Самолет приземлился в Шереметьево ранним утром. За окном — серое московское небо, мокрая взлётная полоса, редкие постройки аэропорта, теряющиеся в утренней дымке. Дети почти не спали — перелёт из Петербурга в Москву короткий, всего ничего. К тому же стюардесса при посадке выдала им прикольные детские рюкзачки, а внутри — раскраски с фломастерами, маленькие книжки с наклейками, листок с загадками. Так что весь полет они провозились с этими подарками: дочка старательно раскрашивала принцессу в жёлтое и зелёное, а сын, сидя у иллюминатора, разглядывал картинки и пытался отгадать загадки.
— Мам, смотри! — дочка протянула мне раскраску, на которой солнце было раскрашено в салатовый, а небо — в оранжевый. — Это море, а это пальмы, как в Турции!
Я улыбнулась и погладила её по голове. Сын, не отрываясь от загадок, пробормотал: «Тут написано: "Без окон, без дверей, полна горница людей". Это арбуз?» — «Огурец», — подсказала я. «Точно», — кивнул он и записал ответ в блокнот.
Небо за иллюминатором было низким, серым, совсем не похожим на южное. Но дети этого не замечали — они были увлечены.
Едва шасси коснулись полосы, дочка тут же полезла в свой рюкзак за новым листом, а сын быстро убрал раскраску и прилип к иллюминатору: «Мам, мы уже в Турции?» — «Нет, родной. Мы в Москве. Нам ещё пересадка». Он кивнул, но я видела разочарование в его глазах. Он ждал моря. Он ждал солнца. А за окном — всё тот же март, всё та же серость.
Внутри у меня всё сжалось. Не от страха — пока ещё не от страха. От напряжения. Я знала: пересадка — это самое уязвимое место во всём нашем путешествии. Именно здесь нас будут проверять. Именно здесь нас могут не пустить. Именно здесь, в этом огромном стеклянном лабиринте, решится всё.
Мы вышли из самолёта. Я нагрузила на себя ручную кладь: три большие дорожные сумки — две на правом плече, одна на левом. Сумка с ноутбуком — крест-накрест через грудь. Сумка с фотоаппаратом — на запястье, болтается, бьёт по бедру при каждом шаге. У детей за спинами — по рюкзаку. У меня — тоже рюкзак, с документами, деньгами, лекарствами, влажными салфетками и бутылкой воды. Чемоданы давно уехали куда-то в багажное отделение, и я надеялась, что они благополучно долетят до Анталии. С собой — только ручная кладь, но даже её вес был не меньше пятнадцати килограммов, и это без учёта детей, которых я ещё должна была отслеживать глазами каждую секунду.
Руки ныли почти сразу. Лямки врезались в плечи. Но я шла. Я не могла остановиться.
Дети плелись сзади. Сын тащил свой рюкзак, как заправский турист. Дочка капризничала — ей хотелось есть. «Мам, ну когда уже?» — «Скоро. В самолёте нас покормят». Я рассчитывала на обед на рейсе до Анталии, но до него ещё нужно было добраться.
Дорогу к нужному терминалу мы нашли без труда. Только расстояние оказалось огроменным. Шереметьево — это целый город. Бесконечные коридоры, эскалаторы, траволаторы, стеклянные стены. Пустые залы, в которых наши шаги отдавались гулким эхом, словно мы шли не по аэропорту, а по заброшенному собору.
И этот подземный поезд. Я запомнила его на всю жизнь. Он был совершенно не похож на метро — скорее на горизонтальный лифт или фуникулёр без уклона. Автоматический, без машиниста, он ходил по тоннелю на канатной тяге, тихо и плавно. Дети сначала испугались, а потом прилипли к окнам, хотя за ними была только темнота туннеля и редкие вспышки ламп.
— Мам, а этот поезд прямо под землёй едет? — спросил сын.
— Да. Это как метро.
— Как в Питере?
— Да. Только здесь нет станций с мозаикой.
— А сколько остановок?
— Он идёт прямо до терминала, — сказала я. — Без остановок.
— Хорошо, — он кивнул деловито. — Тогда я буду считать секунды. Раз... два...
Он замолчал, глядя в тёмное окно. Дочка прижалась к моему боку и устало вздохнула.
Четыре минуты в пути показались мне вечностью.
