгудоустгоиться в сфегу тганспогта. Пгимкнуть к тгудящимся Татагии. Я, знаете ли, люблю побыть сгеди пголетагиев, гасвогиться в их сгеде.
Обладатель малинового пиджака и золотой цепи представлял собой словно бы ходячую пародию на «новых русских» - внезапно разбогатевших постсоветских граждан, которое своим внешним видом и речью, в свою очередь, являлись пародией на европейских буржуа. Особую пародийность новым русским придавали нарочито яркие костюмы и общение на несуществующем московско-одесском диалекте.
«Дяденька» почему-то сразу понравился Ленину.
- Куда? В Казань?
Мужчина кивнул и с доброй всепонимающей улыбкой посмотрел Ленину в глаза. Взгляд. Как и голос, тоже до боли родной и знакомый.
- Точно так, батенька, в Казань. Дело в том, милейший, что я давно здесь не бывал, вот и путаюсь, не газбегу, куда идти. В моё вгемя вообще всё было дгугим. Кстати, что вы думаете о текущем моменте? Вижу, поглядываете на политические лозунги. Кто, на ваш взгляд, из пгедставленных кандидутуг наиболее полно выгажает интегесы масс?
Вот и не осталось и следа от переживаний, кургузая синусоида настроения плавно поползла вверх. До предела обострились ощущения. Еще минуту назад всё вокруг плавало в синеватой дымке тусклой опустошённости, а сейчас, словно кто-то перенастроил линзу, так что всё вокруг стало запредельно чётким, видна, кажется, каждая мельчайшая деталь: вон сонные родители волокут коляску с младенцем, здесь золотятся колосья на гербе, там сверкают штыки бойцов на картине, внизу под ногами задыхается полурастоптанный окурок, с предвыборной доски скалятся политики.
- Из представленных? Не знаю. Все они мудозвоны, по-моему. Говорят одну хренотень.
Дяденька захохотал неожиданно, искренне и громко, просто сгибался от смеха пополам, с трудом удерживая себя с помощью трости, потом долго вытирал глаза платочком и яростно обнимал Ленина за плечи.
- Как тонко. Как по-нагодному. Мудозвоны… Хгенотень… Пгекгасно сказано. Какая у вас милейшая собачка.
- Собачка?
Пока юноша и «новый русский» беседовали, собачка-безысходность с видимым удовольствием нагадила под скамейку и спешно ретировалась. Дикторша предупредила, что электропоезд находится на путях и скоро отбывает. Ленин всё никак не мог выскользнуть из объятий странного гражданина, впрочем, не столько не мог, сколько не хотел. Ленин, с детства не терпевший чужих прикосновений, послушно стоял, глядя знакомому незнакомцу в лицо, чувствуя его руку на плече, вдыхая его голос.
А потом начались чудеса. Немного сбилось дыхание, зашевелились маленькие волоски на руках. Что-то как будто вспыхнуло.
(Ленин не понял, где образовалась вспышка: то ли полыхнуло прямо у него в голове, то ли между ним и будущим казанским пролетарием проскочила искра, то ли весь вокзал на миллисекунду взорвался)
- На собаках!
На малое мгновение Ленину показалось, что он выпал из пространства, буквально шагнул в иной мир. Когда Ленин вернулся из «того» мира в «этот», то обнаружил, что стоит, буквально вжавшись в «дяденькин» пиджак и тяжело дышит.
- Что пгостите?
- На собаках. В Казань. Нечего думать. Надо действовать, отрыгнув сомненья, закатав рукав. Решил, значит, решил! А третья платформа вон там, видите, куда женщина свернула? Вам туда, дяденька. 
«Дяденька» расцепил объятья, улыбнулся напоследок, и, поблагодарив юношу, медленно, слегка подволакивая ногу, удалился.
Ленин бросился к кассе, потом решился свериться с расписанием, убежал взглянуть на огромное полотно с указанием проходящих поездов, выяснил, что ближайший поезд до Казани отправляется через полчаса (на нём, вероятно, уедет «новый русский дяденька с крестом»), а всего через десять минут после поезда  в том же направлении должна отправиться электричка, которую Володя именовал по-молодёжному «собакой». Ленин купил билет, а потом долго наматывал круги в ожидании. Скорее. В дорогу. Большое Путешествие начинается.

Начало Большого Путешествия. Меня не застремает перемена мест
Отец всегда проводил свой отпуск в городе, на российский юг не рвался, берег турецкий ему тоже был не нужен, так что, даже когда появилась возможность съездить за границу, Илья Николаевич предпочитал или уныло сидеть перед телевизором, или сходить «на шабашку». Вот и получилось, что в свои 17 Ленин никуда дальше дома деда Николая, располагавшегося в ста километрах от Ульяновска, не выезжал, за исключением памятной поездки всей семьёй в Ялту.
Накануне вечером он удручённо созерцал убранство Ульяновского вокзала, считал колосья на барельефе, приглядывался к бродячей собаке, а наутро вдруг оказался в другом городе. Впрочем, нет, не просто в другом городе, наутро Ленин оказался в сказке, которая продлилась полгода. Приключения, наполнившие его жизнь в эти полгода, совсем не похожи на привычные нам, последнему поколению советских пионеров, сказки – рафинированные, натужные, писанные проклинающими власть стареющими алкоголиками в надежде заработать немного денег на выпивку. Володина сказка вышла по-детски наивной, по-советски честной, но главное – полной чудес.
Чудеса начались, как только Ленин оказался на перроне Казанского железнодорожного вокзала. Встреченные Лениным ребята, безошибочно определённые им по внешним признакам, рваным джинсам и чёрным футболкам, как заслуживающие доверия, после пяти минут разговора как-то просто и невзначай предложили ему «вписку», так что уже к полудню он очутился в квартире, расположенной в микрорайоне с ласкающим слух названием «Горки-1», где была гитара, алкоголь и длинноволосые Свои.
Контраст между днём вчерашним, этой безнадёжно гопнической провинцией, и днём сегодняшним, наполненным молодыми и красивыми лицами Своих, был столь велик, что Ленин на несколько часов потерял дар речи. В первый день своего пребывания в Казани он в основном улыбался и кивал, впрочем, Своим этого было достаточно. Они пели правильные песни, и он тоже пел, а потом пение помогло разомкнуть рот, и он снова заговорил. День, тем временем, сменился вечером, вечер ночью, вот уже и новый день забрезжил за окном. Свои тоже менялись, одни уходили куда-то на учебу или по делам, другие приходили откуда-то с новыми бутылками, и все-все были ему рады. «Ленин. Это Ленин. Клёвый парень из Ульяновска! Выпьем, Ленин. Водку будешь?» - «Немного водки никогда не повредит». Приютившие Ленина ребята оказались панками. Ленин очень полюбил панков! За колючие стрижки, за стремление к анархии, за наборы крышек от пивных и водочных банок, хранимые на приколотых к драным джинсовым курткам булавках. Первые два дня прошли в обстановке безудержного счастья, вечером третьего дня Володя уснул, под утро четвёртого проснулся.
Похмелье - божья кара, посылаемая нам за излишнее стремление к счастью, настигла Ленина впервые. Он, конечно, втихаря, как и всякий подросток, уже употреблял, но те детские шалости – ничто по сравнению с настоящим, взрослым питиём, с которым Ленин познакомился здесь в Казанских Горках. Он сначала даже не понял, что это именно похмелье, как не понимаешь всего того, что впервые. Просто нечто странное творилось с головой и с животом. Плохо переваренные частички пищи грозили вырваться из его организма, причем сразу с двух противоположных сторон. Ленин тихонько, чтобы раньше времени не привести бомбу, заложенную в его чреве, в действие, тихонько полз по коридору в сторону туалета. Ночь, полная соловьиных трелей и запахов сирени, тоже ползла по притихшей квартире следом за ним мимо спящих людей и табуреток, мимо парочек, страстно шепчущих друг другу юные свои бредни. Когда он наконец выполз из туалета, чуть облегчившийся и бледный, в мире уже вовсю царило утро.
Во время Казанского этапа Большого Путешествия на Ленина, который, как ему ранее казалось, прочитал о любимой музыке и сопутствующей субкультуре всё, обрушился стопудовый каток новой информации. Более продвинутые старшие товарищи щедро делились с юным неформалом авторитетными мнениями, а также бурными автобиографическими историями. Откуда-то приносились журналы и книжки, о существовании которых Ленин и не подозревал. Сергей Кастальский рубил правду-матку о любимых гитаристах со страниц «Ровесника», чёрно-белые страницы Zabrisky rider повествовали о невыносимой тяжести бытия звёзд из клуба-27, Кастанеда делился тайной управления снами, Довлатов рассказывал об особенностях пьянства в Пушкинском заповеднике. Ленин читал всё, до чего мог дотянуться, и слушал-слушал-слушал.
Прошло четыре дня и он мог остаться ещё, его никто не гнал, более того, его отговаривали, просили, но он решил, что надо двигаться дальше. Благо деньги ещё были, а тетрадка пополнилась новыми словами и аккордами, именами и «погонялами», телефонами и адресами. Напоследок кто-то предложил ему постричься «как полагается». А еще местные анархисты подарили ему красную майку с Владимиром Ильичом, показывающим «фак» одной рукой, мнущим кепку другой, и подписью: Na Huy Kapitalizzzm. Майку эту Ленин очень любил, настолько любил, что старался не снимать вовсе.
Вот так и родился образ Ленина – мальчика-легенды из Ульяновска, путешественника и просто свободного человека. Все, кто видел его в тот год, год выборов и Большого Путешествия, все друзья Ленина от Петербурга до Омска, от Казани до Москвы, все запомнили его таким: скуластым, худым, высоким, с коротким панковским гребнем на голове и в красной футболке с Владимиром Ильичом, показывающим «фак» капитализму.
После Казани Ленин отправился в Нижний Новгород. Снова вокзал, «собака», снова местные Свои. В Нижнем ему уже было легче, хоть и пришлось до глубокого вечера бродить по незнакомому городу, пока не подвернулись те, кто предложил вписаться.
Матильда. Юная красавица появилась в его жизни внезапно, как и полагается любви. Порядком уставший от пеших переходов Ленин рассматривал набережную (позже он будет рассказывать, что Нижний Новгород стоит посетить из-за двух пунктов: 1) набережная, 2) Матильда), он уже присматривал себе место под кустом, кажется, бузины, чтобы переночевать, как вдруг появилась подходящая компания во главе со сверкающей лысиной девушкой. Все в ней нравилось Ленину: имя, хотя тут всё же речь идёт о «погоняле»; длинные ноги, раскосые глаза, бритая, за исключением хохолка на лбу, голова.
Матильда помогла Володе со впиской, а чтобы «с пользой время проводил» вручила ему стопку номеров «Рокота». Девушка трудилась в должности комиссар-геноссе ЛПП – Лево-Правой партии - организации, возглавляемой парой известных писателей – Рокотовым и Телегиным. «Рокотом» называлась газета, выпускаемая этой самой партией, являвшаяся её, так сказать, органом. «Рокот» совершенно потряс Ленина, перекопал его полностью. Матильда хранила у себя подборку старых номеров газеты, Ленин умудрился прочитать несколько десятков номеров практически запоем. Бескомпромиссный стиль авторов, граничащий с наглостью, вонзил в душу юного путешественника клинок, отравленный ядом свободы, особый же восторг Володя испытал, прочитав в одном из прошлогодних номеров заметку Зимина. Того самого Зимина! Ленин очень полюбил ЛПП! За бескомпромиссность, за ярость, за стремление построить новый лучший мир. В благодарность за помощь Ленин разрисовал Матильде её бледно-синие джинсы партийной символикой ЛПП, она же, чуть выпив, дала ему потрогать свои груди, нагло тяжелящие чёрную рубашку, при этом отчаянно хохотала и смущалась.
Нижегородский этап Большого Путешествия отмечен продолжением неформальского просвещения Ленина. В Нижнем Володя выяснил, что Свои, хоть и придерживаются определённых сходных правил, хоть и стараются держаться гуртом, но всё же далеко не одинаковы. Кроме панков, так понравившихся ему в Казани, ЛПП-шников, приютивших в Нижнем, были и другие группы и группочки. На квартире у Матильды постоянно тусовались какие-то замысловатые личности, придерживающиеся различных взглядов: хиппи, скины, толкиенисты, металлеры, байкеры, кто-то ещё, чьих наименований он не запомнил.
Один из длинноволосых последователей идей Вудстока научил Володю брать на гитаре 4 аккорда. Немного, но вполне достаточно, чтобы играть сразу несколько песен Зимина. В перерывах между чтением «Рокота» и разговорами с интересными людьми (а других здесь не было) Володя постоянно терзал раздолбанную гитару, натирая подушечки пальцев.
В Нижнем Новгороде Ленин тоже не стал надолго задерживаться. По истечении нескольких дней, скрашенных заботой своей новой подруги-комиссара-геноссе и её друзей, Ленин отправился дальше. На вокзале Ленин и Матильда целовались. Первый настоящий поцелуй был, как и полагается, с легким привкусом девичих слёз. «Всё для России!» - шептала она ему в ухо первую часть ЛПП-шного слогана. «Да здравствует смерть!» - чуть слышно шептал он вторую. Он был уверен, что вернётся к ней, она не сомневалась, что они ещё увидятся. Ветер трепал его гребень и её чуб.
Из Нижнего Ленин добрался до Москвы, откуда впервые за всё время от начала Большого  Путешествия позвонил отцу.

Отцы и дети. Диалог
- Алло.
- Папа.
- Вовка!
- Я.
- Живой?!
- Да.
- Слава Богу.
- А ты как?
- Вовка, сучий ты хер! Приедешь, получишь у меня!
- Папа…
- Хрена ли ты экзамены прогуливаешь?
- Надоело.
- Что значит «надоело»? Ты когда пересдавать будешь?
- Папа, тётя Оля сказала, что у тебя какие-то перемены в жизни.
- Я… Ты где, вообще?
- В Москве.
- А почему не звонил?
- Я тёте Оле обещал, что из Москвы позвоню, а до Москвы я только сейчас доехал. Так что там у тебя за перемены?
- Мы с Ольгой… У нас… Я с завода уволился.
- Когда?
- Весной еще. С тобой там всё в порядке? Ты не заболел? У тебя деньги есть? Ты что-то кушаешь? Ты скоро приедешь? Ты пересдавать собираешься? Ты поступать куда-то будешь?
- Папа, у тебя сейчас, что ли, свой бизнес?
- Ну, вроде того. Совместный. С Олей. Ты, кстати, почему мне не сказал, что видишься с ней?
- Я не то, чтобы вижусь, я, скорее… Слушай, а как там Пират?
- Пока не сдох.
- Ты его кормишь?
- Вовка, какой к чёрту Пират! Как ты там, вообще?
- Ладно, пап, я на две минуты только разговор заказывал, давай, пока. Передавай там всем приветы. В смысле, тёте Оле и Аньке.

