О русском менталитете

Глава из книги игоря Гарина "Русская идея", Lambert Academic Publishing, Saarbrucken, 2014, 308 с.

Почему Россия всегда вызывала настороженность и беспокойство Запада? Почему столь многое отталкивает в русской истории, хотя и история Запада достаточно сурова? Почему Россия непредсказуема и всегда неожиданна? Почему умом ее не понять, аршином общим не измерить, почему у ней особенная стать?
Все эти вопросы не имеют однозначных ответов. Точнее ответов столько, сколько отвечающих. Мой ответ: в России иначе течет время, она живет в ином измерении, из-за исторического багажа деспотии, рабства и связанного с ними беспамятства страна все еще не вошла во время и пребывает в первозданной вечности хаоса.
Есть соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине. Поэтому русскому народу трудно было овладеть этими огромными пространствами и оформить их. У русского народа была огромная сила стихии и сравнительная слабость формы. Русский народ не был народом культуры по преимуществу, как народы западной Европы, он был народом откровений и вдохновений, он не знал меры и легко впадал в крайности. У народов Западной Европы все гораздо более детерминировано и оформлено, все разделено на категории и конечно. Не так у русского народа как менее детерминированного, как более обращенного к бесконечности и не желающего знать распределения по категориям.
Эта бесконечность — не просторов даже, а первозданного хаоса, бесформенной стихии. Эта бесконечность — хтоничность, внеисторичность, вневременность. Не в смысле выпадения из истории и времени — в смысле вне-современности. По европейским меркам Россия все еще проходит свои XIV–XV века...
В  О т к р ы т о с т и  б е з д н е  Г. С. Померанц пишет:
Русской патологией была  б е с п о ч в е н н о с т ь,  созданная Молохом Российской империи, ломавшим на куски свое собственное прошлое, как Грозный с опричниками и Петр на всешутейшем и всепьянейшем соборе. Русской патологией была сама эта империя. Третий Рим, ради которого народ был отдан в рабство, в крепость, предан батогам, дыбе, шпицрутенам и всем прочим казням московским, — единственно ради того, чтобы держать другие народы, павшие под власть царей, в еще большем унижении. Русской патологией была власть, свернувшая человека в бараний рог.
Судьба народа, по Тойнби, определяется его ответами на вызовы истории. Если на протяжении столетий народ дает самые худшие из возможных ответов, если элита отвечает на вызовы истории бесовством и кликушеством, если государство превращает человека то в раба, то в «винтик», то в зомби, если вопреки естественным человеческим качествам веками эксплуатируются самые низменные, если всей мировой культуре предпочитают «икону и топор», если вместо конкуренции и состязания практикуется «противоестественный отбор» (Смердяковы, Передоновы, Шариковы), если «не высовываться» становится принципом существования, а кулак принципом права, то... То тогда все наблюдаемое нами сегодня представляется не очередным «смутным временем», а действительно признаком величия русского народа: любой другой давно бы погиб...
XIX век стал для России ХIV веком Европы, эпохой Ренессанса, гуманизма, оправдания добра. Россия делала то, чем пятью веками раньше занималась европейская мысль — искала разгадки великой жизненной тайны в добре, торжестве разума и величайших свершениях человечества. Такова судьба детства и отрочества: юноши ставят великие цели, когда не в силах решать насущные проблемы. Когда синдром «великих свершений» затягивается до зрелости, тяжкой становится жизнь.
Почему добро, торжество разума и великие свершения не оправдали возлагавшихся на них надежд? Да всё по причине существования жизни, которая и в XIV и в XIX вв. была шире литературы, — жизни, в которой за все услуги, в том числе представляемые разумом и добром, надо платить и притом самой дорогой ценой.
Хотя нам долго внушали, что мы самая читающая нация, но вот не внушили другого: что читающие люди должны постоянно иметь в виду, что литература — это одно, а жизнь — другое...
