Три разговора

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

Владимир Соловьев и Николай Бердяев — два первых русских философа, ставших известными Западу. У них много общего: оба не довольствовались одним откровением и тяготели к умозрению. Оба от религии пришли к философии: «Всякая философия хочет быть философией религиозной». (В конце концов, и философия, и религия черпают свои истины из одного источника). Оба испытали религиозный пафос и вдохновение. Оба искали оправдания вере. (Но вере не надо искать оправданий, комментирует Лев Шестов).
Ирония: свое понятие о добре Вл. Соловьев ставит на место Бога. И это называет религиозной философией.
Но ирония здесь неуместна: различие мышлений не является основанием для вынесения приговоров. Ведь разделяя откровение и умозрение, Соловьев, вопреки Киркегору и Шестову, считает, что они ведут к одному и тому же.
Двумя путями — пророческим вдохновением у евреев и философскою мыслью у греков — человеческий дух подошел к идее Царства Божия и идеалу Богочеловека.
Эти два направления, библейское и философское, совпали в уме александрийского еврея Филона, который с этой точки зрения есть последний и самый значительный мыслитель древнего мира.
Нет, комментирует русский Киркегор, хотя эта идея действительно принадлежала Филону, он не велик, а учен. Он поставил Св. Писание на суд элеатской истине и всё, что посчитал бессмысленным или безнравственным — соль! — безжалостно отверг. (Но вера не может быть подвергнута человеческому суду).
С в я щ е н н о е  П и с а н и е  неподсудно. Разыскивая оправдания святым книгам, нельзя привести людей к Богу. Самое большое заблуждение рационализма в том, что «верить нас заставляет разум».
А между тем, в самом  С в я щ е н н о м  П и с а н и и  сказано однозначно и недвусмысленно: «Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие; и пошел, не зная, куда идет».
И, между прочим, пришел в страну обетованную...
Религиозная истина не принимает ни обоснований, ни доказательств, она требует идти, не зная куда.
Соловьев же, дабы не отстать от Гегеля и Шеллинга, задумал свои бесчисленные оправдания.
Чем пророк отличается от философа? Для пророка вначале Бог, истина — потом. Для философа — наоборот.
Девиз Киркегора и Шестова: Fata volentem ducunt, nolentem trahunt. Судьба ведет покорных, влечет непокорных. Мудрость веры: покориться! А Соловьев и Толстой зовут откровение на суд разума.
Этика Соловьева, как и у Канта, автономна. Религиозная философия Соловьева: нравственность, благо плюс теоретическая потребность. Так что и Соловьев, и Толстой доверились мудрости Змия.
Мало кто так страстно и искренне стремился найти в Библии Откровение и редко кто так далеко уходил от  С в я щ е н н о г о  П и с а н и я,  как Соловьев (или Ренан). Но истину нельзя ставить рядом с Богом. Откровение начинается там, где кончаются искания Истины. Неистовство и юродство Иова выше мудрости его друзей. Безрассудство — вот что надобно для подлинной веры.
Не фанатизм ли? Не слушай ли одного меня? Следует ли из того, что вера иррациональна, то, что верующий лишен права на сомнение, или мыслитель — откровения, или пророк — рассудка?
Мистицизм — да! Но без торжества над мыслью. Без узурпации прав, без экстремизма.
Соловьев не доверял свободе, она представлялась подвижнику чудовищной. Он мечтал уговорить сородичей покориться необходимости.
Всякая философия, которая стремится к всеединству, прежде всего, озабочена тем, чтоб отнять у человека свободу. Теория познания исходит из идеи необходимости, — то есть принудительной истины. Этика — из идеи добра, то есть тоже принудительной нормы.
Сторонник умозрения, Соловьев только на пороге Вечности отрекся в  Т р е х  р а з г о в о р а х  от рассуждения и открылся Откровению Писания. Как некогда Авраам, он, наконец, постиг великое искусство не спрашивать, не оглядываться, не рассуждать, и пошел, не зная, куда идет...
