Такси мчалось по вечерней Москве. За окнами ещё не стемнело — солнце висело низко над горизонтом, заливая город мягким золотистым светом. Я смотрела, как мы едем по Ленинградскому шоссе, мимо бесконечных торговых центров, заправок, серых панелек, которые постепенно сменялись более новыми жилыми комплексами. Где-то там, слева, осталась «Мега» — огромный торговый центр, который я запомнила по прошлым приездам в Москву. Потом пошли мосты, развязки, указатели на Химки, на МКАД, на «Северные ворота».
Солнце било прямо в лобовое стекло, и водитель опустил козырек. В салоне было тепло, пахло хвоей от освежителя на зеркале, и этот простой запах успокаивал — наверное, потому что он был обычным, бытовым, а не частью бесконечного кошмара под названием «Шереметьево». Радио тихо бубнило что-то про пробки. Навигатор пересчитывал маршрут.
Дети притихли на заднем сиденье. Сын смотрел в окно и о чём-то сосредоточенно думал. Дочка задремала, привалившись к его плечу и сжимая в руке своего плюшевого зайца. Я сидела на переднем сиденье, откинув голову на подголовник, и просто смотрела на дорогу.
Водитель — немолодой мужчина с простым русским лицом и натруженными руками — вел машину молча. Он не лез с расспросами, не качал головой. Только когда мы отъехали от аэропорта и влились в поток, он покосился на меня и спросил:
— Издалека?
— Из Питера, — ответила я. — Вообще-то мы в Турцию летели. Но нас сняли с рейса.
Он присвистнул.
— Вот оно как. А я смотрю — вещей у вас немерено, дети уставшие. Думал, может, переезжаете.
— Переезжаем, — я невесело усмехнулась. — Только в обратную сторону.
Я сказала это и вдруг почувствовала, как внутри что-то укололо. Не больно — скорее, как будто старая заноза напомнила о себе. «Переезжаем в обратную сторону» — звучало как приговор. Я отвернулась к окну, чтобы водитель не заметил, как у меня дрогнули губы. Плечи сами собой поджались.
Он помолчал. Потом спросил:
— А чего ж решили уехать? Климат не тот?
— Климат, — согласилась я. — И не только. Полгода смотрела на фотографии моря и поняла: ещё одна зима — и я сойду с ума. Решила не ждать.
Я проговорила это — и вдруг улыбнулась. Не горько, не через силу, а совершенно искренне. Потому что когда я произнесла это вслух — «решила не ждать» — внутри что-то расправилось. Да, я рискнула. Да, всё пошло не по плану. Но я попробовала. Я сделала шаг. И челюсть, которая весь день была сжата до скрежета, вдруг отпустила.
Водитель хмыкнул.
— Понимаю. У меня дочка в Сочи живет. Тоже когда-то сорвалась — и уехала. Сейчас счастлива, замужем, дети. А я вот всё здесь, в Москве. Привык уже.
Я слушала его — и в груди что-то теплело. Не от его слов — от его тона. Он не жалел меня. Не давал советов. Не говорил «всё будет хорошо». Просто говорил о своей дочке, которая тоже когда-то рискнула — и у неё получилось. И это было лучше любой поддержки. Я откинулась на спинку сиденья, плечи опустились на пару сантиметров.
— А вы, значит, обратно? — спросил он.
— Обратно, — сказала я. — Автобусом. Там видно будет.
Он кивнул и больше ничего не спрашивал. И я была ему за это благодарна.
Мы ехали долго. Москва не отпускала нас — пробки, светофоры, узкие улочки. Водитель несколько раз сворачивал в какие-то дворы, пытаясь объехать заторы, и в какой-то момент я перестала понимать, где мы находимся. Дети спали. Телефон показывал, что до автовокзала осталось пятнадцать минут. Я смотрела на вечернюю Москву — огромную, шумную, чужую — и думала о том, что где-то там, в Сочи, живет чья-то счастливая дочка, которая когда-то рискнула и уехала к морю. А я? Я рискнула — и вот сижу в такси, с билетами на ночной автобус в кармане, с детьми, которые не увидели моря. И возвращаюсь обратно. В серый Питер. В пустую квартиру с коробками. В жизнь, которую я так хотела оставить.
Наконец мы подъехали к автовокзалу. «Северные ворота» — гласила вывеска. Вокруг сновали люди, гудели автобусы, кто-то курил у входа, кто-то тащил чемоданы.
Водитель аккуратно припарковался, вышел, открыл багажник и начал выгружать наши вещи. Я помогала ему, чувствуя, как ноют руки — уже по второму кругу, сначала в аэропорту, теперь здесь. Когда последний чемодан был выгружен на асфальт, я поблагодарила его. Он кивнул, пожелал удачи и уехал.
Мы остались стоять на тротуаре перед автовокзалом — я, дети и гора вещей. До входа было метров тридцать. Всего тридцать метров. Но когда я посмотрела на три чемодана, три сумки, рюкзаки, — эти тридцать метров показались мне марафонской дистанцией.