Поздно приобщившись к культуре, русские усвоили у Запада то, что было ее первыми шагами, или отходами, или завихрениями: требования последовательности, логичности, завершенности, неопровержимости, нефальсифицируемости. Им было необходимо обязательно цельное, законченное, единое и абсолютное мировоззрение, общая и направляющая идея, Великое Учение, имевшее ключи ко всем тайнам и ответы на все вопросы. Их привлекали лишь те мыслители, которые обещали нам или завтрашний рай на земле, или неприступную, непобедимую Систему, не знающую случайности или неопределенности. Нас мало привлекали сомнения Паскаля, Беркли или Юма, зато Гегель был изначально и бесповоротно — наш! Даже Шекспировский Гамлет был русским  глубоко чужд, да и сам Потрясающий Копьем вызывал недоверие своими рассказами о том, что есть неизвестное, которое никоим образом не сводимо к известному, что порядок, о котором повествуют поборники разума, существует лишь в классных комнатах и что твердая почва может легко уходить из-под ног человека. Русские и на Западе проводили селекцию мыслителей, предпочитавших прямые линии, ритмы барабанов и строевой шаг. Они не хотели верить тому, что абсурдно, и именно потому — по простоте душевной — попались на удочку самого большого абсурда в мире: Единственно Верного Учения.
Пожалуй, Лев Шестов был единственным представителем русской культуры (хотя и не принадлежал к русской нации), единственным в России философом, вслед за Ницше и Киркегором понявшим величайшую опасность закованности в мировоззрение. Коммунизм понудил его осознать, что нет ничего страшней «мировоззрения», что оно — главное препятствие для движения мысли, что привычка к последовательности убивает жизнь и фантазию, что логика рано или поздно приходит к «устранению» всего нелогичного, что там, где торжествует «правда», погибает жизнь...
Разгадка «русской идеи», в сущности, проста: не развившись до осознания бесконечного разнообразия бытия и духа, продолжая верить в единственность миропонимания и истины, желая самоутвердиться в правильности собственного мировоззрения и собственной истины, пастыри народные воспитывали паству в духе универсальности, логичности и единственности. Непримиримость и беспощадность деятелей русской культуры — продолжение этой «русской идеи»: враг тот, кто не исповедует мою истину; если враг не сдается, его уничтожают.
Что означает понятие «национальный менталитет» на философском уровне? Что значит понять «русскую идею»? Что значит «мысль разрешить»? Почему там, где Канту видится ноуменальный мрак «вещи самой по себе», русским мыслителям сияет свет единственной истины откровения? Почему тысячелетняя культура амбивалентна, синкретична, полицентрична, а столетняя — однозначна и тотальна?
И. Киреевский, один из первых русских философов, противопоставлял раздвоенности Запада цельное сознание русского верующего разума. Всеединство, цельное знание, соловьевский всеохватывающий синтез, высшее единство в сфере знания — таков русский менталитет, такова русская идея. «Свободная теософия или цельное знание, — писал Вл. Соловьев в  Ф и л о с о ф с к и х  н а ч а л а х, — не есть одно из направлений или типов философии, а должна представлять высшее состояние всей философии как во внутреннем синтезе трех ее главных направлений — мистицизма, рационализма и эмпиризма, так равно и в более общей и широкой связи с теологией и положительной наукой».
Русские были вековечно оторваны от культуры Запада, а когда она на них враз навалилась, проявили два взаимоисключающих качества — «широту души», доходящее до абсурда поглощение несовместимостей, с одной стороны, и фанатическую узость, всеотрицание и всенеприятие, с другой. Истина представлялась им или тотальной, универсальной, всеобъемлющей, или «единственно верной». Что до картезианского сомнения, то оно принималось не как глубокая экзистенциальная тревога, трудное бодрствование изначального философского изумления, вопрошания, искания, а как метод обретения все той же тотальной или единственной истины, которую, впрочем, лучше «схватить» без каких-либо сомнений.
Это — на уровне философии, но русской идее гораздо ближе уровень мифологии, сказки. Русское сознание вообще плохо отличает сказку от правды, утопию от жизни, потому с легкостью необыкновенной впадает в «поэзию», потому «сказочные» персонажи вечно владеют Россией: дураки и воры. Кто-то сказал, что гоголевские герои и ловцы живых «мертвых душ» всегда побеждали в России: Хлестаков разъезжал на бронепоезде, а Чичиков строил социализм.
Дурак и вор — герои не только русских сказок, но только в России дурак выше рыцаря-богатыря, дурак — апофеоз безволия, безделия, незнания. Русский дурак — человек, ждущий всех благ свыше и полностью лишенный воли, ибо от его воли ничто не зависит. Только в России Бог дураков любит, ибо они сами себе не в силах помочь, дурак и вор — типы русской жизни, а не русской сказки, и русская революция — триумф дурака-Емели, въезжающего на печи в царский дворец. Только в России человек-паяц, совмещающий в себе дурака и вора, побеждает на всенародных выборах...