Как никто иной, Соловьев понимал необходимость, но недостаточность чистых идей для преобразования человечества. Трагедия его жизни — в предсмертном осознании неприемлемости его Богочеловечества, Софии и Добра для родной почвы.
Кончил он эсхатологией  Т р е х  р а з г о в о р о в, возложив последнюю надежду на чудо и спасение «немногих избранных».
В 1900 г. Вл. Соловьев умирал с мыслью о полной недостаточности идеализма как системы идей, с разочарованием в своей неистово проповедуемой теократии и с отчаянно низкой оценкой тогдашней русской общественности, которая нуждалась, по его мнению, в столь коренных преобразованиях, которые ему, великому энтузиасту и национальному проповеднику, не представлялись в сколь-нибудь определенных очертаниях.
У позднего Соловьева, пережившего крах иллюзий и все более ощущающего нарастающую трагичность и катастрофичность «восходящей истории», непрерывно усиливается чувство ничтожности окружающей реальности, ставящее под сомнение даже очевидность человеческого субъекта. Он все больше становится антикартезианцем и антитолстовцем, предпочитающим собственной субъективности откровение абсолютного духа. Его философия увенчивается спинозистским по духу учением о саusa sui — о ничем не обусловленном абсолютном.
Но это — последние отголоски светлых упований Соловьева перед правдой конца.
В течение всей своей жизни Вл. Соловьев только и знал, что наблюдал конец. Еще в своей магистерской диссертации он изображал не что иное, как кризис западной философии, т. е. ее конец. В своей докторской диссертации «Критика отвлеченных начал» он изображает концы всех философских односторонностей. В 80-х годах Вл. Соловьев острейшим образом чувствует конец византийско-московского православия и рвется к тому, чтобы при помощи римской католической церкви оживить и преобразовать восточную церковь. В 1891 г. его работа «Об упадке средневекового мировоззрения» тоже наполнена чувством катастрофизма.
Поэтому неудивительно, что и в самом конце своей жизни он заговорил о конце всей человеческой истории и пришествии антихриста.
Нас?
Свидетель — Е. Н. Трубецкой
Мы знаем, что уже «Три разговора» были написаны в предвидении «не такой уже далекой» смерти самого их автора. Это предчувствие близости собственного конца в связи с изданием книги, повествующей о непосредственно предстоящем всеобщем конце, не есть результат простой случайности. Что-то оборвалось в Соловьеве, когда он задумал эту книгу: ее мог написать только человек, всем существом своим предваривший как свой, так и всеобщий конец.
Таким образом, мы не ошибемся, если назовем все мировоззрение Вл. Соловьева не иначе как философией конца.
Лучше сказать: конца своей страны и упадка своего народа...
Помещенная в конце  Т р е х  р а з г о в о р о в  К р а т к а я  п о в е с т ь  о б  а н т и х р и с т е — замечательное провидение грядущих судеб страны и бесовства грядущего коммунизма, в мифологической форме представляющее отнюдь не сверхчеловека Ницше или Константина Леонтьева, как это считал А. Лосев, а — человека на броневике, толкающего речь в апреле 17 го:
Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества. Я дам всем людям все, что нужно. Христос, как моралист, разделял людей добром и злом, я соединю их благами, которые одинаково нужны и добрым и злым. Я буду настоящим представителем того Бога, который возводит солнце свое над добрыми и злыми, дождит на праведных и неправедных. Христос принес меч, я принесу мир. Он грозил земле последним судом. Но ведь последним судьею буду я, и суд мой будет не судом правды только, а судом милости. Будет и правда в моем суде, но не правда воздаятельная, а правда распределительная [курсив мой]. Я всех различу и каждому дам то, что ему нужно.
Надо ли удивляться, что после сказанного «во всех языческих странах пораженное и очарованное население провозгласит [нового антихриста-мессию] верховным богом»? Впрочем, вещает мифотворец далее, конец грядущего антихриста ясен: откроется бездна времен, и огненные потоки, слившись в одно пламенное озеро, поглотят верховного беса и его бесчисленные полки. И не поможет им «вся его магия».