Ленин в Москве. День Первый. Бункер. Телегин. Рокотов
Адрес Бункера ЛПП, впрочем, как и все остальные московские адреса Матильда написала Ленину в его походную тетрадку. Помимо Бункера в записке Матильде значились: стена Цоя на Арбате («самое святое для русского рокера место»), сам Арбат («там тусовка»), Мавзолей Ленина («там лежит тот, кто пытался хоть что-то сделать с нашим тупорылым народом, но после его смерти всё как обычно просрали»), ВДНХ («нечего делать будет – загляни») и ещё какой-то Анатолий Петрович («так-то клёвый чувак, хоть и буржуй»).
Посещение Москвы Ленин решил начать с Мавзолея, тот, однако, оказался закрытым, милиционеры, стоявшие у входа, пошутили по этому поводу: «Идёт обновление экспозиции». Ленин шутки не понял и направился мимо здания Исторического музея в сторону Тверской. Здесь он потерялся в попытках отыскать дорогу к Арбату. Московские Свои, обильно курсирующие по столичным улицам, в отличие от казанских и нижегородских, к ульяновскому собрату сами не подходили, поэтому Ленин обратился к ним по своей инициативе. Молодые люди показались Ленину в целом доброжелательными, но в то же время капельку отстранёнными. Они пояснили Ленину, куда идти, но провожать его не стали.
Ленин вдыхал настроение Очень Большого Города, улыбался и мок от пота по дороге к «главной святыне русских рокеров». На Арбате его в первый раз попытались ограбить, точнее, «развести на деньги». Увидев кошелёк, уютно устроившийся в  дверном проёма сувенирного магазина, Ленин, как и всякий нормальный человек, среагировал предсказуемо: поднял его. Далее всё должно было развиваться по сценарию: подходит один жулик, предлагает поделиться, подходит другой, говорит, что деньги его; «лох», поднявший кошелёк, в итоге отдаёт свои.  Ленин сценария не знал, но при внезапном появлении первого жулика действовал быстро и правильно, вместо того, чтобы идти в подворотню и обсуждать, «как делиться будем», - бросил кошелёк и побежал прочь. Рюкзак во время бега переместил со спины на живот одним ловким движением. Ленин бежал быстро: мелькнула «святыня», оказавшаяся невнятной грудой изрисованного кирпича с ликом Цоя посредине, один за другим оставались позади шикарные и не очень рестораны. Ленин бежал мимо красивых витрин и фотографирующихся улыбчивых китайцев, мимо Пушкинского дома-музея и плачущих, обмазанных мороженым детей, бежал изо всех сил, пока Арбат не кончился совсем. Начался «МакДоналдс». Здесь Ленин пытался отдышаться, присев за столик на улице. Отдышавшись, понял, что за столиком напротив него сидят двое: парень на нижнем уровне нежно смотрел на девушку, которая с высоты своего второго уровня периодически бросала презрительные взгляды на Ленина. Парень носил черную футболку с «Нирваной», девушка – ошеломительно много пирсинга. Не желая мешать чужому интиму, Володя приподнялся и двинулся дальше.
Знакомство с Москвой пока что не радовало, но в записке Матильды оставались ещё три пункта. Пусть будет сначала ЛПП, потом «буржуй», ВДНХ оставим на потом, - решил Ленин. Найти здание, в котором располагался штаб Лево-правой партии, оказалось не так-то просто. Паутина метро, наиболее простой и понятный способ передвижения в мегаполисе, задавала направление, но напрямую к искомому месту назначения не приводила. Ленин, не привыкший к огромным пространствам, множеству людей и разветвлений дорог, выбрал не тот переход, вышел из подземки не в ту сторону, удаляясь от объекта, а не приближаясь к нему. Когда под конец тяжелого дня он всё-таки добрался до Бункера, ноги уже почти отказывались идти.
Бункер встретил молодого путешественника дружелюбным охранником.
- К Демосфенычу на лекцию идёшь? – поинтересовался у Ленина парень на входе.
Ленин не знал, к кому он идёт. Эклектичность одеяния «стражника» Бункера (парень носил сапоги-казаки, джинсы, обрезанные чуть выше колен, черную рубашку с красным пионерским галстуком,  повязанным вокруг тощей шеи,  немецкую каску, времен Первой мировой, «с рожками», и огромные очки в стиле раннего Элтона Джона – розовые сердечки с блестками) слегка сбивала с толку, так что ответить Ленин смог лишь невнятным мычанием.
- Ленина уважаю, - охранник ткнул пальцем в середину Володиной футболки, - проходи.
Оказавшись внутри Бункера, Ленин  первое время просто бродил по этому странному помещению, чем-то напоминавшему Смольный из виденных в детстве фильмов. Красная майка с портретом вождя смотрелась здесь вполне гармонично, а её носитель вызывал приязненные взгляды. Через несколько минут в зале началось брожение, за столом на импровизированном подиуме, очевидно, предназначенном для выступающих, появился человек суровой наружности и пальцем ткнул мембрану микрофона.
- Раз-два, раз-два, - отсчитал человек, - Так, пацаны. Сейчас начнём. Первым выступает Галактион Демосфенович Телегин, вы все его знаете. Наш великий русский писатель-мистик и сооснователь партии.
Выступление писателя-мистика продолжалось около получаса. Началось в относительной тишине, а закончилось под шелест губ уставших слушателей. Ленин был одним из немногих, кто сохранил внимание на протяжении почти всего спича. Сидящие вокруг него, наоборот, постоянно отвлекались и шушукались, пропуская отдельные высказывания мимо ушей. Позднее Володя понял, что ничего страшного в этом нет, «сооснователя партии» можно было «включать» с любого отрезка его речи, ибо каждый из них нёс в себе такой концентрат категорий, что простой разбор одного абзаца занял бы весьма продолжительное время.
- Цивилизация дождя погибает под натиском цивилизации вёдра. Мы с вами – потомки гиперборейцев-ариев, с младенчества привыкшие жить под каплями воды, - впитали в себя вместе с живительной влагой основные начала мироустройства, эсхатологическая сущность которого заключена в антитезе открытому обществу. Ангел нации Святороссов зовёт нас туда, где атман сливается с брахманом в тени бытия, ускользающего от имманентного схватывания…
Некоторые слова в речи Телегина показались Ленину знакомыми, что-то такое мелькало на страницах «Философских тетрадей», которые он любил листать, когда оставался один, подвергаясь правда жестокой критике Владимира Ильича.
- … мы за всё объективное против всего субъективного. Инициатический парадокс Западного христианства, метаисторический спор Устрялова со Сталиным, знание, в котором отрицается отрицание мистического мессианства, ведёт нас к эсхатологическому предчувствию нового золотого века…
Ленин с интересом вслушивался в речь странного бородача, несущего околесицу на непонятном языке. Чушь, конечно, но забавная. Ленин-старший, наверняка, высказался бы пожёстче: «Швах! Бляга! Мура!»
- … правый или левый – не важно! Провиденциальность событийной ткани, сгущающаяся в мессианском эзотеризме, ощущается как симфония духа, причем, русского духа! Недаром средневековые алхимики делали попытки получить золото из дистиллята мочи. Инициатический символизм этого теургического праксиса поражает своей мощью…
В Ульяновске ему всегда не хватало собеседников, причём, более говорящих, чем слушающих. Так что странный бородач, вещающий о левом эзотеризме и гносеологическом инобытии, очень понравился Ленину.
- … ЛПП нельзя считать гетеродоксией, ересью, как нельзя считать ересью философию розенкрейцеров. Мы лишь признаем дегенерацию традиционных институтов, профанизм демократии Маммоны, мира удушающего вёдра.
- Мира чего? – тихонько переспросил Ленин у сидящего рядом бритого парня с вытатуированным на затылке мечом, увитым розами.
- Ведра, вроде.
- Слушай, а этот бородатый, он что делает?
- Лекции читает.
- И что, каждый раз про мочу, дождь и ведро?
- Да нет, каждый раз что-то новое, но, в общем, об одном и том же.
- А ты его понимаешь?
- Его никто не понимает, но слушать интересно.
- А Зимин?
- Что Зимин?
- Зимин когда будет выступать?
Парень удивлённо посмотрел на Ленина, но ответить не успел, ибо речь Телегина внезапно закончилась, и перед аудиторий показался Эдмунд Рокотов, ещё один сооснователь партии, точнее – главный сооснователь, появился, надо сказать, весьма вовремя, ибо некоторые из слушателей начали потихоньку засыпать, другие же – громко шептались. Рокотов всех взбодрил, поскольку, в отличие от Телегина, вещал кратко, аксиоматично. Так, вслед за лекцией скучного профессора, последовало выступление яростного агитатора. 
- Дети мои! После Телегина выступать нелегко, но я попробую. Нагнал он на вас тоски, вижу. Я не мистик, а циник, и потому рубить буду, а не жевать. Не о цивилизации дождя надо бы сейчас думать, а о наших братьях, умирающих на Кавказе. Не розенкрейцеров следует пинать, им уж всё равно, а нынешнюю паскудную власть, которая сама себя сейчас пытается переизбрать! Но это так, небольшой рокот в сторону моего друга и товарища. Какой бы ни был Телегин, но он наш, проверенный, закаленный в боях соратник. Не буду долго тянуть, закончим сегодня пораньше! Так слушай меня, молодой рокотовец! Ты молод и полон энергии. Ты видишь несправедливость этого мира: аррогантные кивки властителей и склизкие поклоны пассивных обывателей. Тебе плевать на них, ты готов к делу. И когда мы скажем тебе, ты пойдёшь отсюда прочь! Ты уйдёшь отсюда в ночь! А в дорогу с собой ты возьмешь только хлеб и пиво, только книги и музыку. Ты будешь слушать панков и скинов. Читать ты будешь Ленина, Гитлера, Рокотова, «Рокот»…
Юные девочки и мальчики, переполнившие «Бункер», смотрели на своего лидера восторженными глазами. Уровень любви в сияющих очах подростков зашкаливал. Ленин определенно тоже испытывал прилив чувств.
- Ты помнишь о людях длинной воли, о героях, сражавшихся и непобежденных. Когда тебя схватят враги и будут пытать, не забывай о них: о Кибальчише и Кабальчиче, о Муссалини и Красных бригадах, о зондер-командах и отрядах СД…
К концу речи Рокотова большинство мальчиков и девочек находились уже на грани экстаза. Что слышали они в словах агитатора? Каждый, думается, своё. Ленин – дорогу, неизбежность пути, который ему предстоит пройти, безупречную чистоту своего выбора. «Чёрт, а ведь это же про меня! Это я чувствую несправедливость мира. Это я взял с собой почти что ничего и отправился в путь».
Ленин вышел из Бункера с твёрдым желанием обязательно сюда вернуться. На улице было сухо и жарко, стояло страшное вёдро.

Хороший мужик, хоть и буржуй
Из телефонной будки Ленин позвонил по указанному Матильдой номеру. После нескольких длинных гудков в трубке раздался низкий мужской голос, Ленин представился, голос помолчал и предложил встретиться, потом долго и терпеливо объяснял мальчику, как пройти по указанному адресу.
Анатолий Петрович Греков оказался не кем иным, как отцом Матильды. Звонку молодого человека, друга товарища-геноссе из Нижегородского отделения ЛПП, он нисколько не удивился, очевидно, дочь не в первый раз отправляла к нему на ночёвку соратников по партии. Знакомство с Анатолием Петровичем, хоть и продлилось совсем недолго, в итоге стало для Ленина если не судьбоносным, то надолго запоминающимся. Бывают такие встречи в нашей жизни, порой, случайные встречи, которые помнишь годами, разговоры, которые начавшись, всё никак не закончатся, которые продолжаешь вести с давно ушедшими людьми, а в реальности ведешь с самим собой.
- Значит, из Ульяновска?
Анатолий Петрович закурил, затянулся и приложил руку с тлеющей сигаретой ко лбу. Вечером в уличном кафе недалеко от дома Анатолия Петровича рядом с «Автозаводской» было уютно, лёгкий ветерок забирался под одежду, приятно пахло жареным мясом.
- Ты знаешь, а я по молодости бывал там. Собственно, по молодости, где я только не бывал, весь Союз объездил, на комсомольские стройки рвался, а у вас тогда как раз авиационный завод строили…
Анатолий Петрович носил синюю коттоновую рубашку с расстёгнутым воротом и небрежно закатанными рукавами. Из-под рукавов виднелись жилистые загорелые руки, не очень вязавшиеся с тонким силуэтом, очевидно, дорогих часов. Периодически звонивший сотовый телефон – для Ульяновского юноши диковинка – отвлекал Грекова от разговора, когда же телефон молчал, Греков поднимал на Ленина живые быстрые глаза и говорил. Ленин же в основном молчал либо отвечал односложно, пытаясь управиться с окрошкой.
- Ну и что же там вещал этот ваш писатель-мистик?
- Что-то вроде того, что наша цивилизация ариев-дождевиков гибнет из-за ведра.
- Забавно. А Рокотов?
- Типа такого, что всё надо бросить и отправиться в путь…
- Интересно. А что там вообще в этом … Бункере происходит помимо лекций современных писателей?
- Приходят люди, тусуются.
- Тусу-у-уются, - Греков задумчиво протянул, словно пробуя слово на вкус.
- Знаешь, Володя, вы для них материал. Сюжет ненаписанной повести о юных героях. В этой повести ваши писатели рисуют себя такими Сверхчеловеками, повелевающими толпой молодых солдат, готовых к самопожертвованию. А если разобраться, какие из них Сверхчеловеки? Один – поэт-неудачник, второй – вообще потенцальный пациент Кащенко. Тебе не показалось, что они вас используют? Втюхивают вам свою идеологию?
- Немного идеологии никогда не повредит…
- Неплохо сказано. Знаешь, Володя, я приемлю любую философию, лишь бы она не вела к концлагерям. Ты вот носишь майку с Владимиром Ильичом, я не возражаю, хотя, честно говоря, чего уж хорошего в нём, в Ленине-то! Другой носит футболку с кем-то другим. Сейчас все в каких-то черных майках с кем-то ходят. Это мода такая, что ли? Меня интересует не столько то, что эти ваши писатели-геноссе изображают из себя, пока якобы борются с властью. Мне куда интереснее, что будет после того, как ЛПП сама станет властью? Можно ли будет тогда одеть майку с кем-то ещё, кроме Рокотова? Разрешат ли собираться молодёжи в таких вот «бункерах» на лекции добровольно или уже всем придётся ходить туда исключительно строем? 
Ленин смотрел отметил про себя, что залысины скорее украшают Грекова, чем портят.
- Не знаю, Анатолий Петрович, - честно признался Ленин и со свистом втянул в себя суп.
- Вот и я не знаю, но что-то подсказывает мне…
Телефон опять разъединил их разговор. После звонка Греков долго молчал, вслушиваясь в ночь, полную птичьих трелей.
- Как она там?
- Кто?
- Машка моя.
Ленин понял, что речь идёт о Матильде и тут же ясно представил себе тонкий ствол её талии с нависающими плодами грудей.
- Ничего так…
- Я ведь ей только добра желаю, ты пойми. А то, что мы с её матерью разбежались, так это судьба. Вырастет, поймёт. Хотя, тебе то что?.. Заболтались мы. С хорошим человеком всегда приятно пообщаться. Пошли, Ленин, переночуешь у меня. Заодно помоешься и переоденешься. Ты вообще, сколько уже в этой одежде ходишь? Прости за нескромный вопрос, но у тебя сменные носки-трусы есть?
Выяснилось, что трусами-носками, а также запасной футболкой Володю снабдила Матильда, сопроводив Ленина в магазин, где он и купил всё необходимое, в числе прочего – зубную щетку и шариковый дезодорант. За время путешествия душ он принимал трижды: первый раз в Казани, а второй и третий – опять же у Матильды в Нижнем.
Греков глубоко вздохнул и повёл мальчика к себе.
Через час сытый, чистый и приятно пахнущий Ленин, сидя на кровати в полуночной полутьме, прислушиваясь к гулу машин за окном, рисовал в своём альбоме. Анатолий Петрович поместил Володю явно в девичью комнату, где с  одной стены на него смотрели какие-то актрисы, а с другой – длинноволосые мужчины с гитарами. Осознание того, что он сейчас уснёт в кровати Матильды, укроется её одеялом и положит голову на её подушку приводило юношу в лёгкий трепет. Ноги путешественника гудели после многокилометрового путешествия по столичным улицам, к тому же на подошве стопы появилось какое-то уплотнение, болезненное при нажатии. Борясь с подступающим сном, Ленин пытался выразить на бумаге то, чем была наполнена голова. Глаза закрывались, но карандаш уверенно выводил маленького человечка, пытающегося прикрыться ведром от летящих в него стрел дождя, которые запускались гигантским Сверхчеловеком. Несколько движений грифелем, и Сверхчеловек превратился в ангела. Где-то посреди боя человечка с ведром против Ангела Нации Дождя Ленин уснул, рассыпав карандаши и позабыв выключить настольную лампу.