Поезд плавно затормозил, двери открылись. Мы вышли в длинный стеклянный переход, соединяющий терминалы. Вокруг — ни души. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудят лампы дневного света под потолком. Мы шли по траволаторам, и наши шаги отдавались эхом от мраморного пола, будто мы были последними людьми в этом аэропорту. А может, так и было.
И вот наконец — таможенный контроль. Стойки, за которыми сидят люди в форме, с серьезными лицами и уставшими глазами. Перед нами — никого. Мы подошли сразу, и я выложила три паспорта: свой, сына, дочери. Девушка в окошке посмотрела на документы, потом на меня, потом на детей. И удивилась.
— Вы летите в Турцию?
— Да.
— В отпуск, что ли?
В ее голосе мне послышалась укоризна. Не прямая — скорее, скрытая, завуалированная вежливостью. Женщина с двумя детьми, с ручной кладью — летит в страну, которая вот-вот закроет границы. Зачем? Куда? С какой целью?
— Нет, не в отпуск. Мы планируем там жить.
— А вы знаете, что вас могут не пустить?
— Знаю.
— У вас есть деньги на обратную дорогу?
Я замолчала. Деньги на обратную дорогу... Они были. Но их было ровно столько, чтобы выжить первое время, а не чтобы покупать билеты в последний момент по бешеным ценам.
— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У нас есть.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Мне показалось, что она хочет что-то добавить. Что-то важное. Что-то, что я должна знать. Но она только вздохнула, поставила штампы в паспорта — бум, бум, бум — и вернула их мне.
— Счастливого пути. Но имейте в виду — ситуация меняется каждый час.
— Спасибо.
Мы отошли от стойки. Дети не поняли, что произошло. Они просто устали и хотели есть. А у меня внутри всё сжалось ещё сильнее. «Ситуация меняется каждый час». Эта фраза звучала у меня в голове, как набат.
Мы двинулись дальше, к нашему выходу на посадку. До нее оставалось около часа. Я надеялась, что в зоне вылета мы найдём хоть что-то — кафе, автомат с едой, просто лавку. Но аэропорт был пуст. Не просто малолюден — пуст. Как в фильме-катастрофе. Магазины закрыты, стулья перевернуты и составлены на столы. Дьюти-фри заперт. Даже автоматы с кофе и те не работали.
— Мам, а где все люди? — спросила дочка, озираясь по сторонам.
— Наверное, они уже улетели, — ответил за неё сын. — Или ещё не прилетели.
— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы скоро сядем в самолёт, и там нас покормят. Потерпите немного.
Дети капризничали — им хотелось есть, но я рассчитывала, что мы потерпим до самолета: на рейсе должны были выдавать обед. Мы сели на холодные пластиковые кресла в пустом зале вылета и стали ждать. Вокруг не было ни души. Только редкие пассажиры — такие же, как мы, — сидели в отдалении, прижимая к себе чемоданы и рюкзаки. Их было человек десять, не больше.
Я разглядывала их украдкой. Молодая пара с младенцем — женщина укачивала ребенка, мужчина спал, откинув голову на спинку кресла. Мужчина в деловом костюме, но без галстука, с расстегнутым воротником — он нервно листал ленту в телефоне и то и дело поглядывал по сторонам. Пожилая женщина с маленьким чемоданом на колёсиках сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Мы все были одинаковые — потерянные, уставшие, застрявшие между прошлым и будущим.
Я смотрела на них и думала: у каждого своя история, своя причина лететь, свой страх. Мы все купили билеты в последний момент, все надеялись, что границы продержаться еще хотя бы сутки. И вот мы здесь — в пустом зале, под гул вентиляции, с билетами в руках и надеждой, которая еще теплится.
Объявили посадку. Я помогла дочке надеть рюкзак, проверила, что сын застегнул все молнии. Он уже стоял наготове — серьёзный, сосредоточенный, как маленький солдат перед боем. Мы двинулись к телетрапу. Перед нами в очереди стояли люди — те самые десять-двенадцать человек. Всего лишь десять-двенадцать. Обычно на посадку выстраивается целая толпа, люди толкутся, нервничают, прижимают к себе сумки и кофры, дети плачут, кто-то ищет паспорт в последний момент. А тут — короткая цепочка, тишина, и каждый держится на расстоянии, словно боясь подойти ближе. Никто не толкался, не пытался пройти вперёд. Непривычно, зловеще, пусто.
