Больше полугода я планировала этот переезд. Полгода я жила с мыслью, что скоро — море. Настоящее. Средиземное. Не Балтика с ее ледяным ветром, который пробирает до костей даже в апреле, а тёплые волны, в которые можно зайти босиком и не вздрогнуть. Полгода я собирала документы, переводила, заверяла, отправляла, ждала ответа — весь этот мучительный бюрократический танец, знакомый каждому, кто хоть раз пытался выехать за границу не туристом.
Я собиралась ехать основательно. Мы планировали жить в Турции по договору аренды, получить туристический вид на жительство — икамет. Я продумывала всё до мелочей. Нашла блоги и форумы, где люди, уже переехавшие, подробно описывали свой опыт: как искать жилье, как составить договор аренды, чтобы его приняли в миграционной службе, какие документы нужны. Я смотрела видео, делала скриншоты, сохраняла списки в заметках на телефоне. Оказалось, что икамет по аренде — это не быстро, но реально. Главное — нотариально заверенный договор с копией свидетельства о собственности владельца и копией его удостоверения личности.
Бумажная эпопея развернулась нешуточная. Свидетельства о рождении детей нужно было апостилировать, затем сделать нотариально заверенный перевод на турецкий язык — без этого их не принимали в миграционной службе. Я закладывала на это несколько недель. Страховка на весь срок пребывания, четыре биометрических фото на каждого, анкета на сайте миграционной службы, квитанции об оплате сборов.
Каждое утро я начинала с того, что открывала сайты с объявлениями об аренде. Квартиры, которые я искала, были совсем не похожи на нашу питерскую. Представьте: просторная светлая гостиная с панорамными окнами от пола до потолка, а за ними — море, горы, сосны. Внизу — открытый бассейн, в котором вода голубая до рези в глазах. Спальни небольшие, но уютные, с балконами, увитыми цветущей бугенвиллией. В жилом комплексе — свой сад с апельсиновыми деревьями, хамам, сауна, тренажерный зал. До моря — пять минут пешком через подземный переход, и ты на набережной, а вокруг пальмы, банановые плантации, где-то вдалеке пасутся коровы и слышны крики петухов. Жизнь там течет медленнее, спокойнее. Местные жители сидят на лавочках, пьют чай из маленьких стаканчиков и никуда не спешат. Я переписывалась с хозяевами на ломаном английском, сравнивала районы, мониторила цены. Завела новые знакомства — списалась в соцсетях с теми, кто уже жил в Турции, спрашивала про школы, про больницы, про то, как устроен быт.
Я не просто мечтала — я готовилась. Мы решили поехать на пробу — на пять месяцев. Пожить, посмотреть, понравится ли нам там. Если понравится — остаться. Если не понравится — вернуться обратно или выбрать какое-то другое направление. Я представляла, как просыпаюсь утром от шума волн, а не от гула трамвая за окном. Как пью кофе на балконе, глядя на горы, а не на бегу, заливая кипяток в термокружку, пока за окном серый питерский дождь. Как дети плещутся в бассейне во дворе, а потом мы идём на море — не на холодную Балтику с её свинцовыми волнами, а на настоящее, тёплое, живое Средиземное море. Как дочка рисует в своём блокноте пальмы и чаек, а сын сидит с планшетом на балконе и собирает из блоков свою игру про звёзды.
Всё было забронировано. Всё оплачено. Изначально наш вылет был запланирован на третье апреля. Я обвела эту дату красным в календаре и считала дни.
Но в мои планы внезапно вмешалась пандемия.
Сначала это были просто новости — где-то там, в Китае, какой-то вирус. Я не придавала значения. Потом первые случаи в Европе. Италия. Испания. Я читала заголовки, но продолжала паковать вещи. Дети спрашивали: «Мам, а вирус — это опасно?» — «Нет, это далеко, это не про нас». Я отмахивалась. Я не хотела, чтобы что-то испортило нашу мечту.
А потом Италия закрыла границы. Полностью. И внутри что-то щелкнуло — уже не от решимости, а от тревоги. Я помню тот день. Я сидела на кухне, смотрела в телефон, и вдруг — холодок в груди. Пока ещё не камень. Пока ещё просто предчувствие.