Рокотов и Телегин у Серенького
По окончании речи Рокотова, столь восхитившей нашего юного героя, оба лидера Лево-Правой Партии спешно собрались и, стараясь не привлекать к себе внимания соратников, покинули Бункер. Такси помогало им добраться до  резиденции Антона Яковлевича Серенького в Замоскворечье.
Кому-то, возможно, покажется странным, что люди, только что прилюдно поносившие власть, как бы «оппозиция», сейчас идут к этой самой власти на «разговор». Кто-то начнёт оспаривать само право Серенького именоваться властью. Кто он вообще такой, этот Серенький? Как мы помним, никто этого доподлинно не знал. С другой стороны, а что это за «оппозиция», за бесплатно арендующая у «власти» огромный подвал в центре Москвы, тот самый Бункер? Вообще, в России всегда было тяжело как с правами на власть, так и с претензиями на оппозиционность.
Серенький и Апострофов принимали писателей всё в том же особняке с несовершенной юридической судьбой. Разговор с Рокотовым и Телегиным был последним запланированным на этот день мероприятием в календаре Антона Яковлевича, в кабинете тяжело дышалось после нескольких десятков побывавших в нём людей, кондиционер не спасал, лишь холодил и без того ледяную атмосферу встречи. Серенький сидел за «генеральским» креслом во главе стола, местами покрытом островками не убранных после последней встречи материалов, Апострофов почтительно стоял позади всех у окна. Первым слово взял Телегин, вкратце повторив тезисы своей недавней лекции о битве Цивилизаций Дождя и Вёдра. Рокотов молча всматривался в Серенького, складывая из оставленного на столе листка бумаги кораблик.
Серенький периодически начинал вращать лежащую перед ним ручку, как при игре в бутылочку. Сосредоточиться на словах Телегина, говорившего длинные непонятные фразы, ему никак не удавалось, тем более, что в голове у большого чиновника то и дело возникало видение Лизы, его новой юной пассии, которая вот уже полчаса, как сидела в хозяйском «Мерседесе» и ждала, когда «папочка» освободится, чтобы они смогли наконец поехать в любимый ресторан. 
- Я сейчас работаю над новой книгой «Споры мессианства», суть её можно свести к тому, что Советско-Русский народ, являющийся еще со средневековья путеводной звездой Царства Равенства, опираясь на реформированную русскую церковь и то, что мы называем «новая масса», сможет привести мировую материю к посттрансцендентальной стадии развития, иными словами к её новому метаисторическому релизу.
Телегин закончил речь и теперь явственно ожидал от Серенького ответа, почёсывая бороду и неотрывно глядя тому прямо в глаза.
- Какая ещё «новая масса»? – выдавил из себя Серенький, пытаясь избавиться от видения Лизоньки, стягивающей с себя костюм медсестры.
- Прекрасный вопрос, товарищ Серенький!
- Товарищем меня уже лет пять никто не называл.
- Тогда пусть будет «геноссе». Геноссе Серенький, Антон Яковлевич, поймите, - Телегин перешёл на шёпот и зачем-то огляделся, - новая масса уже почти созрела.
- Для чего? – Серенький поёжился, положив ногу на ногу, Лиза в его голове взялась на лямки лифчика.
- Кто нас окружает?
- Идиоты.
- Верно! Я в вас не ошибся, геноссе Серенький, - воскликнул Телегин и, подскочив, начал шагать по комнате, - новая масса это в большинстве своём идиоты, тут, конечно, можно вслед за Достоевским уйти в переосмысление терминологии, искать в ней этический подтекст, но я остановлюсь на другом аспекте. Еще со времен Гёте и Ницше лучшие умы  человечества мечтали выплавить из человеческого материала нечто лучшее, создать, так сказать, кристализованных людей. Советская система, сама того не подозревая, постепенно шаг за шагом привела нас к долгожданному решению. Феномен новой массы даёт России исторический шанс!
- Что?
Серенький уставился на Телегина непонимающим взором. Лиза в голове чиновника обиженно накинула на себя покрывало и ушла курить.
- Гопники!
- Кто?
Настроение Антона Яковлевича стремительно ухудшалось.
- Опорой для существующего режима станут гопники, - разъяснил Телегин, - разумеется, руководимые нашей партией.
- Вашей партией?
- Гениальная догадка Ленина о том, что для масс необходима направляющая рука, воплотилась в Советском Союзе в тандем КПСС – пролетариат, или, если хотите, партия – масса. В нынешних условиях мы готовы сформировать современный вариант тандема: новая партия – новая масса, иными словами: ЛПП-гопники. В дальнейшем, когда Лево-правая партия растворится в государственном аппарате, ведомый ею новый народ сцементирует Россию и спасёт её от распада.
- Растворится в аппарате?
- Обопритесь на нас! Кругом предательство и обман. Только мы сможем остановить развал страны! – это были первые слова, которые произнёс Рокотов за всё время встречи.
Серенький встал из кресла и подошёл к окну, чтобы посмотреть сквозь щель занавесок на проезжающие машины. Постояв немного, выдохнул раздражение и заговорил уже спокойным тоном.
- Знаете, а я ведь по молодости читал ваши стихи, господин Рокотов. Да-да, не удивляйтесь, тогда в определённых кругах ходили тетрадки, не книги, нет, тетрадки! В начале восьмидесятых очень ценились тетрадки с вашими стихами, да ещё одного поэта из провинции, кажется, Хмелёв его фамилия, он куда-то пропал потом, умер, наверное. Ну а сейчас для душевного спокойствия я иногда почитываю вас, дорогой Галактион Демосфенович. Насколько я могу судить о прочитанном, эти ваши стихи и эта ваша проза, прямо скажем, не для, как вы выражаетесь, «новой массы». Ваша аудитория несколько отличается от парней в спортивных костюмах, сидящих на корточках около подъездов. Да и зачем вам они? Мир движется вперед, а вы цепляетесь за дурно пахнущее прошлое.
Телегин на последних словах Серенького вновь подпрыгнул и, оживленно махая руками, затараторил.
- Мир никуда не движется, он, может быть чуть-чуть растягивается, словно меха у гармони, но в целом он всё тот же, что и всегда. А гопничество – это не просто «прошлое», это наша национальная гордость, это та связующая нить, которая до сих пор объединяет народы бывшего Советского союза, это воплощенный дух равенства, это живое проявление надхристианской ипостаси Ангела Советской Нации. Что же касается нашего с Эдмундом общения с новой массой, нашей, так сказать, оторванности от неё, то извольте услышать возражение. Вот Ленин. Отсутствие непосредственного общения с пролетариатом, который он видел, надо полагать, лишь мельком по дороге в библиотеку или из окна проезжающего поезда, не помешало Владимиру Ильичу стать его, пролетариата, мировым вождём. Ленину удалось найти универсальный язык общения с массой – язык лозунгов. Сейчас уже очевидно, что приём этот был лишь заимствован большевиками у царских идеологов, но творчески переосмыслен. Нет сомнений, на этом процесс не остановится, трансформацию лозунгов можно продолжить и далее. Взяв на вооружение этот нехитрый, но действенный приём, диалектически спаяв самодержавные и большевистские лозунги, привнеся в них наше лево-правое видение, мы получим новые надписи для транспарантов. Новые, но узнаваемые. К примеру, раньше было: «Мир народам!», а сейчас будет: «Да здравствует война!». Было: «Долой самодержавие!», а мы напишем: «Даёшь новую Византию!» Раньше: «Право наций на самоопределение!», нынче: «Мы все солдаты Империи и национальность у нас одна!». Или вот: «Пионер, ты в ответе за всё!», а у нас: «Пацаны, хулевыбля!». К чему в итоге приходим? Порядок, Византия, Гопничество! Чувствуете, как, с одной стороны, это коррелирует с «православием, самодержавием, народностью», а с другой, чем-то напоминает «народ  и партия едины»? Помимо этого ряд наших учёных работают над созданием универсального словаря новой массы, нового, так сказать, словаря гопнического языка. И там, знаете ли, есть удивительные фонетические экзерсисы…
- Извините, господа! – прервал словоохотливого писателя Серенький, - Чего вы от меня хотите? Вам деньги нужны?
Хотя Серенький и выглядел слегка растерянным после тирады Телегина, но голос у него был твердым. Писатели слегка поёжились. Телегин присел за стол. Рокотов пригладил бородку.
- Деньги вообще-то никогда не помешают, - скромно заявил Телегин.
- Деньги вообще-то для нас не самоцель, Антон Яковлевич, - произнёс  Рокотов, - всего важнее – будущее России.
- Ясно.
Они долго молчали в вечерней тишине, каждый о своём. Антон Яковлевич давно привык к тому, что на приём к нему приходят разные разного рода деятели, которые сначала рассказывают про любовь к Родине, а потом просят денег. Это расстраивало, но не сильно. Куда больше печалило Серенького осознание факта того, что через несколько минут он даст указание водителю отвезти Лизоньку домой. Телегин мысленно набрасывал план нового эссе о грядущей неминуемой битве всех со всеми. Рокотов ждал подходящего момента, чтобы задать самый главный вопрос.
- Давайте мы сделаем следующее, - тихо, но ясно сказал Серенький, - я подниму на соответствующем уровне вопрос о государственном финансировании проектов Лево-Правой Партии в области… развития молодёжи, а вы мне позвоните через пару недель.
Писатели кивнули.
- Что ж, не смею вас задерживать, господа.
У двери Рокотов слегка притормозил.
- Антон Яковлевич, до нас доходят слухи о пропаже Владимира Ильича из Мавзолея.
- Он случайно не у вас в Бункере? – усмехнулся Серенький.
«Значит, это правда», - подумал Рокотов и отрицательно покачал головой.

Разговор Рокотова и Телегина. Разговор Серенького и Апострофова
Рокотова и Телегина на улице ждала теплая, и по-северному светлая июньская ночь. Серенький и Апострофов остались в унылой кондиционированной серости кабинета. 
Писатели молча шли пешком. Рокотов шагал чуть впереди с гордо поднятой головой, держа руки в карманах распахнутой солдатской шинели бойца Советской Армии. Шинель была одета поверх футболки с гербом СССР. Телегин в своём льняном костюме семенил позади, периодически оглядываясь.  Набережная громыхала потоком машин, сигналила и пестрела нездорово красными глазами тормозных огней.
Скорость, которую задал Рокотов, явно разозлённый встречей с «властью», не позволяла писателям переговорить. Так что они долго и бессмысленно неслись по ночному городу, пока, наконец, Рокотов не устал.
- Галактион, объясни мне, пожалуйста, какого хера мы к ним приходили?
Телегин глубоко и с удовольствием вдохнул тёплый, отравленный выхлопными газами, городской воздух.
- Эдмудик, не беги, пожалуйста.
- Я тебя спрашиваю, зачем мы приходили к этим прохвостам!?
- Неужели ты не понимаешь! Мы с тобой проводим идеологическую рекогносцировку, проводим разведку боем, испытываем на прочность редуты наших врагов. Если они нам враги, конечно…
- То есть ты считаешь нормальным общаться с этими цыганами от политики? Ты видел этого Серенького? Аморальное политическое чудовище, к тому же безстольный, сколь я про него слышал. Так, ни кому не прибился, болтается на непонятной должности и команды раздаёт. Обычный мордатый азиатский чиновник.
- В том-то и дело, что мы приходили не к нему!
- А к кому? К этой тишайшей тени, которая маячила позади?
- Эдмик, ты про него ничего не знаешь. Он давний адепт одного старинного, страшно законспирированного культа.
Рокотов хотел было ответить, что-то бросить яростное и точное, но вдруг замер, озирая московскую ночь.
- Телегин! Иди ты на хер со своими культами. Смотри, погода-то какая! Даже в этом насквозь унавоженном городе, где самые грязные в мире бомжи и самые жирные ордынские ханы, летом вдруг всё расцветает. Вдруг из ничего, из помойной срани вырастает новая жизнь. Давай туда! - Рокотов махнул рукой в сторону парка, - поближе к зелени. Знаешь, зелень не то смывает всё дерьмо,  не то прикрывает, словно камуфляжка.
Писатели двинулись дальше, но уже в спокойном, прогулочном темпе. Рокотов, похоже, успокоился, снял шинель и теперь шёл, держа её перекинутой через руку, разглядывая края дорожек, плотно засеянные окурками. Отдышавшийся Телегин,  чинно следовал рядом, периодически поглаживая то чёлку, то бороду. Оба были настолько погружены в себя, что не заметили поначалу, как из глубины парка навстречу им вышла группа длинноволосых молодых людей в черных футболках. Неформалы весело что-то обсуждали, жестикулировали, а один из них подпевал в унисон с магнитофоном, который он весьма небрежно тащил, чуть–чуть не задевая траву. Рокотов остановился и внимательно вгляделся в проходивших, буквально впитывая в себя каждого из них, а потом ещё какое-то время смотрел в сторону ушедших, даже когда от ребят осталась лишь иногда долетающая волна звука, издаваемого болтающимся во все стороны магнитофоном.
- Вот, посмотри на них! Какие-то полупанки-полухиппи, при том, что в действительности ни теми, ни другими они не являются и являться не могут, - ткнул пальцем в сторону затихающего звука Рокотов, - Содрали чужое и чуждое, налепили на себя личину вместо лица и ходят, завывая на непонятном языке! А вокруг рушится империя! Их поколению дан великий исторический шанс поучаствовать в русской смуте, неистовой и кровавой, но нет же, вместо этого у нас рок-музыка - наследие негритянской культуры, героями мы почитаем какого-нибудь смачно сдохшего Курта Кобейна. Я еще могу понять старых пердунов, наших самых толстокожих и всёстерпящих обывателей, которые так и рвутся назад в привычные формы, подавай им обратно начальников в серых костюмах, но молодежь!? Где революционный пафос, где юная жажда крови?
- Вот именно, Эдмунд! Вот об этом-то я и говорил. Вот это самое и легло в основу нашего дискурса. Потому и гопники!
- Какие нахрен гопники? Нужна революционная молодежь, люди длинной воли!
- Эдмундочка, ты не понимаешь сути! Хорошо бы революционную молодежь, но где ж её взять? Или эти в чёрных футболках с негритянской музыкой или наши, родные пацаны с семечками. Per aspera ad astra, иными словами: через поиски русскости в гопничестве к мондиализму под сенью крыла Ангела Третьего Рима!
- Знаешь, что, товарищ Телегин, совсем ты сдурел на старости лет! На кой ляд! Мы! Ходили! К Этим! Сереньким! Гнидам!
- Это не гниды, точнее, не все из них. Мы могли бы объединить усилия…
Оба внезапно замолчали, потому что мимо пробежала, очевидно, куда-то опаздывающая девушка в лёгком сиреневом платьице. Остановилась на мгновение, чтобы стащить босоножки, улыбнулась писателям и, провожаемая внимательным взглядом Рокотова, побежала дальше босиком.
Эти девки играют с нами, 
Стареющими козлами,
Мы таем, мельчая, сгорая,
 - почему-то подумалось Рокотову. Серенький откинулся в кресле и в которой уже раз крутанул свой Montblanc, словно выбирая себе пару для поцелуя. Выбирать, однако, было не из кого. Почти не из кого. В комнате тихо шелестел бумагами Апострофов, собирая оставленные на столе документы.
- Зачем вы их привели, Акакий Афиногенович?
Апострофов отреагировал на вопрос Антона Яковлевича спокойно, точнее, он никак не отреагировал, продолжая сгребать бумаги в кучку.
- Вы слышали, что они тут несли? Это же чушь и околесица! Страна демократизируется, семимильными шагами идёт к свободе, а эти…
Апострофов закончил приборку, в конце он бережно подобрал забытый Рокотовым кораблик и переставил его поближе к Серенькому рядом с папкой «На подпись». Почтительно, но не заискивающе глядя на шефа, он стоял в паре шагов от него, очевидно, в ожидании дальнейших указаний.
Серенький внезапно понял, что же его так раздражало в этом человеке: вот эта самая молчаливая почтительность, за которой скрывалось, Антон Яковлевич ясно это чувствовал, - презрение. За этой чуть видимой улыбкой, больше похожей на насмешку, скрывались зубы, готовые впиться в глотку при первом удачном случае.
- Почему ты меня так не любишь, Акакий?
- Простите, Антон Яковлевич?
В голосе Апострофова как будто появилась нотка удивления.
- Да ты садись, Афиногеныч, что ты как неродной! Может, чайку?
Апострофов присел за максимально далекое от начальника полукружие овального стола.
- Прошу, Акакий, давай поговорим по душам, обещаю, что это всё исключительно, как говорится entre nous.
Жест, который сделал Серенький, как бы приглашая Апострофова к более интимной беседе, вызывал на лице Акакия Афиногеновича некоторое оживление, даже беспокойство. В голове быстро пробежала цепочка мыслей.
…одна рука за жилеткой, вторая ладонью вверх, прищур глаз… поручили ему вести «дело Ленина», разговаривать собирается entre nous… нет, не может быть, он же неуч саратовский… хотя, говорит, что стихи в тетрадках читал
- Простите? – чуть слышно прошептал Апострофов.
- Я говорю, давай поболтаем, по-свойски, по-нашенски.
- Вы, кажется, намекаете на обладание Вами Знания? – осторожно начал Апострофов, не отрывая глаз от символа, случайно образованного руками Серенького.
- Ты полагаешь, что я не могу обладать знаниями? – слегка растерялся Серенький.
…нет, показалось, наверное…
- Я полагаю, что евреев в Организацию перестали принимать с 1967 года, а фактически вход в неё был им перекрыт еще с конца тридцатых.
- Забавно слышать подобные замечания из уст человека пропагандировавшего социалистический интернационализм. К тому же, с чего это вы взяли, что я еврей? – снова перешёл на «вы» Серенький.
- Начнём с того, что вы Яковлевич, к тому же Серенький, это, конечно, не Давидович и не Бронштейн, но тоже, знаете, не Петрович, и не Иванов, да и на лице у вас всё написано, простите за откровенность. Лично я недопуск лиц еврейской национальности к Знанию не одобряю, я лишь констатирую, что вы вряд ли могли им обладать. Следовательно, не понимая до конца его интегрального духа, вы не можете уловить всех тонкостей.
- Мне кажется, вы сами не понимаете, о чём говорите, Акакий Афиногенович.
Апострофов окончательно понял, что ошибся и постарался быстро перевести разговор на понятную Серенькому тему.
- Я о том, словах господина Телегина пронизаны духом подлинно научного знания.
- Вы что всерьёз верите в этот бред про ангела нации, который ведёт партию гопников к победе цивилизации дождя?
- Полагаю, что так и будет.
- Что? Этот Телегин… он же ненормальный.
- Думаю, он станет одним из идеологов новой системы.
- Какой еще системы?
- Основанной на отрицании отрицания только что услышанных вами идей.
- Чего? Когда?
- По метаисторическим часам это займёт секунды, а по биологическим, возможно, пройдут годы. Когда же наступит фаза синтеза, мы, возможно, совершенно незаметно для самих себя, вдруг однажды проснёмся в живущими в поствизантийской Империи Цивилизации Дождя.
- Какая-то чушь!
- Подлинная наука не ошибается. С вашего разрешения, позвольте откланяться.
Апострофов поднял ворох макулатуры со стола, встал, чуть поклонился и вышел, оставив своего раздраженного руководителя наедине с самим собой.
«В какую еще организацию меня бы не взяли? О чём это он? Про КГБ, что ли? И вовсе я не похож на еврея, уши у меня не висят, глаза не на выкате. Знанием я не обладаю! Да я, блин, в тысячу раз больше его знаю, конторской крысы.
Серенький подобрал со стола кораблик, ухмыльнувшись, засунул его во внутренний карман и потянулся к телефону.
- Вадим, посади Лизу на такси, а меня отвези домой.