Т р и  р а з г о в о р а — свидетельство резкого душевного сдвига в сознании Соловьева, констатация торжества мирового зла, долго скрывавшегося под личиной справедливости и правды, осознание мощи лжи, господствующей в истории. Соловьев как бы внезапно прозрел, ему вдруг открылся «новый мир» — мир антихриста, подменившего человеческие чаяния совращением, заградившего все пути к Богу, соблазнившего человечество болтовней о справедливости и счастье: «еще много будет болтовни и суеты на сцене, но драма-то уже давно написана, вся до конца, и ни зрителям, ни актерам ничего в ней переменить не позволено».
«Ускоренный прогресс есть всегда симптом конца», — пророчески вещает один из персонажей  Т р е х  р а з г о в о р о в. Тирания антихриста придет в радужной упаковке вековых чаяний, в обстановке всеобщего прославления тирана, в условиях абсолютного подчинения ему. С потрясающей проницательностью Соловьев предупреждает, что антихрист явится в облике величайшего человеколюбца, призванного наконец осуществить социальную справедливость. Он будет социальным реформатором, аскетом и филантропом, но истинным мотивом его деятельности будут тщеславие и воля к власти, а не любовь. Он соблазнит народ обещаниями идеального строя, а заведет его в ад... И многие пойдут за ним, отказавшись от Христа... Содрогающие пророчества...
Удивительно даже, что Н. А. Бердяев, от воплотившегося антихриста потерпевший, ставил  Л е г е н д у  о  В е л и к о м  и н к в и з и т о р е  много выше  П о в е с т и  о б  а н т и х р и с т е  и писал, что антихрист будет совершенно бесчеловечен и будет соответствовать стадии крайней дегуманизации. Поэтому Достоевский более прав, чем Соловьев. Мне же кажется, что Соловьев более глубок: он провидел и бесчеловечность, и сверхчеловечность одновременно! Тем более, что в Россию все бесчеловечные идеи всегда приходили в облике Великих Дел.
Предсмертные разочарования Владимира Соловьева не были крушением теократических идей, «осознанием недостаточности идеализма» и разочарованием в утопических мечтах — это было крушение веры в способность России объединить восточное благочестие и западную цивилизацию, крушение «русской идеи» и русской государственности. В  Т р е х  р а з г о в о р а х  без обиняков говорится, что вместо всеединства и Богочеловечества Россию ждет царство антихриста, грядущее в облике «небесного града». Всё сказанное Соловьевым в адрес Платона — «трагедия мыслителя, отразившая трагедию человечества» — оказалось вещим пророчеством о самом себе...
Предвидя торжество бесовщины, Владимир Сергеевич признавался В. Л. Величко:
Я чую близость времен, когда христиане опять будут собираться в катакомбах, потому что вера будет гонима, — быть может, менее резким способом, чем в нероновские дни, но более тонким и жестоким: ложью, насмешкой, подделками, да мало ли чем! Разве ты не видишь, кто надвигается? Я вижу, давно вижу!
Эти кто, подчеркнутые им самим, — мы, мелкие бесы, мелкие не в сравнении с ничтожным Нероном, мелкие своими ущербными душами, помыслами и вожделениями, но отнюдь не своими сверхнероновскими делами.
Соловьева не понять без провидения нарастающего зла, которое, если и не ассоциировалось с бесовством, то почти однозначно связывалось им с этическим релятивизмом, развращенностью, бесшабашностью, плохой государственностью, неспособностью страны и масс стать носителями теократических идеалов.
...при нынешнем бескультурном состоянии русского народа и его хозяйства процесс запустения остановить нельзя.
...сам народ не имеет средств поднять свой культурный уровень, и это также не может быть прямою и непосредственною задачей правительства.
Перед смертью Соловьев особенно остро пережил несовместимость своей теократической утопии со «страной морозных вьюг».

