Я, нагруженная всеми сумками, с детьми под слова «Мама, я в Турцию хочу», «Я кушать хочу», возвращалась обратным путем по пустому Шереметьево. Мы всё ещё были в чистой зоне — той самой, откуда отправляются самолеты. И там, в этой чистой зоне, нам попалась какая-то стойка не то кассы, не то справочной — сейчас уже и не вспомнить. За ней сидела девушка. Я подошла к ней с последней надеждой.
Не могу сказать, что я нашла её быстро. Руки буквально отваливались от тяжести сумок, ноги жутко ныли, адреналин не переставая поступал в кровь. Я не представляла, сколько времени нам еще предстоит находиться в этом аэропорту, не зная ничего.
Я привалилась к стойке, чувствуя, как лямки сумок врезаются в плечи, а в висках пульсирует усталость. Передо мной сидела девушка. У неё были усталые глаза — такие же, наверное, как у меня. Маска сползла на подбородок, открывая тонкую полоску кожи с красным следом от резинки, будто она не снимала её всю смену. На бейджике значилось «Анна». Она что-то сосредоточенно печатала, не поднимая головы.
— Подождите минуту, — бросила она, не глядя на меня.
Я ждала. Дети притихли, но ненадолго — дочка начала хныкать, сын дергал меня за рукав. Я машинально гладила его по голове, не отрывая взгляда от Анны. Она то хмурилась, глядя в монитор, то брала трубку и коротко, почти шёпотом, с кем-то переговаривалась. До меня долетали обрывки фраз: «Тут пассажиры... сняты с рейса... нет, не знаю, что делать... уточни у старшего...» Я ловила каждое слово, и от этого внутри становилось то горячо, то холодно.
Анна наконец подняла глаза. Она не смотрела на меня — она смотрела сквозь, куда-то в мои сумки, в детей, во всю эту картину под названием «женщина, которая не долетела». Я попыталась улыбнуться — вышло криво. Она отвела взгляд. Потом вдруг сказала:
— Сейчас, я ещё раз позвоню, — и снова взялась за трубку.
Время тянулось, как жвачка. Я переминалась с ноги на ногу, сумки сползали, рюкзак давил на спину. Дети окончательно раскапризничались — сын сел прямо на пол и отказался вставать, дочка требовала есть. Я чувствовала, как внутри закипает отчаяние, но заталкивала его поглубже. Не сейчас. Держись, Анна. Ещё немного.
Наконец девушка положила трубку, и я услышала те самые слова — про обратный путь, терминал В, отдел оперативного реагирования. И главное: «Вас вернут домой». Я уцепилась за это слово, как за поручень в трясущемся вагоне. Домой. Значит, выход есть. Значит, этот кошмар не навсегда. Я поблагодарила, подхватила детей, сумки и снова двинулась в путь — теперь уже обратный.
В конечном итоге она сказала:
— Вам нужно вернуться обратным путем в терминал В. Подойдите там в отдел оперативного реагирования — они вас вернут домой.
Она сказала это дословно: «вернут домой». Я уцепилась за эти слова. Мне не обещали билетов, не называли сроков — но пообещали, что нас вернут домой. Это слово — «домой» — прозвучало в пустом зале вылета как самая прекрасная музыка. Я ещё ничего не знала о том, как именно это будет, и в мыслях даже не сомневалась: ну конечно же, нас отправят домой. Это нестандартная ситуация, это пандемия, это непреодолимая сила — они помогут, они должны помочь. Нам поставят штамп в паспорт, пусть и со словом «Аннулировано», и посадят на самолет обратно домой, до Санкт-Петербурга, до нашего родного Питера — и весь этот кошмар останется позади.
Я немного успокоила в себе волнение. Набралась последних сил — тех, о существовании которых даже не подозревала ещё полчаса назад, — и отправилась искать этот самый обратный путь. Только вот беда: я не помнила, как мы сюда пришли. Мы ехали из терминала В в терминал D будто в полусне, оглушенные ранним подъёмом, возбужденные близостью моря. Теперь же нужно было возвращаться обратно — и я понятия не имела, куда идти.
Мы шли по пустому аэропорту. Он лежал вокруг нас, как гигантский стеклянный лабиринт, из которого вынули всех людей. Траволаторы стояли. Эскалаторы ползли вхолостую. Наши шаги отдавались гулким эхом от мраморного пола, и каждый звук казался чужим, преувеличенным, будто мы вторглись в запретное пространство. Лампы дневного света гудели над головой, и этот гул заменял собой тишину — неестественную, ватную, как в заброшенном соборе.
Я пыталась держаться изо всех сил. Не думать о том, что будет дальше, — просто переставлять ноги и искать дорогу. Мой разум сузился до одной точки: найти отдел оперативного реагирования. Просто найти. Просто дойти. Страх, отчаяние, боль — всё это отошло на второй план. Я превратилась в сгусток воли, обёрнутый в уставшее тело.