Второй день в Москве. Снова Бункер ЛПП. Свои подумали, что я чужой
Разбудить Ленина удалось не сразу. Анатолий Петрович долго и осторожно тормошил своего гостя, начал в 7 утра, как встал сам, потом ушёл на кухню, включил радио и загремел посудой. Ленина разбудили именно звуки, а ещё более – запахи, доносившиеся из кухни. Володя с трудом перевалился набок, выпал из постели, дошагал до ванной, стесняясь своих трусов, несколько раз брызнул водой на лицо, пожевал зубную щетку, вернулся за джинсами, досадуя, что сразу не догадался их натянуть.
На столе в прозрачных стеклянных тарелках с лилово-оранжевыми матиссовыми узорами его уже ждали чудесные порции яичницы с огромными кусками колбасы и помидоров.
При свете утреннего солнца он смог получше рассмотреть квартиру, в которой оказался. Ещё не до конца проснувшийся Ленин озирался с интересом и даже восторгом. Вроде бы обычная трехкомнатная хрущёвка совершенно преобразилась, благодаря нескольким удачным дизайнерским приёмам. Часть межкомнатных перегородок Анатолий Петрович распорядился убрать, соединив кухню и гостиную. Посредине новой большой комнаты располагался длинный, но узкий стол, к которому были придвинуты высокие красные кожаные крутящиеся стульями с крохотными, отделанными хромом спинками.
Подвесной потолок синего цвета со встроенными светильниками-звездами, обои «под Мондриана», где внутри чёрных границ прямоугольников варилась красно-сине-жёлто-белая начинка. Уголок кухни, как и вся квартира, был обставлен минималистично, но дорого.
- Ешь-ешь, не стесняйся, - Анатолий Петрович подложил своему гостю еще немного яичницы.
- Нравится? – перехватив взгляд подростка, с улыбкой спросил Греков.
Ленин кивнул. Душа юного художника не могла не ахнуть при виде вырезанной из дерева скульптуры, изображавшей нереальной красоты юную африканскую девушку. Одной рукой девушка чуть прикрывала грудь, другую положила на бедро. Покрытая лёгкой паутинкой трещин, но от этого ничуть не менее прекрасная, чернокожая красавица, «сидела» на подогнутых под себя коленях спиной к окну и лицом, обращённым внутрь комнаты. Из-за того, что скульптура располагалась  немного вдали от «столбовой» дороги между входной дверью и спальней Матильды, в которой ночевал Ленин, ясно было, почему вчера вечером он не заметил столь примечательный артобъект.
- Да-а-а, протянул Греков, - мне тоже нравится. Всё бы продал, а её оставил. Один знакомый сделал, вырезал из дерева. Гений, алкоголик, но гений, руки золотые.
Сидели недолго. Дожевав последний кусок, Греков сложил грязную посуду в раковину и быстро включился в работу, тут же прилип к телефону, достал из портфеля бумаги, пробежал по ним взглядом, скомандовал Володе, чтобы тот собирался.
Второй день пребывания в столице Ленин потратил на ВДНХ, последний ещё не исследованный пункт из списка Матильды. В метро воздушная волна от идущих поездов обдавала его сладким запахом шпал и чуть поддевала лёгкие платья девушек. На улице в темя било беспощадное солнце, и всё время хотелось пить. На ВДНХ Ленин долго бродил среди тысяч разноликих людей, сбивающихся в кучки азиатов, провинциальных мамаш, тыкающих пальцами, безразличных Своих, никак не реагировавших на «коллегу». Для Ленина, уже успевшего насладиться внезапными проявлениями дружбы в Нижнем и Казани, поведение московских Своих казалось немного обидным. Володя списывал недружелюбность москвичей на отсутствие красной Ленинской футболки, которую на время стирки (спасибо заботливому отцу Матильды) заменяла другая – с портретом Зимина, того самого Зимина, которого так хотелось увидеть вчера, и который быть может появится в Бункере сегодня.
Устав от бесконечных перемещений в пространстве, Ленин присел неподалёку от фонтанов и занялся любимым делом. Глаз примечал, а рука выводила на бумаге мальчика лет двух, бегающего за мячом, девчонок-хохотушек в похожих сиреневых сарафанах, сурового дедушку с палочкой и медальной планкой. Спасаясь от жары, Ленин периодически заходил в скучное пространство павильонов. Когда стало голодно, Ленин пошёл есть шаверму. Запиваемая кока-колой, она оказалась удивительно вкусной.
Ближе к вечеру Ленин снова оказался в Бункере. Тут всё было, как вчера: тот же забавно одетый стражник на входе, те же юные, интересные люди с умными глазами. И опять не было Зимина. Впрочем, место «лектора» не пустовало и на этот раз. Перед собравшейся в Бункере молодёжью выступал известный музыкант Иван Внеземной. Володя помнил его лицо, большие очки и мягкий интеллигентный голос по телевизионным передачам. В одной из них Внеземной долго, путано и непонятно, но при всём том совершенно очаровательно доказывал, что Ленин, тот самый, Ленин из Мавзолея, на самом-то деле не человек, а гриб. 
- Предлагаю всем поучаствовать в перфомансе, а заодно в съемках видеоклипа  и музыкальном хэппенинге, - говорил бункеристам Внеземной.
- А что делать нужно будет? – интересовались юные ЛПП-шники.
- Петь.
- Что петь?
- Что угодно. Каждый будет петь то, что ему нравится, а все вместе мы создадим единый хор.
- А если мы петь не умеем?
- Все умеют петь. Главное, не пытаться петь по нотам. Для немых и нежелающих открывать рот, впрочем, тоже найдётся работа. Вы встанете в круг, взявшись за руки, и будете ходить против часовой стрелки.
Ленину очень понравился Иван Внеземной, но увидеть ожидал он совсем другого человека.
- Слышь, друг, а когда же будет Зимин выступать? – обратился Ленин к соседу справа, крупному молодому человеку, бритому также, как и Матильда, - под ноль, но с небольшим хохолком. Ленин предпочёл парня соседке слева – пухлой длинноволосой девушке с подведёнными чёрной помадой губами. Девушка носила майку с ликами The Beatles, парень предпочитал Сида Вишеза, что, очевидно, и определило выбор Ленина. 
- Зимин? А что ему тут делать? – удивился парень.
- Как что? Он же сооснователь, товарищ и… геноссе.
- Да какой он геноссе! Они с Рокотовым разосрались, ты что?
- Разосрались?
- Угу.
 Такого удара судьбы Ленин никак не ожидал. Его любимый Зимин и вдруг «разосрался» с таким замечательным Рокотовым, призывающим уйти отсюда в ночь. Что-то явно упустил Володя из виду, листая подшивку «Рокота» у Матильды, впрочем, там не хватало газет за текущий год.
- А из-за чего? – не отставал от поклонника Сида Вишеза Ленин.
Парень, отвечавший доселе не поворачивая головы, видимо, надеясь получше расслышать «лекцию» Внеземного, теперь внимательно посмотрел на Ленина взглядом, в котором явственно проявилось недоверие. 
- Из-за по-ли-ти-чес-ких разногласий, - процедил парень.
- Как же так? Зимин же… это же Зимин! – приподнял палец вверх Ленин, улыбнувшись слегка дурной улыбкой провинциала.
- Ссучился твой Зимин, пошёл неверной дорожкой, - сказал парень и ощутимо поиграл трицепсами.
- Неверной? – пролепетал удивленный Володя, - и где же он сейчас? В смысле, Зимин?
- Не знаю, - довольно резко ответил парень, но потом, чуть смягчил, добавив, - я слышал, у него в Питере скоро будет концерт.
После этого парень отвернулся, дав понять Ленину, что разговор окончен. Поклонница Леннона-Маккартни, сидевшая слева, и всё время разговора молодых людей прислушивавшаяся к беседе, синхронно с парнем отвернулась, уставившись в сторону «президиума».
Ленин понял, что случайно, по незнанию сболтнул что-то лишнее, сделал нечто, считающееся в обществе брито-хохлоголовых ЛПП-шников неприемлемым, а то и неприличным. Холодок неприязни пополз от его соседей, ещё пару минут назад глядевших, казалось, столь доброжелательно.
Внеземной ещё что-то долго и остроумно говорил, собирая улыбки, но Ленин его уже не слушал. Для Володи всё здесь уже было кончено. Он ещё сидел какое-то время в толпе ребят, вздрагивая от их хохота, сидел, как будто не решаясь встать, не желая никого обидеть, ожидая подходящего момента, чтобы уйти.
- Смотри, кого мы привели!
Уход Ленина немного отсрочило появление на пороге Бункера группы молодых людей с чернокожим юношей во главе. Юноша лучезарно улыбался и беспомощно оглядывался по сторонам.
- Знакомьтесь, это Мукулеле, - представили молодого человека публике.
Мальчики и девочки из ЛПП обступили улыбающегося Мукулеле. Каждый считал своим долгом потрогать, погладить или, по крайней мере, ущипнуть африканского гостя Бункера.
- Ты откуда будешь, Мукулеле?
- Как ты к русской идее относишься?
- Выбирай: «Алиса» или «Чиж»?
Из невнятных ответов Мукулеле следовало, что он не очень понимает вопросов.
Несмотря на своё слегка угнетённое состояние Ленин тоже подошёл поближе к африканцу, тем более, что раньше чернокожих людей он видел только по телевизору.
Дальнейшие события дня расплылись в его сознании  в длинную мутную полосу. Что он там делал до своего выхода на улицу? Ленин помнил только, что когда все вдоволь наигрались с Мукулеле, которому вручили под всеобщий хохот партбилет ЛПП, дальнейшее действо почти в точности повторяло всё то же, что уже было днём ранее. Разве что главные действующие лица поменялись местами. Следом за африканцем подавали Рокотова,  чей скрипучий голос отдавал всё той же уверенностью и всё так же магнетизировал толпу.
- Дети мои! У меня к вам важное сообщение. Нам стало известно об ещё одной подлости оккупационного режима. Несколько месяцев назад у нашего народа украли то немногое, чем мы могли бы гордиться. У нас украли Ленина! – вещал лидер ЛПП.
Во внезапно наступившей тишине, особенно ярко ощущаемой посреди множества людей, Ленин размышлял. Кража тела тёзки и однофамильца его не особенно занимала. Куда более волновало отсутствие в Бункере Зимина, и его непонятные взаимоотношения со стоящим на трибуне человеком. Внутри нарастало раздражение, уже совершенно нестерпимо хотелось выйти, но что-то удерживало на месте.
- Власти, конечно, не признаются, что это их рук дело, они вообще не признаются в факте исчезновения Ленина, но мы-то с вами знаем на что они способны. Их цель – вогнать нож в нашу идею, пронзить сердце Новой Русской революции. Тысячи агентов вражеского режима рыскают сейчас в поисках Владимира Ильича! Ищут его, живого или мертвого и никто, кроме нас не сможет его защитить.
Зимина здесь нет. Вот что главное. Эта и есть та правда, которую не поколебало ни появление Мукулеле, ни Рокотовская лениниана. Более того, Зимина, похоже, здесь и не будет. Зато, если парень с Сидом Вишезом не врал, конечно, Зимин должен дать концерт в Питере. А если он скоро будет в Питере, то что тогда Ленину делать здесь, среди транспарантов и лозунгов, которые начинали утомлять.
- А назовёмся мы «Воинами света», потому что нет ничего светлее наших идей; ничего нет светлее нашего лево-правого пути, по которому идти мы будем уверенной поступью, как шагали ранее наши братья-предшественники: красногвардейцы, хунвейбины и чернорубашечники…
Находясь в самой гуще молодых людей, так нравившихся ему ещё вчера, внимая надтреснутому голосу оратора, столь впечатлившего его каких-то двадцать четыре часа тому назад, Ленин с грустью ощущал своё одиночество. Вот уже две недели, как он не дома, где папа угрюмо сидит в полутьме, освещаемый огоньком сигареты, где попугай грызет корешки книг и норовит сорвать со стен постеры.  Две недели путешествия, сотни километров пути, десятки новых лиц, а всё равно он один. Сидит и ждёт, когда объявят новый номер программы, чтобы встать и тихонько покинуть это душное собрание. Вот, наконец, на смену Рокотову явился Телегин. Как только писатель-мистик поднялся за столом-трибуной, Володя направился к выходу. Вослед неслось:
 - … синкретическая симфония идеи ЛПП диалектически гармонирует, как с умеренным фашизмом галисийских крестьян, так и с бесконечно радикальным левачеством русских скопцов…

Разговор Ленина и Анатолия Петровича
Летняя вечерняя Москва прекрасна, в особенности прекрасны тихие старые улочки, которыми Ленин пробирался, как ему казалось, по направлению к дому Анатолия Петровича. Володя конечно же заблудился и несколько часов бродил загадочным маршрутом, ориентируясь по совершенно бесполезной в данном случае карте метро, отпечатанной на календарике. Там, где он ожидал увидеть перекресток, внезапно вырастал тупик, переулки странно загибались, превращаясь то в чугунные ограды, сквозь чёрные решётки которых упорно лезли ухоженные ветви кустов, то в  посольства неведомых стран. Уставший Ленин останавливался, сидя в тени деревьев и экзотических флагов, стесняясь обратиться к прохожим с вопросом.
Когда он добрался, наконец, до дома Грекова, вокруг уже вовсю горели фонари, хотя ночь была по-летнему нетёмной. Старый дворик радовал чистотой, не то, что в родном Ульяновске. Редкостью для Ульяновска было и переговорное устройство домофона, поэтому Ленин несколько раз неверно нажимал на кнопки, пока не разобрался.
- Да, - раздался в динамике мужественный голос Анатолия Петровича.
- Это я, Володя, - пропищал мальчик, - Ленин, - добавил он, прокашлявшись.
В динамике что-то зашипело, треснуло, и через мгновение дверь, чуть-чуть пискнув, отпрыгнула. Володя оттянул тяжелую металлическую пластину и отсчитал три пролёта по лестнице вверх.
- Заходи, - хозяин встретил Володю у порога и, обхватив за плечо, помог уставшему юноше зайти внутрь.
В этот вечер они ужинали дома, хотя, как догадался Володя, явно не домашней едой. Греков, конечно, мог позволить себе радость приготовления яичницы на завтрак, но ужинать предпочитал ресторанными блюдами.
- Как тебе в Москве?
- Нормально.
- Вижу, что не очень.
Беглого взгляда на смущенного и уставшего Ленина было достаточно, чтобы понять: юноша явно не в своей тарелке, ему нужна помощь.
- Володя, скажи, а какая конечная цель твоих путешествий? Что тобой движет: идея, жажда приключений?
Если бы подобный вопрос был задан ему в самом начале его путешествия, Ленин, пожалуй, затруднился бы с ответом. Сейчас же ответ для Володи был очевиден. Конечно, никакую идею он не ищет! Приключения и удовольствия, связанные с приключениями, - неплохой аргумент для того, чтобы пуститься в странствия, но и это всё не то. Не фантазии влекли Ленина и не материальные блага. Он искал человека, причём, вполне конкретного человека.
- Мне в Питер надо, Анатолий Петрович, но у меня денег нет. 
- Зачем тебе в Питер?
- Надо мне. Как вам объяснить? Вот у вас бывало такое, что вам нужно узнать ответы на вопросы, которые вам самому не совсем понятны?
- Это у тебя томление духа. По молодости такое бывает.
Оба некоторое время поглощали болоньезе, а потому молчали, хотя разговор явно не был закончен. Только за чаем Ленин с некоторым удовлетворением отметил, что из огромных напольных колонок играет второй альбом Led Zeppelin, играет негромко, оттого – непривычно. «Но так даже круче», - подумал Ленин, слегка покачивая головой в такт. Thank you играет, значит, почти половину альбома пропустил. Ладно, мне вторая сторона даже больше нравится». 
- Люди делятся на две половины: одни слушают Led Zeppelin, другие – Deep Purple, - извлёк Греков и потянулся за штопором, - ты, Володя, как я вижу, принадлежишь к правильной половине человечества. Красное полусладкое будешь?
- Немного полусладкого никогда не повредит.
- Вот и я о том же. Бери-бери, не смущайся. Восемнадцать-то тебе есть? Будем считать, что почти – это уже.
После первого бокала мальчик стремительно опьянел, а во взгляде Анатолия Петровича появилась новая, супердобрая, какая-то совсем уж отеческая искорка. Пару минут Греков и Ленин просто сидели, прислушиваясь к гитарным риффам.
- Слушай, а что это ты там с собой за книгу всё время таскаешь? Покажи, - попросил Анатолий Петрович своего визави, наливая ему второй бокал.
Ленин, слегка смущаясь, протянул Грекову том «Философских тетрадей» в слегка выцветшей и потертой обложке.
- Откуда это у тебя?
- На рынке купил, Анатолий Петрович.
- Для чего?
Греков встал из-за стола и удобно расположился в единственном на всю комнату кресле, сидя в котором принялся пальцами левой руки перелистывать страницы книги, по-прежнему держа бокал с вином в правой. Бетховеном зазвенел мобильный телефон, чем слегка испортил композицию Ramble on. Трубку Греков не снял, даже не изменил выражения лица, неотрывно глядя в Ленинский текст.
«Для чего?»
Для чего он тратил скудные свои карманные деньги на старые книги и пластинки, которые находил на «развалах» в ходе их совместных с Анькой походов. Анька, как там она? Сдала экзамены, сейчас, наверное, подаёт документы в институт, кукол своих шьёт.
Телефон зазвонил снова, но опять не удостоился внимания от Грекова.
- Для чего? – неуверенно начал Ленин сразу после того, как отзвучала, нелепо оборвавшись посреди такта, трель звонка, - чтобы получать знания.
- Тарабарщина, которой нас кормили столько лет… - самому себе негромко сказал Анатолий Петрович, всё также увлечённо листая книгу.
- Это не тарабарщина, - возразил Ленин, последнее слово далось ему не без труда, выпитый алкоголь давал о себе знать, - это одна из самых интересных книг, которую написал Владимир Ильич. Хотя никакой книги он вовсе и не писал. На самом деле, это сборник. Это конспекты книг выдающихся философов, записки, которые Ленин делал для самого себя, понимаете?
В то время как пальцы Анатолия Петровича скользили по страницам, заполненным пространными комментариями, стрелками, летящими с одного угла страницы в другой, линиями, разделяющими текст на неравного размера колонки, во взгляде Грекова сквозило не то сомнение, не то презрение. Наконец, он одним ловким движением захлопнул том и вылил в себя остаток вина из бокала.
- И какого рода знание ты, позволь полюбопытствовать, намереваешься почерпнуть из всех этих чёрточек и стрелочек? – спросил Греков, - хотя нет, чёрт с ним, с Лениным. Давай лучше по-другому: о чём бы ты хотел спросить, скажем так, умного человека, выпади тебе такая возможность?
- О чём? - Ленин задумался, - об устройстве мира, о существовании бога, ну, еще наверное, есть ли жизнь после смерти?
Анатолий Петрович захлопнул книгу и прислушался к барабанному соло Джона Бонэма в Moby Dick.
- Ты бы ещё добавил: о месте человека в этом мире. Володя, тебе почти восемнадцать лет, я бы сказал всего-то семнадцать, не по возрасту у тебя мысли. Ладно нам изрядно пудрили мозги, но вам, вашему поколению к чему всё это?

Действительно,
К чему это ему? Перепил?
Ленин не знал, что ответить Анатолию Петровичу. Честно говоря, ранее, до этого разговора, он не замечал за собой тяги к разгадке основного вопроса философии. Книгу листал, это правда, но зачем, он и сам не знал?
- Ладно, давай я тебе всё объясню: для разгадки тайн вселенной, для решения проблем космического масштаба и прочей чепухи вовсе не нужно ковыряться в такого рода занудятине. Если хочешь, я готов хоть сейчас ответить на все поставленные  тобою вопросы.
Греков пересел обратно за кухонный стол и наполнил бокалы.
- Вы? – с сомнением посмотрел на Анатолия Петровича Ленин.
- Я, - уверенно подтвердил Греков, и после того как в два глотка осушил бокал, приступил к повествованию.


;










;



;


;
- Слушай, Володя, ответы на свои животрепещущие вопросы. Как ты там говорил? Устройство мира? Мир устроен очень просто. В основе всего, в физическом, так сказать, его базисе лежат, точнее, висят и вращаются маленькие такие хреновинки – протоны, нейроны и электроны, которые, сами по себе, будучи неисчерпаемыми, тоже делятся на совсем уж крохотные штучки, я не помню как они называются. Иными словами – мир состоит из очень маленьких частиц, которые скрепляясь между собой, образуют более сложные сочетания. Господи, о чём я говорю! 
Ладно, метафизик, продолжим. Если размышляешь о высоком, получай продолжение. Постепенно эти самые физические микрочастицы формируют мир химический, где мы уже имеем дело с периодическими элементами, всякими там газами, сульфидами и C2H5OH, ясно? Эти самые элементы, в свою очередь, собираясь в кучку, организуют мир биологический, то есть жизнь, я бы сказал, форму существования белковых тел. Эти самые белковые тела, трансформируясь со временем в результате эволюции, превращаются в социальную форму материи, а по-простому – в нас, людей, - существ, которые любят помучить себя бессмысленными вопросами.
Вот тебе и место человека в окружающем мире. Представь себе небольшой кусочек социальной формы материи весом в восемьдесят килограмм, пожирающий материю биологическую в окружении химических формул и физических частиц, в которые обратится после 70-ти лет своего чаще всего совершенно бессмысленного белкового существования. Что ты там ещё хотел узнать? Про жизнь после смерти? Это вообще плёвое дело: нет жизни после смерти.