В стране морозных вьюг,
                    седых туманов
    Явилась ты на свет,
И, бедное дитя,
    меж двух враждебных станов
        Тебе приюта нет.

Трагедией зрелого Соловьева стало осознание главной причины российских бед — мощи массового начала, которому не только не дано объединить восточное благочестие и западную цивилизацию, но даже подняться до уровня того или другой. Он страшился этой мысли, вытеснял ее из себя, проецировал беды своего народа на мировую историю, но не мог убежать от себя.
В предсмертной статье  П о  п о в о д у  п о с л е д н и х  с о б ы т и й  Соловьев признает свое поражение, бессилие своих теорий, предсказывает нас и не обнаруживает исторических сил, способных спасти страну от ¬краха:
Что современное человечество есть больной старик и что всемирная история внутренне кончилась, это была любимая мысль моего отца, и когда я, по молодости лет, ее оспаривал, говоря о новых исторических силах, то отец обыкновенно с жаром подхватывал: «Да в том и дело, говорят тебе, когда умирал древний мир, было кому его сменить, было кому продолжать делать историю: германцы, славяне. А теперь, где ты новые народы отыщешь?
...А когда я, с увлечением читавший Лассаля, стал говорить, что человечество может обновиться лучшим экономическим строем, что вместо новых народов могут выступить новые общественные классы, четвертое сословие и т. д., то мой отец возражал с особым движением носа, как бы ощутив какое-то крайнее зловоние... Какое яркое подтверждение своему обдуманному и проверенному взгляду нашел бы покойный историк теперь...
«Единственное, на что у него еще хватило сил за полгода до смерти, это нарисовать ужасающий конец всей мировой истории, приход и гибель антихриста, ощутить перед лицом этих собственных пророчеств полный тупик и безвыходность настоящего».
Настоящее состояние должно быть изменено, преобразовано, но сделать это некому... — вот главный из его итогов.
Свое учение о будущем человечества Соловьев создавал как антитезу коммунизму — в этом он был солидарен с Ницше. Признавать в человеке лишь человека экономического, производящего и потребляющего, — безнравственно. Это значит превращать низшую, экономическую область в высшую. Экономические законы вторичны, первичны же нравственные. Возведение экономики в высшую степень есть безнравственность собственности и неравенство имуществ. Преувеличивая материальные и хозяйственные проблемы, социализм ставит этическое совершенствование в зависимость от экономики и тем самым остается на той же точке зрения, что и ранний экспансионистский капитализм. И там, и здесь один девиз — хлебом единым, одно господство — низшего интереса, корысти. С той разницей, что там материя питает меньшинство, здесь — всех. В марксизме, который хочет ограничить человечество низшими интересами, пишет Соловьев, мы находим крайнее выражение мещанства. Нельзя ставить Маммону на место Бога. Это — путь в ад вожделения.


Рецензии
«Ускоренный прогресс есть всегда симптом конца», — пророчески вещает один из персонажей Т р е х р а з г о в о р о в. Тирания антихриста придет в радужной упаковке вековых чаяний, в обстановке всеобщего прославления тирана, в условиях абсолютного подчинения ему. С потрясающей проницательностью Соловьев предупреждает, что антихрист явится в облике величайшего человеколюбца, призванного наконец осуществить социальную справедливость. Он будет социальным реформатором, аскетом и филантропом, но истинным мотивом его деятельности будут тщеславие и воля к власти, а не любовь. Он соблазнит народ обещаниями идеального строя, а заведет его в ад... И многие пойдут за ним, отказавшись от Христа... Содрогающие пророчества...

Нельзя ставить Маммону на место Бога. Это — путь в ад вожделения.
Браво...! Игорь еще и еще раз спасибо вам за ваши искрометные послания.
Обожаю творчество Бердяева и Соловьева, на мой взгляд эти два философа поправу являются лакомотивами российской мысли.

Александр Воронцов 7   18.06.2018 23:02     Заявить о нарушении
Я бы добавил к ним еще Льва Шестова, но он у нас "не в тренде".

Спасибо! Захаживайте!

Ваш

Игорь Гарин   19.06.2018 08:24   Заявить о нарушении