Академик Павлов считал, что особенность русских в том, что они не любят думать, но любят высказываться, не любят фактов, но любят «идею». Слепая приверженность идее, совершенно не соответствующей фактам реальной жизни, — типично русская черта. Только в России сказка и миф имеют свойство немедленно воплощаться в жизнь не фигурально, а буквально.
Много наговорено о национальной исключительности «народа-богоносца», но мало сказано, в чем заключается эта «исключительность», хороша ли она или дурна, украшает ли жизнь или делает ее невыносимой. Величайший диагност русской души и русской идеи писал:
Русская душа способна дойти до упоения гибелью. Она мало чем дорожит, мало к чему крепко привязана. У нее нет такой связи с культурой, такой скованности традицией и преданием, как у души западноевропейской. Русский человек чересчур легко переживает кризис культуры, не познав еще настоящим образом культуры... Русская душа способна на радикальные эксперименты, на которые не способна душа европейская, слишком оформленная, слишком дифференцированная, слишком закованная в пределах и границах, слишком связанная с традицией и преданием своего рода.
Культ народа — чисто русский культ, народопоклонство, народничество, хождение в народ — русские изобретения. На Западе говорят об элите, в России — о народе. На Западе речь идет о демократии, в России — о преклонении перед народом, искании правды в народе.
Народничество всегда было знаком слабости в России культурного слоя, отсутствия в нем здорового сознания своей миссии. Россия сложилась в необъятное и темное мужицкое царство, возглавляемое царем, с незначительным развитием классов, с немногочисленным и сравнительно слабым высшим культурным слоем, с гипертрофией охранительного государственного аппарата. Такое строение русского общества, очень отличное от общества европейского, вело к тому, что наш высший культурный слой чувствовал свою беспомощность перед народной стихией — перед темным океаном народным.
Элита на Западе презирала плебс, но не создавала непреодолимых барьеров между собой и народом — отсюда демократия. Русская аристократия пела народу дифирамбы, но держала его в рабстве — отсюда деспотия и тоталитаризм. Даже народники несли в народ не культуру, а подозрение к ней, восторги перед невежеством, умаление личностного начала. «Коллективизм» и «соборность» почитались как высшие добродетели русского народа, а на деле свидетельствовали лишь о неразвитости персонального начала, персональной ответственности, персонального выбора. Соборность обезличивала людей, не позволяла каждому человеку чувствовать себя один на один с Богом, подрывала веру. Христианство не укоренилось в России из-за «соборности». Не укоренилось и чувство глубокой любви — к Родине и другим людям, — как чувство не присущее стадности. Ведь любовь может быть только конкретной. Становясь абстрактной, «привитой», она превращалась в лицемерие или экстремизм, в презрение или самопоношение.
Русское национальное самочувствие и самосознание всегда ведь было таким, в нем или исступленно отрицалось все русское и совершалось отречение от родины и родной почвы, или исступленно утверждалось все русское в исключительности и тогда уже все другие народы мира оказывались принадлежащими к низшей расе. В русском национальном сознании никогда не было меры, никогда не было спокойной уверенности и твердости, без надрыва и истерии.
Даже самое замечательное творение русского национального духа — русская литература — это надрыв и истерия Достоевского, самопоношение Гоголя, юродство Толстого, рыданье братьев Успенских, стон Чехова...

Исчезни в пространстве, исчезни,
Россия, Россия моя.

Революция — самая страшная революция — должна была произойти только в России, и совершить ее должен был самый смиренный народ-богоносец «без царя в голове, с Лениным в башке»...
Когда общество веками не стратифицируется, когда в нем отсутствует «средний класс», когда тончайший слой интеллигенции поет осанну либо царям, либо темной безликой массе, когда невежество становится высшим достоинством, когда мыслящие люди перестают чувствовать себя «народом» и испытывать чувство вины, когда вся страна испытывает только одно чувство — нигилизма, тогда-то приходит время Лениных и Сталиных.