Весьма примитивно, наивно, но доходчиво




NB
- А бог или, там, абсолютная идея? – Володя слегка облизнул пересохшие губы и со сомнением посмотрел на свой бокал, притронуться к которому почему-то не решался.
- Бога нет, абсолютной идеи тоже.
- А душа?
- Что, душа?
- Душа-то хоть есть?
- Нет.
- Ничего-то у вас нет. А что есть?



Про свободу




Bien dit! - Вот это! – Анатолий Петрович обвёл рукой вокруг, слегка задев тарелки на столе, - огромный мир. Зачем тебе бог, абсолютная идея, душа и прочая дребедень, когда у тебя есть всё это? Впрочем, самое главное, чем ты обладаешь - это свобода, проще говоря, - познанная необходимость. Это мы, точнее, часть из нас, носилась с подобными, весьма надуманными, проблемами, в жалкой попытке разрешить то, что не нуждается в разрешении. Тебе и всем вам, вашему поколению, это совершенно ни к чему. У вас есть то, чего у нас не было, мы и помыслить не могли, что можно вот так запросто, без получения дурацких справок, уведомления каких-нибудь ментов, взять и поехать куда-то на другой конец страны. А вы можете. Так живите и не парьтесь!



Очередное не совсем точное цитирование. Автор – шулер!










NB
Взгляд Ленина долго блуждал по квартире, пока наконец не остановился на африканской деревянной красавице.
- Не слишком ли просто, Анатолий Петрович? А что же все эти, древние, которые написали тысячи книг про бога, душу и всё такое? По-вашему, они что, дураки?
- Они не дураки, просто они много не знали из того, что сейчас знаем мы. Тебя ведь не удивляет то, что с небес на землю обрушивается огненная вспышка, ты прекрасно знаешь, что это всего лишь разряд электричества, что это вовсе не святой Илия или Зевс-громовержец. Наши далекие предки не имели микроскопов и прочих приборов, чтобы разглядеть мир получше, вот и выдумывали всякую ерунду, вроде бога или души.
Ленин некоторое время задумчиво молчал. Ответы Анатолия Петровича показались ему какими-то неправильными, несмотря на всю их научную убедительность.
- Мне кажется, что никакой микроскоп не сможет разглядеть душу или её отсутствие.
Разливая остатки вина, по большей части, конечно, в свой бокал, Греков подумал о том, что ему определённо нравится этот странный мальчик, который, несмотря на хмель и беспорядок на голове, выдаёт такие неожиданно недетские суждения. Была у Анатолия Петровича и ещё одна вполне очевидная причина привязаться к Ленину: от этого мальчика с карандашами и занудной книгой в рюкзаке тянулась ниточка, связывавшая отца с дочерью, ныне живущей в далёком родном городе. Как ты, Машка? Где-то сейчас бродит твоя неспокойная бритая головушка? Раньше хоть навещала отца, бывало даже, оставалась на всё лето, а теперь окончательно решила остаться с матерью в купленной, правда, на отцовские деньги отельной квартире. Не мил тебе стал отец, только денежные переводы теперь между нами, да ещё вот этот вот - Ленин.
- Володя, у тебя с ней что-то было?
Имя в вопросе не прозвучало, но Ленин безошибочно понял, о ком идёт речь.
- Нет, - не совсем честно ответил Ленин.
Анатолий Петрович по взгляду Володи, который на мгновение как будто протрезвел, понял, что мальчик не очень сильно врёт, поскольку по нынешним понятиям то, что между ними было за «было» не считается, а ещё понял, что, конечно, поможет ему добраться до Петербурга, да и вообще, поможет ему всем, чем сможет.
Из колонок раздались последние аккорды Bring it on home, прощально пискнула губная гармошка и наступила тишина.
- Володя, а может быть, ты всё же поедешь домой?
Ленин молча покачал головой, не решаясь смотреть Грекову в глаза. Нет, только не домой, после всего что было, только не туда, где гопники у обшарпанных подъездов, где не с кем поговорить, кроме как с попугаем. Ему нужно пройти этот путь до конца, дойти до того, кто наверняка знает правильные ответы.
- Знаешь, Володя, так уж получилось, что я несу за тебя ответственность. Дай мне, пожалуйста, телефон своих родителей.
Ленин послушно продиктовал Грекову номер тёти Оли.
Греков утром посадил Володю на поезд.

Ленин в Петербурге
 К двум неделям, проведенным Лениным в Нижнем, Казани и Москве, добавилась неделя жизни в северной столице.
Собственно, легенда о Ленине, мальчике в красной футболке, начала складываться именно в Петербурге. Кем он был до сих пор? Задумчивым интровертированным парнем с глубоким взглядом, много слушавшим и читавшим всё подряд, с трудом переставлявшим пальцы на грифе под песни Зимина. Кем он стал здесь? «Бывалым», пускающимся в глубокомысленные рассуждения обо всём на свете. Возможно, преображение нашего героя было вызвано тем, что всё сильнее сказывалось удаление от дома, а возможно, что-то есть такое в питерском воздухе, недаром тут так порой хочется совершить революцию.
 В Питере тоже была местная ячейка ЛПП, так что, несмотря на то, что ещё вчера он сам себе обещал, что больше к лево-правым ни ногой, сразу с вокзала Володя направился искать однопартийцев Матильды по адресу, который ему помог найти её отец. Питерские ЛПП-шники встретили Ленина радушно, но никаких конкретных вариантов по вписке не предложили. Данное обстоятельство весьма расстроило юного путешественника, поскольку он не располагал ни деньгами на гостиницу (Анатолий Петрович настойчиво предлагал их Володе, но тот гордо отказался, согласившись принять сумму лишь на билет туда и обратно), ни знакомствами. Впрочем, знакомствами он быстро обзавёлся, поскольку выяснилось, что помимо него вписку через питерский штаб ЛПП искали еще двое иногородних, рыжеволосых молодых людей неформальской наружности: Глаша –веснушчатая девушка с огромными глазами и бледный, постоянно ухмыляющийся Спиридон.
Эта парочка в итоге стала кем-то вроде гидов для Ленина, при том что оба были вовсе не петербуржцами, происходили из подмосковных Химок, но лето они вот уже третий год подряд предпочитали проводить в Питере. ЛПП было для них, как и для Ленина, всероссийской сетью помощи в поиске места для ночлега. Но раз уж с лево-правыми обломалось, ребятам необходимо было срочно найти другой вариант.
Первым делом Глаша и Спиридон предложили Ленину покурить, вторым – прогуляться по Невскому. Курить Ленин не умел, хотя в последнее время его постоянно окружали люди с сигаретами, а от прогулки не отказался. Молодые люди двигались по старинной, самой главной питерской улице, весело болтая, периодически останавливались, глядя с мостов на каналы, вдыхая холодный питерский ветер. Отсутствие места для ночлега воспринималось ими как временная трудность, которую им вскоре без особых проблем предстоит преодолеть.
- Ты откуда родом?
- Из Ульяновска.
- А университет там есть?
- Есть и не один.
Попутчиков Ленина данная информация вполне устроила. Глаша и Спиридон обменялись между собой парой многозначительных взглядов, как будто беззвучно передавая друг другу закодированный сигнал.
- Значит так, - начал излагать Спиридон, кривя хитрую физиономию, - приходим в общежитие питерского университета, говорим, что мы студенты из Ульяновска. Точнее, ты говоришь, а мы киваем.
- Почему это, я говорю?
- Потому, что тебе поверят. Говор у тебя такой.
- Какой?
- Особенный, - с ухмылкой проговорил Спиридон.
В ходе своего путешествии вверх по Волге Ленин пересек несколько границ среднерусских говоров, улавливая перемену в отношении населения к гласным. Нижегородцы с излишним пиитетом относились к «о», жители столиц чрезмерно жаловали «а», впрочем, северяне были чуть а-нейтральнее. На речь казанцев оказывал влияние татарский язык, и потому они не любили «Ц» и «Ч». Ульяновцы никаких особенно ценных для науки фонем не производили, говорил Ленин вполне ясно и правильно, так что слова Спиридона его слегка задели, но в целом Ленин сознавал, что парень говорит дело. Ленин и сам подмечал, что на фоне москвичей-питерцев, чуть ярче проявляются некоторые особенности его произношения. Мало того, что Ленин говорил не по-здешнему, так еще и выглядел слегка по-ульяновски. Ситуацию не исправляла ни затейливая прическа, ни провокационная футболка, ни изрисованные причудливыми узорами джинсы. С первого взгляда было понятно, что Ленин – парень с периферии, а Спиря с Глашей – откуда-то из центра. И дело тут не в том, что ребята из Подмосковья смотрелись как-то по-особенному или носили изысканную одежду, хотя у них на двоих было пять колечек, торчащих из разных частей тела, а Ленин на тот момент не обзавелся и одним-то рукотворным отверстием, опять же джинсы на них явно были не с блошиного рынка, но тоже далеко не «от кутюр», главное не это, главное заключалось в том, что несмотря на весь внешний эпатаж от Володи исходил дух «простого человека». Немного нервный, чуть бегающий взгляд, неуверенное подволакивание ноги, постоянное скребление мостовой носком кеда, сутулость, особенно явственно заметная во время ходьбы: конечно, на роль студента Ульяновского госуниверситета из их троицы он подходил лучше всего.
- А потом что говорить?
- Скажи, что мы приехали по программе обмена.
- Обмена чем?
- Обмена знаниями, студентами, да неважно, чем. Просто по программе обмена. А ещё, что мы к ним поступать приехали, а нас обокрали и мы теперь без паспортов и денег. Короче, наплети там что-то такое, слезоточивое.
- И что? Думаешь, нас пустят?
- Конечно пустят, если что, денег дадим.
Когда пришла пора объяснения с комендантом находившегося на Петроградской стороне общежития – толстой суровой дамой предпенсионного возраста – Ленин сыграл свою роль блестяще. Настолько блестяще, что его попутчики чуть не заплакали, а расчувствовшаяся Наталья Сергеевна, комендант со стажем, способная раскусить любого искателя халявы с третьего слова, предоставила нашей троице шикарную комнату с видом на Зимний Дворец, и это несмотря на почти полное заполнение общежития настоящими иногородними абитуриентами. Возможно, решающую роль этой истории с заселением сыграл вовсе не «младший» Ленин, весьма правдоподобно рассказывавший о том, как его «развели» жулики, которые якобы вытащили бумажник из рюкзака, а Ленин «старший», нагрудный, глядя на колыхающийся лик которого, Наталья Сергеевна, о чём-то сначала ненадолго задумалась, а потом без всяких расспросов протянула юноше ключ.
Как только они оказались в своей комнате, Глаша и Спиридон, не обращая никакого внимания на находящегося здесь же Ленина, полезли в стоящую у окна кровать, целуясь и неуклюже стаскивая друг с друга одежду. Ленин успел мельком оглядеть комнату, обнаружить, что кроватей в комнате две, чуть обрадоваться пейзажу за окном – сверкающей Неве и дивному чудо-дворцу за ней, но короткая прелюдия уже кончалась, рыжие приступили к активным действиям, и Ленин предпочёл за благо отправиться в коридор. Здесь он встретил Свету, точнее, он на неё налетел, как налетают корабли на рифы, как уставшие неловкие юноши налетают на девушек в узких коридорах питерских общежитий. И влюбился. А она закусила ушибленный палец и подумала: «вот урод», потом разглядела виньетку узора на его джинсах и слегка заинтересовалась, но не настолько, чтобы остановиться и прекратить движение по направлению к кухне.
Куда ему податься он не знал, а потому просто стоял у входа в общагу и ждал, когда его новые знакомые выйдут. Ждал и вспоминал, как она посасывала палец, эта красивая высокая девушка. Гадал, увидит ли её снова. Подумывал, не вернуться ли ему обратно, но тут появились чуть утомлённые, но полные планов Глаша и Спиридон и увели его за собой.
Боже, как ему понравился Петербург! Экскурсия, устроенная Глашей и Спирей, состояла из бесконечного бега по мостам, каналам и местам с красивыми видами. Ленин, уже повидавший Поволжье и Москву, не мог не признать, что Питер круче, куда круче. Ближе к ночи они, уставшие до полуобморока, с полными рюкзаками пива, вернулись, наконец, в общежитие.
На этот раз экскурсоводы уснули почти сразу, оставив у изголовья кровати свои недопитые бутылки, не сумев даже полностью стянуть с себя верхнюю одежду, уснули, красиво обнявшись, периодически потираясь во сне друг о друга, словно кошки. Ленин же, несмотря на всю свою усталость, не мог сомкнуть глаз. Он долго глядел на высокий белый потолок, лёжа на спине, потом, перевернувшись, в окно на подсвеченные стены Зимнего дворца. Понимая, что всё равно не сможет уснуть, отправился в коридор изучать окрестности. В коридоре было темно и пахло табачным дымом. Ленин прошёл мимо комнат спящих соседей, мимо туалета и душевой по направлению к источнику сигаретного запаха.
Она, та самая белокурая и высокая девушка, на которую он случайно обрушил всю мощь столетней дубовой двери сегодня днём, сидела на подоконнике в каких-то дурацких синих трениках и очень модной майке со стразами, сияла, подсвеченная белой питерской ночью и газовой горелкой, и качала ногой в такт музыке. На голове у девушки были наушники, тянувшиеся от лежащего рядом плейера, в руке дымилась сигарета, посыпающая пеплом пол.
- Привет, - сказал Ленин.
Девушка бесстрастно кивнула ему головой и протянула сигарету. Ленин быстрым шагом подошёл поближе и взял курительную палочку в руки, не понимая, что с ней делать дальше. Девушка уверенным щелчком выкинула окурок в приоткрытое окно, сняла наушники и достала сигарету для себя, а потом, чуть приступая на цыпочках, подошла к газовой плите, чтобы прикурить, наклонившись к синему огню. Ленин заворожённо наблюдал за её перемещениями, отметив про себя, что из наушников еле слышно играет «Песня про дурачка». Девушка глубоко затянулась и, всё так же на носочках вернулась в исходную позицию на подоконник. Ленин, смущенный её молчанием и близостью девичьих бёдер, понимал, что сейчас его выход, но стоял молча, в нерешительности мял сигарету, ожидая что девушка заговорит. Она тоже молчала, глядя куда-то сквозь него в темноту. Ленин после некоторых колебаний решил закурить. Сунул сигарету в рот, подошел к плите, наклонился к конфорке, щурясь от света и тепла, подтянул лицо к огню, вдохнул и тут же закашлялся от дыма и привкуса газа во рту, а ещё ему показалось, что он слегка опалил волосы. Он долго и с надрывом кашлял, а она весело и добродушно хохотала. Так они и познакомились.
Света, её звали Света, этим летом перешла на второй курс филологического факультета, родом была из какого-то Купцовска на Урале, где у неё остались родители, а в Питерском госуниверситете усиленно изучала романскую группу языков. Грациозную красоту её фигуры не могли испортить ни заношенные домашние штаны, ни претенциозно дорогая футболка. Волосы Света предпочитала собирать в хвост.
На следующий день Света устроила Ленину и его попутчикам «настоящую» экскурсию, которая состояла из посещения социально значимых, с точки зрения истинного питерского неформала, мест: Камчатка (путешествие по Цоевским местам продолжалось), дом на Софьи Перовской, где жил БГ, кафе «Money-Honey». Камчатка находилась совсем неподалёку, ребята дошли до неё за 10 минут неспешным шагом. Когда дошли, оказалось, что это обычный подвал в обычном дворе с разрисованными стенами, впрочем, стайки юных, не совсем трезвых почитателей Цоя создавали должную атмосферу сакральности. Ленину здесь не понравилось, во-первых Цоя он не особенно любил, предпочитая ему Зимина, а во-вторых двор производил мрачноватое впечатление. Дом Бориса Борисовича понравился Ленину гораздо больше, хотя здесь тоже была слегка обоссанная подворотня и юноши-девушки с похмельными взорами, но пришедших встречала широкая и светлая улица, а кирпичи в стене удивляли оттенком желтизны. Глаша и Спиридон, как оказалось, во всех этих местах русской рок-н-рольной славы бывали и потому активно болтали со Светой, Ленин же тащился позади них, уже явно влюблённый. Глаша взяла с собой фотоаппарат и ребята периодически делали снимки на фоне достопримечательностей: мост, какие-то колонны, вид на дворец, вид на площадь, еще мост, собор, просто симпотный дом. Оператором по большей части работал Ленин. В Money-Honey Ленин и Света наконец-то оказались рядом и болтали, в то время, как Глаша и Спиря в основном целовались. Оказалось, что Света тоже бывала в московском Бункере, терпеть не могла попсу и гопников, читала «Забриски Райдер»  (номер со статьёй про Дженис Джоплин обещала принести Ленину вечером в общагу). Через час, к большому сожалению Ленина, Света куда-то засобиралась и быстро удалилась, сразу после того, как в кармане у неё пискнула диковинная штучка с экраном, по которому бежали слова.
Штучка называлась пейджером – это ему пояснили рыжие, а в общежитие вечером Света не вернулась. Ленин раз двадцать проходил по коридору мимо её комнаты, отказался пойти вместе с Глашей и Спиридоном посмотреть на вечерний город, ждал. Полночи рисовал и пытался читать. На следующий день проснулся от выстрела пушки, понял, что уже полдень, что он наконец-то выспался, обнаружил, что в комнате он один. Подмосковные влюблённые, по всей видимости, не дождавшись пробуждения своего ульяновского товарища, собрались на прогулку без него. Ленин направился чистить зубы, по пути сдерживая себя от желания постучаться в дверь к Свете. Кто он, вообще, такой, чтобы лезть со своими неясными даже для него самого намерениями к ней, крутой девчонке с плейером и пейджером? О чём он думал? С чего вдруг взял, что посиделка в кафе, что-то да значит? И вообще, зачем он сюда приехал? Кого он ищет в этом городе? Надо взять себя в руки и пройти намеченным путём. Ленин прополоскал рот, несколько раз плеснул водой в лицо и отправился обратно в комнату. Надо сегодня же всё разузнать относительно предстоящего визита Зимина в Петербург! Ленин вытащил из рюкзака «вторую», Матильдову футболку, пятернёй уложил волосы и уже собирался было выйти, когда вдруг услышал скрип открываемой двери.
- Ленин, пошли по крышам гулять!
В этот раз в него врезалась она, светящаяся и простоволосая. Что-то явно переменилось во всём её облике со времени их вчерашней встречи, это Ленин успел понять, но не обдумать, потому, что на обдумывание не было времени, Света крепко схватила его за руку и без спроса, словно хищница, поймавшая испуганную птицу, потащила за собой.
- Это как, по крышам? – вякнул он вначале, по потом замолчал, удивлённый, если не сказать, потрясённый её появлением.
Они покинули Петроградскую сторону, снова прошлись по мостам и углубились куда-то вправо, в сторону старинных домов, «хрущёвок» 19 века, где, наверное, жили Достоевский и какой-нибудь…, чёрт, кто же тут жил? Ленин усиленно напрягал память, надеясь выковырнуть из неё какую-нибудь фамилию, но в голову лезли только Владимир Ильич и почему-то Маяковский, в итоге Ленин решил спросить у девушки про то, кто тут местный, но долго тянул, не в силах подобрать слов из-за того, что она всё ещё держала его за руку.
- Послушай, Света, - всё же начал он.
- Подожди, скоро придём, - резко оборвала его девушка.
Блуждание по серым переулкам действительно вскоре закончилось около неприметного подъезда, в глухую темноту и прохладу которого Света втянула Ленина. Они сели в лифт с открывающейся «на себя» дверью и металлической «сеточкой», такие он раньше видел только в фильмах, поднялись на самый верхний этаж, а дальше случилось самое интересное. Света провела его через кирпично-металлические завалы к ступенькам, поднявшись по которым они выбрались, очевидно, на чердак – большое, порядком загаженное помещение с множеством окон. Света явно здесь не раз бывала, опытным взглядом она определила окно, которое следовало открыть, придвинула стоявшую неподалёку «амбарную» лестницу, поднялась по ней и после нескольких манипуляций с щеколдой распахнула окно настежь.
- Пошли, - просто и ясно скомандовала девушка.
Ленин шагнул наружу и оказался на небесах. Совсем неподалёку светился золотом купол Исаакиевского собора, солнце отражалось в реке, врастал в небо шпиль Петропавловской крепости – весь город был, как на ладони. Задохнувшийся от высоты и красоты Ленин некоторое время ошалело смотрел по сторонам, потом осторожно прошёлся по чуть скошенной крыше. Осмелев, пробежался, несколько раз подпрыгнул и даже издал крик в стиле Тарзана под внимательным, улыбающимся взглядом своей петербуржской патронессы, которая стояла, обхватив руками кирпичную кладку вентиляционной трубы. Осторожно ступая, они перебрались с одной, крытой железом крыши, на другую, чуть более покатую, с красивыми, в древнеримском стиле, постояли, держась за парапеты с облупившейся штукатуркой, с опаской глядя вниз на ползущие машины, и снова двинулись вперед. Посреди третьей крыши молодые люди обнаружили плоскую балку, на которой было удобно сидеть, несмотря на то, что она весьма разогрелась под лучами дневного солнца.
- Ленин, скажи мне, как на духу: я красивая?
Вопрос застал Ленина врасплох, так что ответил он неважно.
- Ты очень красивая.
Надо было, конечно, подумать сначала, а потом уже говорить, может быть тогда выдал бы что-то позатейливее, ввернул бы пару романтических фраз: про её большие синие глаза, тонкие руки и золотые волосы, но не сообразил, брякнул первое, что пришло на ум и получил в ответ очередной добродушный хохоток.   
Ленин ясно ощущал беспокойство Светы, её тревогу. Она здесь не из-за него. Сегодняшние внезапные бессловесные метания по улицам и крышам – это её попытка убежать от чего-то, спрятанного глубоко внутри, потому и молчит она всё время, а у него ни слов для неё нет, ни умения утешить.
Какое-то время молодые люди сидели, разглядывая красоты северной столицы. Ленину постепенно передалось Светино состояние, так что поначалу радостно возбуждённый от присутствия девушки и необычности обстановки, после нескольких минут он тоже стал слегка депрессировать. Словно почувствовав свою вину за то, что нечаянно нагнала на юношу тоску, Света придвинулась к нему поближе и легонько скользнула пальцами по его голове, задержавшись на мгновение на его ухе. Он вздрогнул и весь покрылся гусиной кожей, не от этого прикосновения, не то потому что облако в этот миг наконец-то укрыло молодых людей от нещадно палящего солнца.
- Хочешь, я тебе его проколю, - тихонько, почти шёпотом предложила она, держа мальчика своими цепкими длинными пальцами за мочку уха.
Ленин сглотнул и угукнул. Он, конечно, видел, что среди Своих много молодых людей с серьгами, но сам на подобное никак не мог решиться. Впрочем, в этот момент он согласился бы на любое её предложение.
Ухо она проколола ему собственноручно через час в общаге (причём дело было в её комнате!) после долгого священнодействия с иголкой, которую Света то обжигала пламенем зажигалки, то протирала водкой, при этом девушка как будто бормотала что-то колдовское, хотя  это Ленину, наверное, всё же показалось. Свежий прокол Света заполнила красной ниточкой, которую запретила трогать в течение недели. Ленин, несмотря на боль в ухе, не сводил со Светы восторженных глаз, которые приходилось, правда, косить в сторону – во время операции девушка располагалась сбоку.
- Хочешь, я тебе джинсы разрисую?
А что ещё он мог ей предложить?
Она без колебаний удобно расположила свои очаровательно стройные ноги на его коленях и предложила использовать все имеющиеся разноцветные ручки. Джинсы Света носила дорогие, хоть и подранные на коленях. Рука Ленина вознеслась и дрогнула, почувствовав заморский шик ткани.
- Давай-давай, не жалей, - подбодрила Света художника, - сделай что-нибудь такое ЛПП-шное: серп, молот, бюст Рокотова, что ты там еще обычно рисуешь? листья ганджубаса, тёлку с сиськами, ACDC, всё рисуй, пусть места свободного не останется.
Полчаса Ленин был настолько увлечён действом, что не сразу понял, что она плачет. Просто колени вдруг стали слегка подрагивать, мешая ему сосредоточиться,  а потому линии пошли в неверном направлении, узоры завились не туда, он поднял на неё глаза. И обнял.
Но она недолго плакала. Света – крутая девчонка, не нуждавшаяся в утешении. Затем она опять куда-то убежала в так до конца и не разрисованных джинсах, впрочем, даже арт-полуфабрикат на её стройных ножках смотрелся отлично.
Последующие три дня, проведённых Лениным в Питере, были окрашены как в радостные, так и в грустные тона. С одной стороны, Света, Глаша и Спиридон познакомили его со своими многочисленными друзьями, так что беззаботные перемещения в кругу Своих, столь милые сердцу Ленина ещё по Нижнему и Казани, продолжились. С другой стороны, его здесь наконец-то (после покушения в Москве и вранья вахтерше) обокрали.
Говоря о Ленине Петербургского периода нельзя не обратить внимание на взросление нашего героя. Конечно, он по-прежнему оставался юношей, стоящим на пороге своего восемнадцатилетия, со всеми свойственными данному возрасту эмоциональными болячками, но питерский Ленин – это уже не Ленин Ульяновский. Взгляд у него стал совсем другим. А еще он стал говорить. Нет, конечно, немым он никогда не был, просто после смерти матери весёлый и радостный мальчуган превратился по большей части в молчаливого созерцателя. Нелюдимый отец тоже добавил свои пять копеек в формирование личности, в общем, в старших классах школы мало кому удавалось вытянуть из Ленина хотя бы пару внятных фраз. Учителям на уроках он отвечал односложно, не удаляясь от текста учебников. С одноклассниками вообще почти не разговаривал, если, конечно, не брать в расчёт Колю Мнимова и Аньку. Да и о чём он мог рассказать, нигде не бывавший и ничего не видевший, кроме телевизора и библиотеки в своём глухом углу? По истечении двух недель путешествия по стране Ленину уже было, чем поделиться. Речь его причудливо сочетала цитаты из Зимина с вульгаризмами и философской заумью, вычитанной из томика полного собрания сочинений ВИЛ. Слушателей это интриговало. Ленин притягивал взоры и очаровывал слух, ему всегда наливали первым, его мнение всех интересовало.
Ленин понемногу стал получать удовольствие от той жизни, которую вёл. Постоянные перемещения в пространстве, общение с интересными людьми, которые, в свою очередь, находили Ленина интересным (что поначалу его удивляло, а потом воспринималось как нечто, само собой разумеющееся) не могли сравниться со скучной обывальщиной родного Ульяновска.
Столь прекрасное времяпрепровождение не могло не закончиться плохо. Он сам точно не понял, когда же его обчистили, грешил то на одну мутноватую компанию, в которую его привела Света  (они ему сразу не понравились, потому что непозволительно грубо отзывались об Яне Кертисе), то на парочку в тёмных очках, пристроившуюся в летнем кафе неподалёку от напрасно повешенного им на спинку стула рюкзака.
Потерю кошелька и паспорта обнаружил уже в общежитии. Книга, рисунки и читательский билет, впрочем, были на месте. Друзья принялись наперебой его утешать, обещая помочь всем, чем только возможно. «Не переживай, Ленин, с божьей помощью решим твой вопрос», - напутственно сказал Спиридон, похлопывая Володю по плечу. Помощь действительно не замедлила прийти. Спиридон протянул свою бывалую, чуть подранную и великоватую, но необычайно нужную Ленину куртку-ветровку, Глаша расщедрилась на ксивник, быстро распухший от мелочи,  купюр, презервативов и фенечек, которые тащили сердобольные обитатели общаги, как только распространился слух о горестном событии из жизни ульяновского путешественника. Комната, в которой обитали Ленин с ребятами, наполнилась посетителями, пивом, гитарой и хохотом. Ксивник стоял посередине, словно шляпа аскающих уличных певцов. Под конец вечеринки Света положила на верхушку айсберга пожертвований свой плейер. 