А потом вышло постановление: Турция запретила ввоз животных. Это произошло незадолго до того, как закрыли границы, — отдельной строкой, отдельной новостью. Я читала её и не верила глазам. Мы ведь готовили Лесси к поездке с самого начала — нашу трехлетнюю чихуахуа. Чипирование, прививки, все документы были оформлены, всё как полагается. Мы даже приучили её к переноске — ставили на пол посреди комнаты, как домик, и ждали. Лесси сначала фыркала и обходила ее стороной, но через пару недель уже спала внутри, свернувшись калачиком. Я была уверена, что всё продумала.
И вот — новость. Лесси лететь не может. Я смотрела в экран и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Но я справилась — быстро, без лишних эмоций. Позвонила Вере, всё объяснила. «Вези», — сказала она просто. И мы отвезли Лесси к ней — с лежанкой, с мисками, с пакетиком любимого корма. Договорились, что позже либо я прилечу и заберу её сама, либо Вера отправит её к нам при первой возможности. Я оставила Лесси на руках у Веры и ушла быстро, не оглядываясь, чтобы не разреветься прямо в прихожей.
С этого дня я следила за новостями иначе. Я просыпалась среди ночи и проверяла телефон. Я знала наизусть статистику заболеваемости в Турции. Я мониторила сайты посольств, авиакомпаний, Роспотребнадзора. Я стала экспертом по пандемии за две недели — и это было самое горькое образование в моей жизни.
Закрытие границ других стран напоминало падающие костяшки домино. Одна за другой. Всё быстрее. И вот уже Европа закрыта. И вот уже слухи о том, что Турция тоже думает. Я звонила в авиакомпанию каждые два дня. Уточняла, переспрашивала, требовала. Мне отвечали одно и то же: «Рейсы выполняются по расписанию. Изменений нет». Но я чувствовала — что-то надвигается.
И вот — ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое марта. Где-то двенадцатый час. Дети спят. Сын разметался по кровати, сбросил одеяло; дочка свернулась калачиком, прижимая к себе плюшевого зайца с оторванным ухом — того самого, которого не разрешает выбросить, потому что «он же живой, мам». А я сижу на кухне в полумраке. Передо мной — чашка остывшего чая, ноутбук и телефон.
____________________________________
Звонок. Номер — московский. Авиакомпания.
— Здравствуйте. Мы вынуждены сообщить вам об изменениях в расписании рейсов. С 27 марта мы прекращаем полеты по данному направлению. Вы можете полететь любым рейсом раньше. Какой день вам будет удобнее?
В голове — белый шум. Я быстро считаю. Наш рейс — третьего апреля. До него ещё восемь дней — и я была уверена, что мы успеваем. Думала, что пандемия — это где-то далеко, что нас она не коснется. Но когда сообщили, что полёты прекращают с 27 марта, до меня наконец дошло: третье апреля уже не случится. Значит, лететь надо завтра или послезавтра. Сегодня уже ночь, на часах начало суток 25 марта. Если выбирать 25-е — я не успею собраться, это просто нереально. Единственный вариант — послезавтра, 26 марта. Либо мы летим двадцать шестого, либо не летим уже никогда.
— Пожалуй, 26 марта.
— Одну минуточку.
И в трубке снова — брендовая мелодия авиакомпании, которую я к тому моменту знала наизусть. Я сидела, прижимая трубку к уху, и ждала. Минута. Две. Три.
— Спасибо за ожидание. Ваши документы доступны для скачивания в личном кабинете. Ваш вылет — 26 марта, 8:45, Пулково — Анталия, пересадка в Шереметьево, минимальная стыковка — полтора часа. У вас остались ещё вопросы?
Полтора часа. Я мысленно прокручиваю в голове аэропорт Шереметьево. Мы никогда там не были с детьми. У нас будет полтора часа, чтобы найти нужный терминал, пройти контроль, не потерять багаж, не потерять друг друга. Это очень мало. Но это единственный вариант. Других рейсов нет. Послезавтра — тишина. Послезавтра — закрытое небо.
— Нет. Спасибо.
Я кладу трубку. В квартире — тишина. Дети спят. Они не знают, что завтра их жизнь перевернется. Что послезавтра они увидят море — или не увидят ничего.