Перед самой посадкой, у телетрапа, стояли представители авиакомпании — с планшетами, с суровыми лицами. И каждому пассажиру они устраивали долгий, тщательный допрос:
— Куда летите? Зачем? Гражданство? Вид на жительство? Родственники в Турции?
Я слушала эти вопросы, и внутри всё холодело. А что я скажу, когда подойдёт моя очередь? У меня нет вида на жительство. Нет родственников в Турции. Нет гражданства. Нет даже икамета — я только собиралась его оформлять на месте. У меня нет ничего из того, что они спрашивают. У меня есть только забронированная аренда квартиры — мы нашли её заранее, оплатили на месяц вперед, остальное собирались отдать по приезде. У меня есть забронированный трансфер из аэропорта — водитель с табличкой должен был встретить нас в Анталии и отвезти прямо до дома. И всё. Больше у меня ничего нет. Никаких гарантий, никакой подстраховки. Только мечта, три сумки ручной клади и двое детей, которые ждут, что мама сейчас всё решит.
Я слушала эти вопросы, и с каждым новым вопросом воздух в лёгких становился плотнее, словно там застывал гель. Каждый вопрос — как удар. Передо мной допрашивали каждого пассажира. Долго, с пристрастием. Но в итоге пропускали. Никого не развернули — ни пару с ребёнком, ни пожилую женщину, ни нервного мужчину в деловом костюме. Они уходили по телетрапу в самолёт, а я стояла и считала секунды до своей очереди. И всё равно боялась.
Надежда ещё теплилась, но страх уже скребся где-то под рёбрами.
Подошла наша очередь. Я выложила паспорта. Дети прижались ко мне.
— Вы гражданка России? — Да. — У вас есть вид на жительство в Турции? — Нет. — Родственники в Турции? — Нет. — Отец детей — турок? — Нет. — А вы знаете, что Турция закрыла границу для иностранцев?
Я удивлённо подняла глаза.
— Как закрыла? Я только что смотрела последнюю информацию в интернете — Турция границу не закрывала. Ещё вчера было официальное заявление...
Я говорила это искренне, потому что действительно проверяла всё перед вылетом. Но он не стал спорить — просто слушал, глядя куда-то мимо меня. И тут я, честно говоря, уже плохо помню, что было дальше. Всё поплыло. Надежда стала рассыпаться с каждым последующим вопросом, с каждым новым взглядом, который он бросал то на планшет, то на наши паспорта.
— А ещё, — он полистал мой паспорт и нахмурился. — Вы были в Финляндии менее двух недель назад.
Блин. Точно. Как же так? При переносе вылета, когда я ночью соглашалась на 26-е число, я даже не думала о том, что две недели не пройдёт. Изначально-то я планировала всё правильно: 3 апреля — и две недели карантина спокойно истекали. Но теперь...
Я попыталась сказать, что Финляндия не входила в список стран, после которых закрывали въезд. Что я проверяла и это. Но слова уже ничего не решали. Он выслушал мой сбивчивый ответ и, не меняясь в лице, произнёс:
— Аннулируем. Мы снимаем вас с рейса.
На секунду я перестала чувствовать пальцы. Руки ещё держали сумки, но я их не ощущала — они стали ватными, чужими, словно принадлежали не мне. Колени ослабли, и я чуть покачнулась, но устояла.
Это сказал уже второй человек — тот, что стоял чуть позади и до этого молча наблюдал за проверкой. Его голос прозвучал сухо и окончательно. А дальше они засуетились: начали звонить куда-то, сообщать, что снимают наши билеты, аннулируют, что нужно обязательно снять наш багаж. Я стояла и слушала, как они обсуждают наши чемоданы — те самые три огромных чемодана, которые мы сдали еще в Пулково и которые должны были перегрузить с одного самолёта на другой и доставить в Анталию. Теперь их где-то снимали. Где они? Я не знала и не представляла. Всё, что мне сказали — что мы остаёмся, никуда не летим.
В растерянности я спросила:
— И куда нам теперь дальше идти?
— Возвращаетесь обратно так, как сюда пришли, — ответил представитель авиакомпании, — и там есть касса «Аэрофлота», спрашивайте дальше в кассе.
Я, нагруженная всеми сумками, с детьми под слова «Мама, я в Турцию хочу», «Я кушать хочу», возвращалась обратным путем по пустому Шереметьево.
Глава 2 http://proza.ru/2020/05/31/852
Глава 4 http://proza.ru/2020/06/04/283