Томление плоти
Ночами, уставший от дневных перебежек и бесконечных «тус» с новыми друзьями, Ленин подолгу лежал без сна. Разноцветные тени бежали по потолку, шум любовной возни доносился с соседней кровати. Ленин не спал. Он ворочался, стараясь не смотреть в сторону Спири и Глаши. Сонный, но недремлющий, часами он лежал так, пока наконец не проваливался в долгожданное ментальное небытиё.
 Мудрый Анатолий Петрович полагал, что в юноше происходит томление духа. Томление действительно имело место, только не духа, а плоти, остро чувствовавшей нехватку кого-то ещё. За время своего перемещения по стране Ленин пережил несколько метаморфоз, одна из них заключалась в том, что юноша, ранее весьма робкий в общении с женским полом, мало по малу превращался, если не в секс-символ, то в очевидный объект интереса со стороны девиц, разумеется, определенного толка: Ленин явно будоражил воображение юных неформалок. Стоило мальчику в красной футболке появиться в компании длинноволосых Своих с гитарой, как его тут же окружали худосочные плоскогрудые девочки с мечтательными лицами, нежно трогающие его за не всегда мытые космы. Он всё чаще ловил на себе заинтересованные взгляды и постепенно стал воспринимать их как должное. Проблема в том, что опыта общения с девчонками у Ленина почти никакого не было, как вести себя с ними, он совершенно не знал.
Ночами, теплыми белыми северными летними ночами, его мучили эротические призраки, являлись к нему в тревожном полусне юные прекрасные девы: Анька из Ульяновска, Матильда из Нижнего Новгорода, а теперь ещё и Света из Питера. Короче говоря, Ленину срочно требовалось потерять девственность.

Разговор с тётей Олей
- Алло.
- Тётя Оля, здравствуйте.
- Володенька, привет! Как ты там? Мы с отцом твоим…
- Я в Питере.
- Мы знаем, нам Анатолий Петрович звонил.
- Правда?
- Володя, у тебя всё в порядке? Я когда тебе говорила, что неплохо бы мир посмотреть…
- Тетя Оля, у меня всё нормально, так отцу и отцу передайте.
- Ленин, ты на меня не обижайся на меня, но всё же надо знать меру, ты уже и так…
- Я же говорю, всё у меня хорошо, мир смотрю, с людьми общаюсь.
- Кстати, Володя, ты по поводу армии не беспокойся, у меня есть один очень хороший знакомый, он с кем надо…
- Я и не беспокоюсь.
- И по поводу университета тоже можем...
- Тётя Оля, ну какого университета!
- Если не хочешь в университет, мы с Ильюшей тебе и так работу найдём, ты главное возвращайся. Да, забыла спросить, как там сейчас в Петербурге, красиво?
- В Петербурге всегда красиво.
- Ленин, я не собираюсь тебе мораль читать, но пойми, тебе всего семнадцать…
- Скоро уже восемнадцать будет.
- … ты там один…
- Я в компании достойных людей.
- … просто мне не совсем понятно, что ты там делаешь.
- Я ищу тут кое-кого.
- Кого?
- Одного великого поэта.
- Поэта… Ну и как, нашёл?
- Нет, он всё время от меня уходит, но я уверен, что найду его чуть позже, в другом месте.
- В каком ещё месте?
- Я в Купцовск поеду на фестиваль.
- Куда?
- Ладно, мне пора. Посмотрите там за моим попугаем и ещё Аньке привет передайте. И отцу. И Анатолию Петровичу, если позвонит.

Из СПБ в Купцовск
Информация была не совсем точная, а точной информации о Зимине ему никто не разу не давал, так что эта вполне могла сойти за правду, тем более, что исходила она от Светы. На следующий день после кражи и последовавшей за ней весьма удачной посиделки, сопряжённой со сбором средств в фонд помощи одинокому путешественнику, девушка спешно засобиралась домой к родителям в Купцовск. Незадолго до отъезда она, зная о его поисках, сообщила Ленину, что неподалёку от её родного города скоро состоится рок-фестиваль, на котором, по слухам, ожидается присутствие Ленинского кумира.
- А ты там ожидаешься? – спросил юноша.
Перед тем, как быстро на прощание поцеловать его и убежать в стоящее у подъезда общежития такси, она сказала ему адрес, точнее, не адрес даже, а название дома. «Если потеряешься в Купцовске, то ищи Андрюху и Таньку в «Доме Грузчиков», это недалеко от университета, там все этот дом знают».
Ни улицы, ни номера квартиры. Жалкие крохи информации, но всё же лучше, чем ничего.
Из всех документов после кражи у него остался только читательский билет, да и тот  просроченный. С учётом «божьей помощи» денег на билет на поезд до Купцовска хватало, но привыкший к экономии Ленин, решил добираться «на собаках». География по-прежнему оставалась для него тёмной наукой. Купцовск, как раньше Москва и Питер, тоже был «где-то за Казанью», но располагался, видимо, в противоположной от столиц стороне. Новые питерские знакомые наперебой советовали ему разные экзотические маршруты, в большинстве которых фигурировало Бологое, о существовании которого Ленин раньше слышал только из стихотворения Чуковского да из песенки группы «Весёлые ребята» и полагал, что, скорее всего, город этот вымышленный. Оказалось, что Бологое – это не плод фантазии поэтов, а вполне реальная точка на карте, до которой можно добраться на электричке.
Решение о том, чтобы ехать в загадочный уральский город, Володя принял сразу же после слов Светы о том, что Зимин, возможно, ожидается в Купцовске, однако всё же задержался в Петербурге ещё на пару дней. Предоставил себе два выходных дня на то, чтобы напоследок вдоволь надышаться питерским воздухом. Ленин бродил по городу, созерцая памятники архитектуры, постоянно натыкаясь на следы Октябрьской революции: то броневик, то Аврора, а однажды целый Смольный внезапно встал у него на пути. Путешествовать Ленин предпочитал в одиночестве, хотя Глаша и Спиридон по-прежнему предлагали себя в качестве спутников. Ленин определённо влюбился в этот северный город, ему нравились здешние люди, замысловатые узоры улиц, уютный гранит набережных. Однако после отъезда Светы Питер стал Ленину казаться другим. Её здесь нет – говорили Ленину соборы и мосты. Она едет в Купцовск, так чего ты ждешь? – интересовались площади и монументы.
Не было в Петербурге и Зимина. Никаких концертов он здесь не давал и давать в ближайшее время не собирался, Ленин достаточно быстро это выяснил. А ведь именно встречу с главным сибирским панком Володя обозначил для себя целью путешествия. Итак, музыкант, чьи песни непрерывно звучали у Ленина в ушах, теперь ещё и посредством плейера, и девушка его мечты, недостижимая красавица Света, этот плейер ему презентовавшая, два этих человека, ставшие столь важными в его жизни, скоро, через несколько дней, должны были материализоваться в одной точке пространства.
Два дня отпуска быстро истекли.
Где там это ваше Бологое?