И вот, идём мы по пустым запутанным коридорам, и тут я понимаю: я явно иду не понимаю уже где. Вокруг ни души, спросить не у кого. Впереди — лестница, перегороженная сигнальной лентой. Позади — путь, по которому мы пришли, но он кажется мне чужим, неузнаваемым. И непонятно, куда же нам дальше идти. Я остановилась, и остановка эта была тяжелой, как последняя точка в конце долгого предложения. Дети замолчали. Они уже поняли: мама не знает дороги.
Увидела проходящего мимо человека. Спросила — он только пожал плечами и предложил пройти туда, за ленту огороженную. Как только я сунулась туда, сразу кто-то крикнул:
— Девушка, вы куда?!
Я рванула на себя дверь — и замерла. За ней оказалась не улица и не зал ожидания, а узкий служебный коридор, тускло освещенный, с серыми стенами и какими-то проводами под потолком. И прямо передо мной, за импровизированной перегородкой из офисных стоек, сидели две женщины.
Одна — постарше, в тёмно-синей форме, с короткой стрижкой и острыми плечами. У неё было лицо человека, который за эту неделю принял тысячу решений и ни одно из них не было простым. В уголке рта — след от помады, чуть смазанный, будто она вытирала губы на бегу. На столе перед ней стояла кружка с чем-то, что когда-то было кофе, а теперь покрылось пленкой. Вторая — помоложе, в такой же форме, но навыпуск, с растрепанным пучком на затылке и покрасневшими глазами — не то от усталости, не то от аллергии, не то от слез. Она сидела чуть поодаль и что-то быстро печатала в телефоне, но, увидев меня, замерла с поднятым пальцем.
В воздухе пахло растворимым кофе и бумажной пылью.
— Девушка! Вы куда?! — голос старшей прозвучал резко, как щелчок.
Я попыталась ответить — и не смогла. Слова застряли где-то в горле, будто приклеились. Я стояла и просто смотрела на них, чувствуя, как внутри — пустота. Не страх, не отчаяние — просто вакуум. Шок.
— Вы откуда? — спросила старшая уже тише, вглядываясь в меня.
— Нас сняли с рейса, — выдавила я. Голос был чужим. — Сказали вернуться обратным путём в терминал В. Но я... я потерялась.
Дети стояли у стены — сын прижался спиной к холодному кафелю, дочка вцепилась в его руку. Они молчали. Не хныкали, не требовали есть, не задавали вопросов. Просто стояли и смотрели на меня — так смотрят дети, которые уже поняли, что взрослые сами не знают, что делать, и от этого становится ещё страшнее.
Молодая переглянулась со старшей. Потом встала, приоткрыла перегородку и жестом пригласила нас зайти. Я протиснулась боком — сумки застряли в проеме, пришлось выдирать их с мясом.
— Здесь проходили? — спросила старшая, и я не сразу поняла, о чём она.
— Что?
— Вы здесь уже проходили? Может, утром?
Я огляделась. Серый коридор. Офисные стойки. Кружка с засохшим кофе. Я не помнила. Не помнила ничего — ни как мы шли сюда, ни где сворачивали, ни какой был терминал. Память обрубило.
— Я не помню, — сказала я. — Тут всё похожее.
Они снова переглянулись — на этот раз тревожно, почти испуганно.
— Тогда могут не выпустить, — тихо сказала молодая. — Это служебная зона.
И снова — вакуум внутри. Я стояла, прислонившись к стене, и просто ждала. Дети так и не двинулись с места — два маленьких силуэта на фоне серой стены, как тени. Время остановилось. Где-то далеко, в другом мире, объявляли рейсы, катились чемоданы, люди спешили к выходам. А здесь были только мы, эти две женщины и тишина, в которой я переставала чувствовать своё тело — будто оно мне больше не принадлежало.
Потом старшая куда-то ушла — наверное, звать начальство. Молодая осталась. Она смотрела на меня, потом на детей, потом снова на меня — и в её покрасневших глазах я вдруг увидела не жалость, не осуждение, а что-то другое. Понимание? Она сама выглядела так, будто этот день выпотрошил и её тоже.
— Сейчас всё решим, — сказала она тихо, и это было первое теплое слово за весь день.
Я не ответила. Я просто стояла, прижимая детей к себе, и смотрела, как под потолком мигает лампа — размеренно, как метроном, отсчитывающий секунды до возвращения старшей.
Потом позвали, видимо, более старшего человека по статусу, и всё-таки она забрала наши паспорта и билеты, ушла. Через время она их вернула с проставленными штампами «Аннулировано».
— Теперь к таможенной службе у вас больше нет вопросов, — сказала она. — Вы можете проходить.
Я кивнула. Подняла детей. Подхватила сумки. И мы пошли. Обратно. Не в Турцию. Не к морю. А домой. В Петербург. В пустую квартиру с коробками.
Глава 3 http://proza.ru/2020/06/02/1754
Глава 5 http://proza.ru/2020/06/06/2328