Величайшие русские гении на вершине своей духовной жизни и своего культурного творчества не выдерживали испытания высотой и горной свободой духа, они пугались одиночества и бросались вниз, в низины народной жизни и от слияния с этой стихией надеялись обрести высшую правду. У русских замечательных людей нет пафоса горного восхождения. Они боятся одиночества, покинутости, холода, ищут тепла коллективной народной жизни. В этом существенно отличается русский гений — Достоевский от европейского гения — Ницше. И Толстой, и Достоевский не выдерживают высоты и бросаются вниз, их притягивает эта темная, необъятная, таинственная стихия народная. В ней более уповают они найти правду, чем в горном восхождении. Таковы были и первые выразители нашего национального сознания — славянофилы. Они стояли на высоте европейской культуры, были самыми культурными русскими людьми. Они поняли, что культура может быть лишь национальной и в этом они более походили на людей Запада, чем наши «западники». Но они капитулировали перед мужицким царством, ниспали в его таинственную бездну. Они не нашли в себе сил отстаивать свою правду, раскрывать ее в глубине, как национальную общенародную правду, они сбились с понимания «народа» как простонародия, противоположного культурному слою, и это имело роковые последствия для нашего национального самосознания.
Своим народопоклонством великие русские готовили почву диктатуре пролетариата. Своим интеллигентским хлыстовством унавозили пашню хлыстовства коммунистического. Ни один народ не имел столь жуткого явления, как хлыстовство, и ни один не называл себя народом-богоносцем. Когда лучшие люди страны, прекрасно знавшие хлыстовство собственного народа, убеждают этот народ, что он богоносец, кухаркины дети и мясорубка ГУЛАГА не заставляют себя ждать. Когда необязательность, непостоянство, леность, разгильдяйство, безответственность, бесшабашность, лицемерие, ложь возводят в ранг «святости», Верные Русланы оказываются наготове...
Мания величия всегда соседствует с комплексом неполноценности: мессианизм вполне совместим с самопоношением и уничижением. Здесь доходит до истерики, истерии. Великий энтузиазм переходит в самобичевание и отчаяние. Эти переходы от страстной веры в Россию до самоотрицания, от всемирной отзывчивости до ксенофобии свойственны русскому гению: Чаадаев, Гоголь, Достоевский, Тютчев... Даже нынешние народоугодники, дабы объяснить тотальное растление, вынуждены различать народ-богоносец и падшее население:
Бывают иногда такие минуты, когда кажется, что праздник дьявола состоялся уже и в народе тоже. Я [В. Г. Распутин] говорю сейчас не о народе и его мировоззрении, не о народе, а о населении. Потому что глянешь, что делается вокруг, и это действует так угнетающе, что уж не хочется ничего делать.
Как здоровье чревато болезнью, так болезнь живет надеждой на выздоровление: культура болью пишется. Страдания укрепляют дух (правда, безнадежность растлевает души). Гениальность не случайно называют болезнью, демократия не случайно проросла сквозь рабство греческих полисов, на дне зла не случайно обитает добро.
Разве з д о р о в а я Испания породила Кальдерона и его современников? И разве в здоровое время жил Августин? В самое больное для Рима и большинства римлян. Но оно было хорошим временем для того, чтобы писать «Исповедь»: живи Августин в век Сципиона, под гром римских побед, он никогда не отделил бы град земной от града Божьего (великая мысль, до сих пор не поместившаяся в почвенные головы). И если бы не гнила Испания — не было бы смертного напряжения духа в испанском барокко, и не было бы святых Эль Греко, и не было бы трагедии «Жизнь есть сон».
Из любой болезни есть два выхода: выздоровление или смерть. Русский народ болен. Болезнь эта длится слишком долго. И хотя мы знаем множество примеров смерти народов, даже великих, русский народ слишком велик для того, чтобы умереть, рассеяться, исчезнуть. Но ему грозит другая опасность: перестать быть великим, выродиться (кстати, определенные признаки вырождения — будем искренни — налицо). Найдет ли великий народ в себе силы избежать деградации? Знание мое пессимистично, вера моя оптимистична: закат любого великого народа — трагедия мировой культуры, огромная зияющая дыра в душе мира. Но — сознание определяет бытие: пока русские не избавятся от византизма и татаро-монгольщины, им не выздороветь...


Рецензии
Прочитал в два приёма. Отлично написали, Игорь.
С уважением
Владимир

Владимир Врубель   12.06.2018 23:15     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.