Вторая встреча
- Ваши билетики, товагищи.
Ленин понял, что уснул, и потому пропустил появление кондуктора. Если бы не сон, то встречи с этим странным типом с огненно-рыжей бородой, огромными черными очками, носящим совершенно дурацкую синюю бейсболку, удалось бы избежать. Обычно при первом появлении грозы безбилетников на пороге вагона Ленин применял нехитрый прием: беги в противоположном кондуктору направлении, жди остановки в тамбуре, выпрыгивай, снова беги, заходя кондуктору как можно дальше за спину, перед самым закрытием дверей прыгай в ранее досмотренный кондуктором вагон. Тактика эта, простая, но эффективная, давно известная профессиональным «погонщикам собак», давала сбой только в двух случаях: если ненавистные кондуктора заходили сразу с двух сторон, как союзнические армии, сжимая кольцо вокруг противника, либо если кондуктор проявлял достаточную сноровку и успевал догнать «зайца». Сейчас же все обстоятельства вроде бы были на стороне Ленина: «конда» была одна, к тому же представляла собой уморительного дяденьку лет пятидесяти, вряд ли резво бегающего. Но вот проспал, сам виноват!
- Ваш билетик, товагищ, - даже как-то ласково повторил кондуктор, стянул бейсболку и оттер запотевшую лысину.
- Нету у меня билетика, - грустно вздохнул Ленин, а потом с тоской в голосе спросил, - вы меня высаживать будете?
- Всенепгеменнейше буду, батенька, - подтвердил бородач.
- А может, пожалеете? А то я уже третьи сутки еду, все никак до Купцовска не доберусь. К тому же у меня ноги больные. И мама умерла. А отец ей после смерти изменяет.
Сидевшие поблизости бабушки жалостливо сжались. Однако на кондуктора ни помятый внешний вид, ни плаксивое выражение лица молодого человека, не возымели  должного эффекта. Скорее, наоборот.
-   Хгенотень эту, милейший, кому другому можете гассказать, но не мне. Знали бы вы, чегез какие тегнии мне самому и моим товагищам пгишлось пгойти, не заикались бы о своих пгоблемах. Ко всему пгочему, мне надо выполнить план по зайцам, котогый утвегждён начальством на соответствующем уговне. Начальство у меня, конечно, сплошь одни, с позволения сказать, мудозвоны, - кондуктор легким, но уверенным жестом, приподнял усталого и потому почти не сопротивлявшегося Ленина, - Знали бы вы какую тагифную сетку эти господа утвегдили для габочих. Но план есть план, а начальство есть начальство. На выход, голубчик, на выход.
 В тамбуре Ленин почувствовал себя не таким сонным, наверное, потому что из дверных щелей чуть поддувал свежий воздух, и, прижавшись головой к стеклу двери, новым, чуть более бодрым взглядом посмотрел на странного кондуктора. Тот, забавно картавя, рассказывал про выявленные им проблемы, связанные с  управлением железными дорогами, про состояние полотна, про нехватку подвижного состава, про податливость профсоюзов… Перечислив болевые точки ЖД Поволжья, кондуктор достал из сумки газету и во второй части своей речи, посвящённой тому, как следует преодолевать обозначенные трудности, несколько раз ткнул пальцем в текст, в нескольких местах подчеркнутый карандашом, обсыпал Володю ворохом цифр, окружил его магическими пассами нарисованных руками в воздухе диаграмм.
- Что скажете, молодой человек? – обратился, наконец, рыжий оратор к своему юному безбилетному собеседнику, заложив правую руку со скомканной газетой за спину, а левой, в которой он держал теперь бейсболку, пытаясь зацепиться за край полосатой светоотражающей жилетки.
Глядя в до боли знакомый прищур улыбающихся глаз, Ленин старался понять, откуда он знает этого человека, а в том, что он его знает, Володя нисколько не сомневался. Ощущение движения поезда в тамбуре передаётся сильнее, чем на сидении в вагоне. В тамбуре как будто сильнее качает, и вот эта-то качка мешала Ленину сосредоточиться. «Где же, где же? Когда? Где же, где же? Когда?» - в такт стуку колес шумели в его голове вопросы.
Между первой и второй встречей двух наших героев прошло около месяца. На вокзале в Ульяновске длинноволосый, сомневающийся в себе парень, общался с мужчиной, прикинутым «новым русским», сейчас, в электричке недалеко от Купцовская загорелый парень с панковским гребнем и серьгой в ухе разговаривал с закованным в униформу сотрудником Российских Железных Дорог.
- Что тут скажешь? – задумчиво протянул Ленин-младший в ответ на вопросительный взгляд Ленина-старшего, - бардак царит в вашей организации.
- Как вы сказали? Багдак цагит? Ха-ха-ха! Чудесно! Просто чудесно!
Кондуктор заливался смехом столь заразительно, что Ленин невольно и сам растянулся в улыбке. Оба, и мальчик, и кондуктор явно испытывали друг к другу симпатию, несмотря на то, что один должен был в ближайшее время высадить другого на станции, у которой и названия-то не было, просто какой-то там километр. Ленин-младший услышал объявление по громкой связи и только начал было размышлять над тем, где же находится тот самый нулевой километр, от которого берут начало все остальные километры, как поезд вдруг стал резко тормозить.
Пытаясь удержаться на ногах, Володя инстинктивно схватился за кондуктора и ненарочно притянул его к себе. Поезд заскрипел тормозами, вздрогнул, выдохнул и остановился. За секунду до остановки парочка Лениных, повинуясь законам физики, сначала качнулась по ходу движения, потом отскочила назад, словно отброшенная пружиной. В тот краткий миг, когда он был плотно зажат между своим старшим товарищем и стеной тамбура, Ленин-младший увидел нечто вроде вспышки, на миг озарившей маленькое пространство, в котором находились наши герои. Это чем-то напоминало кадры кинохроники, на которых изображались первые секунды после ядерного взрыва, Володя часто видел такое по телевизору в детстве в программах, посвященных борьбе за мир. Сначала тамбур воссиял ярчайшим светом, причём эпицентр взрыва, распространившего свет, находился, как показалось Ленину-младшему, прямо перед его глазами, так что даже больно было смотреть, потом свет, словно жидкость или, скорее, эфир, распространился по тамбуру и заполнил его весь, после этого тамбур потемнел, стало так темно, что Володя не мог разглядеть навалившегося на него кондуктора. Мгновение между первым толчком  и полной остановкой вагона удивительно растянулось, пространство и время стали осязаемо мягкими. Потом, когда тьма постепенно рассеялась, а мир вернулся к своим обычным параметрам, первое, что увидел Ленин-младший была улыбка, затем – прищур озорных глаз. Двери вагона распахнулись, запахло шпалами, в полуметре от ступеней виднелась насыпь, заросшая местами колючей травой.
- На выход, товагищ безбилетник, - произнесла до боли родная улыбка с прищуром озорных глаз.
Громкоговоритель повторил название километра и предупредил, что двери закрываются. Остановка была короткой, а станция безымянной. Володя набрал побольше воздуха в легкие и прыгнул со ступенек вниз.
- Удачи вам, молодой человек, - крикнул на прощание Володе кондуктор за мгновение до того, как двери вагона со скрежетом сомкнулись.

Ленинская Искра
Будучи человеком одаренным, рано почувствовавшим свой талант убеждать, Владимир Ильич  вполне мог стать успешным предпринимателем или адвокатом, однако не срослось, и он стал тем, кем стал. Может быть, виной тут смерть брата или повальное увлечение молодых образованных дворян поколения конца 19 века  социалистическими идеями? Вряд ли. С братом они не были особенно близки, а кружки, изучавшие сочинения Маркса, были для интеллектуалов 1890-х годов примерно тем же, чем стали различные неформальные объединения для молодёжи 1990-х, - клубом общения для не таких, как все. 
Нет, батенька, тут другое. Судьбу молодого присяжного поверенного, выпускника Казанского университета, судьбу Российской империи, а в определенном смысле, и всего мира, изменила одна случайная встреча.
Произошло это ещё во время его первого путешествия в Европу, в Австрии, когда Ленин, тогда еще, впрочем, Ульянов, молодой и немного стесняющийся своего акцента человек спросил прохожего, как пройти к железнодорожной станции. Провинциальный поволжский немецкий из уст Владимира Ильича резал слух его собеседнику, впрочем, ответный «натуральный» немецкий также немного пугал вопрошавшего. Не поняв с первого раза ничего, Ленин переспросил и снова не понял. Переспросил ещё и потом долго пытался воспроизвести ответ, смакуя окончания. Прохожий, поначалу, как и все европейцы, куда-то торопившийся, остановился и без устали повторял снова и снова. Через пару минут они оба смеялись, хохотал австриец, уже никуда не спешивший, щурил глаза Ильич. Выяснилось, что первоначально австриец принял Ленина за поляка. «Знаете ли эти поляки такие грязнули, - (он их очень не любил), - а оказалось – русский! Правда, русский? Для русского, вы слишком хорошо говорите по-немецки, не то, что эти поляки, которые все сплошь, на самом-то деле, евреи. Чем, позвольте узнать, занимаетесь? Социал-демократией?! Это же прекрасно. То есть вы за права и свободы, за равенство всех перед законом, за честные выборы?» Владимир Ильич поначалу слушал своего собеседника вполуха, едва успевая отвечать короткими репликами, потом разговорился, даже разгорячился, принялся размахивать руками, как бы подбадривая себя. Австриец явно заинтересовался ответами Ленина, потому что много и дотошно переспрашивал, кивал головой, выражая сочувствие. «Всё свободное время проводите в библиотеках, говорите? Вы знаете, по моему мнению, такому замечательному человеку, как вы, необходимо уехать в Лондон, там есть одна чудесная библиотека».
И вдруг! Да именно тогда это впервые и случилось. Искра, как он потом назвал ее, вспыхнула ярко-желтым взрывом, настолько ярким, что на мгновение, показалось, будто яркий альпийский день с его нестерпимым солнцем погас. Время остановилось. Исчезли цвета и запахи. В сером плоском мире замерли в полете облака и птицы. Одну бесконечную миллисекунду ничего не существовало во всей вселенной, был только он, Ленин, и скрытая в нём энергия, готовая изменить весь мир. Мгновение спустя, окружающая действительность вновь пришла в движение, словно великий демиург запустил механизм перводвигателя. Медленно обретающие форму, цвет и звук птицы увеличивали скорость на фоне всё более голубеющих небес, оживало, наливалось розовостью лицо австрийца.
В этом снятом с паузы и постепенно набирающем обороты мире в исчезающей темноте из полуоткрытого ленинского рта словно маленькое светящееся облако стала расползаться субстанция, быстро наполняя окружающее пространство, сначала нарастая вокруг головы, а потом, по мере увеличения объема, плавно каплями разлетаясь во все стороны.
Основная часть облака, вызванного Искрой, была поглощена проходившими мимо случайными прохожими. Крупные капли они втягивали ноздрями, капли поменьше мелкими разноцветными шариками проникали в другие неприкрытые части тел, в основном растворяясь в коже лица. Владимир Ильич ясно видел преображение людей после контакта с Искрой, рост их эмпатии, явную готовность идти на контакт. Прохожие останавливались, чтобы послушать разговор австрийца с Лениным, улыбались Владимиру Ильичу, кивали в ответ на его реплики. Через пару минут, когда мир снова обрёл свои привычные краски, скорость и глубину, вокруг Ленина уже собралась небольшая толпа.
Неоднократно вспоминая тот день, точнее, тот самый момент Явления Искры, как бы пересматривая фотографию, на которой он, молодой, импозантный мужчина в рейнкоуте и с кепкой в руке, стоит в кромешной темноте, освещенный, словно вспышкой магния, только что полыхнувшей Искрой, напротив улыбающегося австрийца, несущего какую-то чушь про никому не нужную свободу, Ленин всегда удивлялся тому, что в тот момент он не испытал никаких особенных чувств. Потом подобные моменты повторялись неоднократно и превратились в конце жизни в рутину. Но тогда, в самый первый раз… Мог ведь испугаться, удивиться хотя бы? Нет, лишь выдохнул пару дежурных шуток про евреев, рассмешивших австрийца и собравшуюся «массу» до колик. Австриец ещё долго не хотел отпускать «русского социал-демократа», предлагал довести до вокзала, совал в руки какие-то записки с адресами знакомых в Зальцбурге.
Раскланявшись с «массой» и почти силой оторвав от себя австрийца, Ленин поспешил на вокзал и, сев в поезд, немедленно попробовал вызвать Явление Искры вновь. К большому огорчению Владимира Ильича, ему это не удалось. Много недель подряд после «случая в Альпах» Ленин пытался воссоздать собственное состояние, мизансцену,  разумно полагая, что здесь важна каждая деталь. Постепенно, шаг за шагом Владимир Ильич подобрал все ингредиенты, необходимые для получения Искры: глубокие психоэмоциональные переживания личного характера, особый прищур глаз, поза просителя, протягивающего кепку в ожидании подаяния. Но всё равно, чего-то не хватало. Может быть, дело в немецком языке, а точнее – в произносимой фразе? Что он тогда говорил этому австрийцу? Что тот отвечал?
Прорыв произошёл внезапно. Он сам до конца не понял, как это получилось. Лишь ненадолго отвлёкся от чтения, помнится, пролистывал что-то из Гёте, взяв с полки томик для души, слегка устав от нудных поучений Гегеля, откинулся назад, улыбнулся седому служителю, потянулся, чтобы слегка размять кости и тут … читальный зал маленькой швейцарской публичной библиотеки неожиданно наполнился светом! Та же вспышка, та же остановка времени и опять – сплющенность пространства. И опять взгляды присутствовавших, немногих посетителей библиотеки, прикованы к нему, и опять улыбки, и опять он еле унёс от них ноги, забыв котелок у гардеробщика. Счастливый бежал он по квадратным чистым улицам и кричал, вызывая удивленные взгляды добропорядочных обывателей, и облако Искры неслось следом, обращая обывателей на короткий миг в социалистов.
Добившись через несколько недель упорных тренировок относительно удовлетворительного результата на практическом поприще, Ленин ушел в теоретическое поле. Что это? С чем ему пришлось столкнуться? Какова причина, цель и последствия обретения им Искры?
Как тут было не вспомнить маменьку с её боженькой? Маменька наверняка сочла бы Искру признаком божественной благодати, знаком избранности. Ленин, впрочем, всю жизнь был уверен в сугубо материалистическом происхождении своего дара. Поиски истинного, незамутнённого мистикой знания, породившего Искру, продлились до самой смерти и, хотя Ленин стал к сорока годам ходячей энциклопедией, ни к чему в итоге не привели. Он всё прочёл и всё знал, все великие мысли и изречения были им изучены и опровергнуты, но самого главного, того, ради чего и затевалась эта гонка за знаниями – понимания Искры – ему достичь не удалось. Владимир Ильич так и не смог выяснить причину и определить источник возникновения своего дара.
«Возможно, Искга - это наше Ульяновское, семейное, но тогда почему подобного явления не наблюдается у моих бгатьев и сестёг?» - рассуждал Ленин. Также неясным оставался механизм воздействия Искры на окружающих и продолжительность оного. Первоначально Ленину казалось, что Искра – это ниссякаемый источник, энергию из которого можно черпать бесконечно долго. Со временем же, когда после нескольких встреч, боёв на съездах РСДРП, в ходе которых Владимир Ильич потратил на собеседников изрядную порцию Искры, ему стало совершенно очевидно, что источник сей, в отличие от электрона, увы, исчерпаем. При активном её использовании «истончалась», а период воздействия её на собеседников сокращался. По окончании Сеанса – контакта Владимира Ильича с «объектом из масс» - наступало своеобразное похмелье, причём как у реципиента – любого собеседника Ленина, будь он хоть напомаженным усатым писателем, хоть вонючим работягой-докером, так и у донора – самого владельца Искры. Порой это были совершенно ужасные дни, полные беспробудной тоски и отчаяния, горькие дни, когда окружающая действительность рельефно выпирала сквозь розовые дали мечтаний, и сразу очевидной становилась и невозможность всемирной революции, и половая несовместимость с женой. В такие дни вместо библиотеки Ленин шёл обычно в ближайшую пивнуху и, сливаясь с пролетарской массой, горланил похабные песни на трёх языках. «Из Искгы возгогится пламя, из Искгы возгогится пламя!» - твердил Владимир Ильич, когда усталая Надежда Константиновна уводила его домой по тихим европейским улочкам после очередной посиделки.
В ходе Империалистической войны Искра нередко выручала его, обладание ею фактически спасло Ленина от депрессии. Именно в эти годы, когда, коротая время в библиотеке, он в очередной раз перечитывал и конспектировал труды Гегеля, Фейербаха и прочих великих умов, Ленин довёл владение Искрой до совершенства. Он мог вызвать её парой незаметных для окружающих пассов, мог увеличить или уменьшить силу её воздействия. Печалило его лишь одно: кроме нескольких десятков русских революционеров, которые на самом-то деле, почти все сплошь были евреями, отрабатывать своё искусство ему было не на ком. Европейцы казались ему стадом перекормленных овец, не стоило на них тратить время и Искру. Душа рвалась на Родину, туда, где бескрайние просторы и безграничные массы, но путь туда был закрыт линией фронта, и потому сидящий в библиотеке Ленин конспектировал великих, попутно одаривая их язвительными эпитетами, рисуя стрелки, громоздя таблицы.

Один лишь дедушка Ленин хороший был вождь, а все другие, остальные – такое дерьмо
Чувствую необходимость распрощаться со второстепенными. Хорошо бы распрощаться насовсем, а не только на страницах этой книги, но, боюсь, это не под силу последнему поколению советских пионеров. Вот ведь штука, мы же их почти не знали, сами их имена были под запретом, а те, точнее, то, одно-единственное, что под запретом не состояло, в приличных компаниях уже и не произносилось, а вот всё же успели заползти они к нам под кожу, растворились в нас своими лозунгами, несбывшимися мечтами, дурными книжками.
   