У меня чуть больше суток. Чуть больше суток, чтобы собрать всю нашу жизнь и уместить её в чемоданы.
Я тут же набираю Веру — ту самую, у которой Лесси. Коротко, без лишних слов: «Мы вылетаем 26-го. Сможешь помочь со сборами?» Она говорит: «Конечно». Потом звоню Диме. Он отвечает не сразу, и в голове проносится: «Только бы взял трубку, только бы не спал». Берет. Я объясняю ситуацию — он молчит секунду, потом говорит: «Я буду утром».
Весь следующий день — 25 марта — прошёл как в тумане. Я проснулась рано, еще до будильника. Тело ломило, голова была тяжёлая. Но мне некогда было болеть. Я встала, умылась ледяной водой и начала сборы.
Первым делом — кухня. Я открывала шкафы и понимала, сколько же здесь всего. Тарелки, которые мы покупали вместе с мужем. Кружки: одна с трещиной — я всё равно её храню, она из первого совместного отпуска, из Крыма. Кастрюли, сковородки, контейнеры. Я аккуратно заворачивала каждую вещь в газету, в пупырчатую плёнку, укладывала в коробки. Каждая вещь хранила воспоминания.
Потом — гостиная. Книги. О, сколько же у меня книг! Я складывала их в коробки и подписывала маркером: «Книги — отправить».
Спальня. Одежда. Две кучи: «с собой» и «потом». «С собой» — только самое нужное. Лёгкое. Летнее. «Потом» — тёплые свитера, зимние куртки. Всё, что напоминает о холоде.
Дети помогали как могли. Сын складывал свои вещи — футболки, планшет, тетради. Он всё сортировал по цветам. «Мам, это как в Scratch, — сказал он, — у каждого блока своё место. Красные — движение, синие — звук. Я запомнил». Дочка крутилась рядом и что-то рисовала в своём блокноте — пальму и кружочки, которые должны были изображать море.
Вера и Дима пришли утром, как и обещали. Вера взяла на себя кухню. Заодно принесла фотографию Лесси: наша трехлетняя чихуахуа лежала на диване в её квартире, прикрыв нос лапой. «С ней всё хорошо», — сказала Вера, и я кивнула, проглатывая ком в горле. Дима складывал коробки в углу гостиной, одну на другую, молча, методично. Один раз он поднял на меня глаза — и я прочитала в них вопрос, который он так и не задал вслух: «Ты точно этого хочешь?» Я отвернулась. Я не знала, как ответить.
Да. Точно. Может, и не хочу, но точно должна.
К вечеру 25 марта квартира опустела. Вещи, что оставались, были сложены по коробкам. Они стояли посреди комнат — аккуратные, подписанные маркером: «Кухня», «Книги», «Детское», «Одежда». Всё, что не уместилось в чемоданы, ждало своего часа. Мы договорились, что эти коробки отвезут на склад, а если что-то понадобится — транспортная компания переправит нам уже на место. Мебель стояла пустая, но это была временная пустота — не брошенная, а замершая в ожидании.
Сын бегал по комнатам и кричал: «Мама, тут так гулко!»
Три огромных чемодана, три дорожные сумки, сумка с ноутбуком, сумка с фотоаппаратом, рюкзаки. Сил нет. Я упала на кровать и провалилась в сон.
Звенит будильник. Пять утра 26 марта. Я бужу детей. Дочка плачет — не хочет вставать, капризничает. Я обнимаю её, глажу по голове, шепчу: «Тише, моя хорошая, тише. Сейчас умоемся, и всё пройдёт. Мама рядом». Завтрак на скорую руку. Проверяю документы — всё на месте.
____________________________________
Мы спускаемся во двор. Мартовский воздух холодный, влажный. Я прощаюсь с городом. Такси уже ждёт.
— В аэропорт. Пулково.
Машина трогается. Я смотрю в окно на удаляющиеся улицы. Где-то там — мама, которая ещё не знает, что я улетаю не на неделю. Где-то там — Вера с Лесси. А впереди — Пулково, Шереметьево, Анталия.
Я ещё не знаю, что через несколько часов всё пойдёт не так. Но это будет потом. А сейчас — я лечу к мечте.
Пролог http://proza.ru/2019/10/27/1906
Глава 2 http://proza.ru/2020/05/31/852