Гроб с телом Владимира Ильича установлен на высоком, похожем на трибуну, постаменте внутри временного, наспех сколоченного деревянного мавзолея, расположенного посреди Красной площади. Внутри мавзолея ударными темпами работает спецподразделением комсомольцев, слышатся звуки молотков, рубанков, пил и прочих инструментов. Рабочие провели во временный мавзолей временное же отопление и теперь вручную качают воду пожарными помпами и подогревают её, прогоняя меж наспех сваренных между собой печей-буржуек. Постоянное скрипение помпы и задорный матерок комсомольцев слегка раздражает вождей, несущих свою вахту у «гроба», но они терпят, куда деваться – Ленин, пролетариат. Мавзолей демонстрирует народу открытость Партии и Правительства, проще говоря, доказывает, что большевики не врут, утверждая что Ленин умер. Толпы простых граждан текут к гробу почившего вождя, а сверху на них взирают вожди еще живые, топоча застывшими ногами и периодически отдавая честь.
Союз Борьбы, руководивший «проводами» Ильича, в отличие от «масс», конечно, в курсе, что похороны липовые и устроены только для успокоения народного сознания. Членов Союза, сконцентрированных на трибуне, волнует прежде всего сохранение тела Владимира Ильича, разумеется не в виде мумии, а в полноценном, первозданном виде. Суровая зима и затянувшиеся похороны с их непрекращающимся людским потоком создают дополнительные проблемы. От холода вождя спасает шерстяной костюм и отопление, а вот как его уберечь от жаждущих с ним проститься?
«Показы» Ленина дозируют, устраивая профилактические паузы, во время которых к Владимиру Ильичу бросается Яблоков, дабы осуществить необходимые медицинские и эстетические манипуляции. Ради сохранения Самой Главной Тайны во время работы врачей над гробом предварительно натягивается тент. У подножия постамента с гробом стоят люди с ружьями, охранники, и тихонько шушукаются, каждый раз глядя как над телом опускается полотно, под которым происходит странное копошение. Люди с ружьями строят догадки о том, что же эти «гады с родимым-то делают».
На четвертый день «похорон» все, и вожди на трибуне, и ударные комсомольцы, и врачи валятся с ног, члены Союза Борьбы понимают, что так долго продолжаться не может: нужно или перенести Ленина в специальное помещение, или прекратить доступ к телу. Совещание по этому поводу экстренно созывается и проводится прямо на трибуне. Члены и кандидаты в члены Политбюро, повязанные клятвой о неразглашении Самой Главной Тайны, все, за исключением Сталина, который ожидается с минуты на минуту, обмениваются мнениями.
Внезапно монотонный бубнёж товарищей большевиков и фоновая музыка, издаваемая инструментами строителей, прерывается писклявым, срывающимся на фальцет, криком. Душераздирающий звук на мгновение заставляет руководителей прекратить болтовню, а рабочих - труд, все присутствующие с любопытством созерцают, как отшвыривая от себя протестующих охранников, к телу Владимира Ильича прорывается Троцкий.
С легкостью преодолев несколько ступеней постамента, Лев Давидович, не обращая внимания на врача, почти уже завершившего необходимую работу, взбирается на возвышение и, отбросив в сторону тент, припадает к телу Владимира Ильича. Смущенный Яблоков спускается вниз и стреляет папиросы у охранников, почтительно повернувшись спиной к вождям – живому и «мёртвому». Вождь живой щедро поливает вождя «мёртвого» слезами. Легендарное троцкое пенсне во время лобзаний слетает с лица своего обладателя и висит на шнурке, натянутом как струна, грозя стрельнуть, словно рогатка.
- Ильич, милый мой Ильич… А после смерти ты еще красивей стал…
Троцкий вспоминает, как когда-то они уже лежали вот так вместе на одной кровати, глядя друг другу в глаза и потираясь друг о друга своими клиновидными бородками. Это было в ту самую, далекую и прекрасную ночь Революции. Тогда он тоже шептал что-то на ухо Ильичу, какие-то декадентские глупости, какой-то мелкобуржуазный вздор, про то, что мода на легкую небритость на подбородке пошла от Чехова и все они: и Троцкий, и Луначарский, и Каменев, и сам Ильич, в жалких своих попытках следовать моде и подражать отнюдь не пролетарскому писателю зашли слишком далеко, что надо им всем, представителям рабочей партии, вместо бородок отрастить усы, как у Максима Горького, этого светоча народной прозы, вот Сталин, хоть и дурак набитый, но в этом вопросе пошёл верным путём, да и сам Лев Давидович помимо эспаньолки обзавёлся аккуратными усиками, а Владимир Ильич только улыбался тихонечко и бормотал: «Как хогошо! Как хогошо-то, Лев Давыдыч! Пгошу тебя не погти момент пустой болтовнёй. Сгавнил тоже великого Чехова с этим пустозвоном Гогьким».
Докуривший Яблоков уходит в подсобное помещения, полагая, что прощание вождей затянется. Сверху, с трибуны на Ленина с Троцким смотрят Крупская, Каменев, Зиновьев и Бухарин, снизу  – пара охранников, тревожные люди с ружьями. Непорядок ситуации волнует их всё больше. Бороды почесываются всё чаще, штыки кромсают воздух всё гуще.
- Может, толканем его? – предлагает первый человек с ружьём.
- Вот ты и толкани. Или побоисси? - усмехнется второй человек с ружьём.
- Авось не потужу.
- Тады давай.
- А ты мне не командуй, тоже командарм нашёлси!
- А то чево?
- А тово! Характерами можем не сойтись!
- С им? – показывает пальцем в сторону Троцкого.
- С тобою!
- Ладно, потарахтели и хватит.
Солдаты молчат, обиженно не глядя друг на друга, сожалея о собственной нерешительности.
- Может, этого-того, прогоним его всё ж? – неуверенно предлагает первый человек с ружьем, - скажем: товарищ Троцкий, а какого черта ты тут огинаешься?
- Дык, куды ж! Он ведь, сам знаешь, могёт так статься, что теперича заместо Ево будет, - понизив голос протянул второй человек с ружьем, кивнув в сторону Ильича, –  самым главным. Вождём вождей.
- Давай хоть кликнем, а?
- Попробуй…
- Лев Давыдыч? – неуверенно зовёт первый.
- Ты чево так тихо-то? – ухмыляется второй, - Во как надоть: товарищ Троцкий!
 Над краем гроба появляется зарёванное лицо вождя. Второй человек с ружьем удовлетворенно пихает в бок первого, дескать: видал, как надо?
- Нельзя тут, товарищ Троцкий. Не велено.
- Кем не велено?
- Товарищем Сталиным.
Троцкий энергичным движением отодвигает от себя тело Ленина, отчего оно слегка громыхает о стенку гроба, вызывая переполох среди стоящих на трибуне, затем, путаясь в полах всегдашней своей шинели, начинает выбираться из гроба, сначала пробует одолеть «бортик» по-пластунски на животе, потом переваливаясь через бок, а когда обе попытки заканчиваются неудачей, снова лезет обратно, вытаскивает наружу левую ногу, правую оставив внутри. Оседлав боковинку гроба, Троцкий застывает на минутку. Поза, при которой он привычно возвышается над людьми с ружьями, придаёт Льву Давидовичу уверенности, достаточной, чтобы не меняя положения, обратиться к задравшим вверх головы охранниками.
- Значит, говорите, не велено товарищем Сталиным?
- Так точно, товарищ  Троцкий! – хором отвечают люди с ружьями.
- Получается, что какой-то товарищ Сталин, конторская крыса, секретаришка, указывает мне, создателю Красной Армии, куда можно, а куда нельзя идти?
Охранники молчат, боясь ответить.
- Тот самый Сталин, который боялся носа высунуть из своей норы, в то время, как я штурмовал Зимний дворец, собирается запретить мне проститься с бывшим вождем мирового пролетариата?
Лев Давидович что-то хочет добавить еще, явно язвительного свойства, ввернуть пару крепких словечек в адрес своего политического оппонента, заодно показав человекам с ружьями, кто тут хозяин, но, не рассчитав угол наклона, позорно вываливается из гроба, чуть было не утащив за собой бесценное тело Владимира Ильича. Пенсне, до сих пор каким-то чудом державшееся на веревочке, при этом отлетает в сторону.
Троцкий, чертыхаясь, некоторое время ищет на полу пенсе, отряхивается и со слепу не совсем верной дорогой под сдержанный смешок Бухарина покидает сцену. В дверях Троцкий сталкивается со Сталиным, но, не обращая не него внимания или не видя вовсе, с гордо поднятой головой уходит. Люди с ружьями начинают хохотать во весь голос и наперебой рассказывают подошедшему Сталину о происшествии. Сталин с удовольствием слушает людей с ружьями и просит их пересказать эпизод с падением Троцкого ещё и ещё раз.
- Что, вот так вот и свалился? – ухмыляясь в усы, спрашивает Иосиф Вассарионович.
- Вот те хрест, товарищ Сталин, прямо так свалился! Грохоту было! А потом он еще пять минут ползал по полу, пенсе искал, бусурман.
- Нашёл?
- Нет! – радостно вращая веревочкой с привязанной к ней металлической оправой, отвечает первый солдат, - оно из гроба прямо ко мне в руки отлетело!
- Выходит, он ушёл без пенсне?
- Да, ещё и ругался по-своему, смешно так: «келе-шмеле-поц-шмоц-хере-штарк», со слепу налетал на всё! Недаром говорят: «Не кажи гоп, пока яйца на заборе!»

- Зря он так, - ворчит Каменев.
- Кто? Сталин? – уточняет Зиновьев.
- Да нет! Троцкий. Мог же приехать на похороны, а сам торчал неизвестно где.
- Так ведь это же не настоящие похороны! – заступается за товарища Зиновьев, - а он не член Союза, вот и не знает об истинном положении вещей. Может, просветим его?
Каменев в ответ задумчиво молчит. Зиновьев растерянно смотрит по сторонам, то на хмурого Каменева, то на ухмыляющегося Бухарина, который что-то строчит себе в блокнот. Щербатый, покрытый оспинами вождь и люди с ружьями смеются, наполняя Мавзолей радостью и весельем.

Ленин приезжает в Купцовск
На насыпи он был не один. В нескольких десятках метрах от Ленина стояли двое: молодой человек и девушка, тоже, очевидно, высаженные из электрички, но только из другого вагона. Под свист уходящего прочь поезда Ленин, не долго думая, направился прямиком к этой парочке, внешний вид которых безошибочно выдавал в них неформалов, направляющихся на фестиваль.
Девушку звали Лариса, юношу  - Пашка. Это он узнал уже потом, когда они шагали вдоль путей, болтая о том, о сём. Лариса - семнадцатилетняя крайне славянской внешности девушка со светлыми волосами и голубыми глазами, среднего роста и стрижкой «каре до плеч». Пашка – двадцатилетний, немного  сутулый, крепкий парень с пробивающимися белесыми усиками и лихо зачесаной набок челкой. Пока Ленин приближался к ним, Лариса изо всех сил пыталась обеими руками удержать разлетающиеся в разные стороны волосы. Они не слушались и продолжали порхать вокруг, подхваченные струей воздуха. Пашка просто стоял и ждал, вперив немного близорукий свой взгляд в незнакомца. Поскольку Ленин подошел к ним раньше, чем электричка удалилась, первой его фразы ребята не расслышали.
- Привет, товарищи!
Электричка прогудела и потащила свою кишку в сторону конечной станции.
Пашка улыбался, изучая панковский гребень и профиль Ильича на футболке, Лариса пыталась собрать волосы в хвост.
- Я говорю, здрасьте, товарищи!
- Привет-привет, товарищ, - протянул руку подошедшему Пашка.
- Тоже высадили?
- Да, уже третью собаку меняем, все никак не доберемся.
Разговор, который завязался между молодыми людьми, подтвердил взаимные догадки: все трое мечтали добраться до Купцовска, в окрестностях которого должен был вот-вот начаться рок-фестиваль. До искомой цели было не так уж и много –километров семь, и ребята тронулись в путь пешком по шпалам.   
Они сразу понравились друг другу. Так, случай и кондуктора, без тени сомнения вытолкнувшие молодых людей в придорожную пыль на безымянной «километровой» станции, связали три юные судьбы на ближайшие полгода.
Сначала ребята шли вдоль железнодорожной насыпи, потом свернули на автомобильную дорогу. В пути всё время болтали о величайших пустяках, перекрикивая шум поездов и автомобилей, - о музыке, книгах, журналах. Ленин, слегка ошалевший от переизбытка Искры, много болтал, вкратце излагал основные вехи Большого Патешествия, делился мечтой попасть на концерт Зимина. Пашка с  сомнением качал головой, дескать, Зимина они тут вряд ли увидят, тот давно уже нигде не выступал. Остановились, чтобы в ларьке у вокзала купить мороженого. С моста рассматривали расположенный в долине между горой и рекой лагерь. Ленину и его спутникам открылось грандиозное зрелище: долина, лежащая у подножия горы, полная маленьких, похожих на муравьев, людей. На крыше высотного здания, расположенного напротив горы, находилась сцена. Из огромных колонок неслись резкие обрывистые звуки, очевидно, шла настройка аппаратуры. На противоположной стороне от сцены к вершине горы тянулся ручеек зрителей – первые любители музыки уже начинали подтягиваться в ожидании зрелища.
Через десять минут Ленин, Пашка и Лариса уже оказались в лагере среди многочисленных Своих. Пашка с Ларисой тут же направились искать какого-то Слэша, который должен был привезти палатку, Ленин же просто тихонько плёлся за своими новыми друзьями, не торопясь шёл сквозь лагерь, мимо палаток и костров, восторженно вдыхая полной грудью дымный воздух лагеря. Свои окружали его со всех сторон. Что-то похожее было и раньше, на вписках и сейшенах в Казани, Нижнем и Питере, но тогда, несмотря на обилие Своих, они всё равно были островом, пусть и большим, но всё равно островом в океане Чужих. Здесь же Чужих не было совсем. Только длинноволосые мальчики и девочки в драных джинсах и черных футболках с портретами личностей, умерших от алкоголя, наркотиков и прочих проявлений неумеренного ведения рок-н-рольного образа жизни.
Слэш наконец-то нашелся, им оказался худой, высокий, белобрысый парень со светлой, словно у альбиноса, кожей. Судя по разложенным на траве принадлежностям, Слэш пытался собрать палатку, но, то ли из-за отсутствия опыта, то ли из-за постоянных приветственных окриков, нёсшихся с разных сторон, окриков, на которые Слэш неизменно отвечал длинными, не очень пристойными, хотя и дружелюбными фразами (создавалось ощущение, что его здесь знают решительно все), то ли просто из-за нежелания дело у него не клеилось. Единственное, что удалось Слэшу, так это относительно ровно расположить на земле металлические штанги-соединения.
Пашка, сразу после того, как поздоровался со Слэшем, немедленно взял установку палатки в свои руки, и уже через пару минут над поляной стал формироваться каркас будущего жилища. Слэш с облегчением принялся пить пиво. Палатка оказалась небольшой, рассчитанной на четырёх человек, однако, как позже понял Ленин, возможности палатки этим далеко не ограничивались, при желании она вмещала и восьмерых.
- Его тоже с электрички высадили, - представила Володю Лариса, - зовут – Ленин.
- Ну, что делать, - развел руки Слэш, - Ленин так Ленин. Учти, тут через пару палаток Гитлер живёт, хороший такой парень, хоть и нацист, я вас познакомлю.
Резкий звук пробежал по долине, заставив её обитателей поморщиться, кто-то взял в руки микрофон и посчитал в него:
- Раз-раз, раз, два, три.
Микрофон жутко фонил и плевался.
- Раз-два. Твою мать!
Головы жителей палаточного городка синхронно развернулись в сторону сцены.
- Начинается, похоже. Может на гору пойдём, а с палаткой потом закончим? - предложил Слэш и немедленно, не дожидаясь ответа, направился к горе, сочтя, по всей видимости, свою миссию по возведению палатки законченной.
Пашка, впрочем, не остался в одиночестве. К нему в подручные поступили Ленин и Диззи, смешливый долговязый парень, очевидно, фанат Guns’N Roses, судя по цветастому хайратнику на голове и татуировке с пистолетом и розой на крепком плече. Когда примерно через десять минут был вбит последний колышек, трое молодых людей отправились искать своего беглого товарища. Лариса осталась в лагере одна, собираясь приготовить к возвращению ребят суп с тушёнкой.
Ленин, Пашка и Диззи, аккуратно обходя соседние палатки, двинулись в сторону горы, которая постепенно заполнялась народом. Ребята пересекли площадь перед гостиницей, предназначавшуюся для автостоянки, но теперь заполненную ларьками, купили по бутылке пива и начали восхождение. Невысокая, но крутая гора весьма быстро их утомила, так что через несколько десятков шагов троица вынуждена была остановиться, чтобы перевести дух. С высоты открывался прекрасный вид на окрестности и концертную площадку, расположенную на крыше здания гостиницы, где ясно можно было различить фигуры рабочих, заканчивавших сооружение сцены и техников, тянущих провода.
Передохнув, ребята продолжили поход к вершине.
- Я здесь! – раздался голос Слэша, махавшего им для ориентира рукой.
Ребята добрались до Слэша и расположились рядом, ожидая начала концерта.
Ленин, с момента встречи со «странным кондуктором» находившийся в приподнято-восторженном состоянии, сидел на траве, отхлёбывал пиво и восхищенно наблюдал, как «зрительный зал», пространство на горе вокруг, постепенно наполняется людьми. Новое, нереальное сильное, всепоглощающе позитивное чувство буквально распирало Володю. Ему хотелось одновременно кричать, обнимать своих новых друзей и целовать незнакомых девчонок, которые как-то подозрительно густо расселись в непосредственной близости от Слэша. Вот оно какое, счастье-счастье-счастье! 
Солнце радостно сияло и нещадно жарило юных фанатов рок-музыки, прожигало насквозь их чёрные, притягивающие тепло майки. Вдалеке, впрочем, показались тучи, к вечеру обещался быть дождь. Стрижи, радуясь солнцу, лету и приближающемуся дождю носились вокруг с весёлым свистом.
 - Андрюха, Танька, мы здесь – крикнул кому-то из своих многочисленных знакомых Слэш.
Наконец приготовления закончились, и на сцене, сорвав бурю аплодисментов, появился первый исполнитель – молодой невысокий парень в красной бандане.
- Всем привет, - мягким кошачьим голосом обратился исполнитель к зрителям и присел на стул, расположив на коленях гитару.
Слушатели взорвались аплодисментами и приветственными криками, Ленин тоже кричал в ответ, махал руками и прыгал вместе со всеми, хотя понятия не имел, что это за юноша с резкими чертами лица и почему все ему так радуются. Ленину это было не важно. Важно, что он среди Своих, он счастлив и скоро всё сбудется.

Октябрь 2017    
Вадим Юрятин


Рецензии
Много написано. Сколько времени потрачено - сидения за компьютером многотрудного. И ради чего?
Почему-то вспомнилась известная басня Крылова "Слон и Моська". И слова из неё: "Ах, Моська! Знать она сильна, что лает на слона..."

Татьяна Шмидт   21.06.2018 18:13     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.