Я не могла катить всё сразу. Тележки остались там, в аэропорту. Здесь, на тротуаре, не было ни тележек, ни носильщиков, ни чьей-то помощи. Только я, мои руки, моя спина и двое детей. Я брала один чемодан, оттаскивала его на несколько метров вперёд, ставила, возвращалась за вторым, перетаскивала, потом за третьим. Потом сумки. Потом рюкзаки. Дети стояли у груды вещей и ждали — сын держал дочку за руку, оба молчаливые, уставшие, но послушные.
Я двигалась как в тумане. Каждое движение отзывалось болью в пояснице. Руки дрожали от перенапряжения — не так, как дрожат от холода, а той мелкой, противной дрожью, когда мышцы уже не слушаются. Куртка расстегнулась, шарф где-то болтался, зацепившись за лямку сумки, и я даже не пыталась его поправить. Маски — мы о них забыли. Наверное, они валялись где-то в кармане, скомканные, ненужные. В тот момент мне было всё равно.
— Ещё чуть-чуть, — шептала я себе. — Ещё совсем немного. Видишь дверь? Она уже близко. Еще один чемодан. Ещё одна сумка. Ещё чуть-чуть, и ты сядешь.
Этот шепот был единственным, что толкало меня вперед. Я не думала о том, что будет дальше. Я не думала о том, что автобус могут отменить. Я просто тащила чемоданы — по очереди, по одному, — и считала метры до двери.
Наконец последний чемодан был водружен у входа. Я выпрямилась — спина хрустнула, — взяла детей за руки и вошла внутрь.
Автовокзал встретил нас гулом голосов, запахом бензина и выпечки. Он был небольшим, компактным — не то что бесконечное Шереметьево. Высокие потолки, стеклянные стены, ряды металлических стульев в кассовой зоне. Людей было не много, но и не пусто — человек десять толпились у касс, кто-то сидел на стульях, кто-то стоял у стены с чемоданом. Пара гастарбайтеров с огромными клетчатыми баулами негромко переговаривалась у выхода. Женщина с ребенком постарше моего кормила его бутербродом. Студент с рюкзаком спал, откинувшись на спинку стула, прикрыв лицо кепкой. После аэропорта с его безумными очередями это казалось почти уютным. Почти человеческим.
Я нашла свободные стулья в центре зала — металлические, холодные, но они могли держать вес. Обложила их чемоданами, усадила детей. Сын сразу начал оглядываться, оценивая обстановку, дочка прижалась к моему боку. Я дала им мелочи — немного, сколько нашлось, — и они побежали к автоматам. Это было их развлечение: выбирать, на что хватит монет, спорить, шоколадка или печенье. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Они смеялись. Они были живы. И я — всё ещё жива.
Я сидела, приходила в себя. А потом поднялась и пошла к кассе. Очередь была небольшая — человек пять. Я встала и стала ждать. Минуты тянулись бесконечно. Наконец подошла моя очередь. За окошком сидела женщина с уставшим лицом и пучком на голове.
— Здравствуйте. Рейс до Петербурга на 23:15 — он отменён? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Да, — сказала она. — В связи с распространением коронавирусной инфекции. Все рейсы по этому направлению сегодня отменены.
— А завтра? — спросила я.
— Завтра? — она пожала плечами. — Завтра, может, и будут. Но я не знаю. Ситуация меняется каждый час. Приходите утром.
Приходите утром. Легко сказать. А что делать сейчас? Где ночевать? С детьми, с горой вещей, без денег на гостиницу, без сил, без всего?
Я отошла от кассы. Дети смотрели на меня. У них в руках были шоколадки — добытые, гордые. Они ещё не знали. Я подошла, села на стул и сказала:
— Рейс отменили. Мы пока не едем.
Сын молчал — он уже понял, что дело плохо. Дочка спросила:
— Мам, мы что, не поедем домой?
— Поедем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Обязательно поедем. Просто не сегодня.
— А когда?
— Завтра. Или послезавтра. Я что-нибудь придумаю.
Я откинулась на спинку металлического стула. Он был холодным и жёстким, без мягкой обивки, и прутья впивались в спину, но мне было всё равно. Ноги не держали. Руки дрожали. Где-то под лопатками пульсировала тупая боль — та самая, что копилась с пяти утра и теперь наконец-то догнала меня. Я сидела и смотрела перед собой — на табло с красным словом «ОТМЕНЁН», на людей у касс, на свои собственные руки, лежащие на коленях ладонями вверх. Они были чужие. Чужие, красные, с натертыми от лямок запястьями и следами от ручек чемоданов. В горле стоял ком. Не слёз — слёз уже не было. Просто ком — как будто что-то застряло и не проглатывалось.
Я обняла детей, прижала их к себе, чувствуя, какие они тёплые, живые, настоящие. И вдруг поняла, что я не знаю, что делать дальше.
Эта мысль ударила не в голову — в солнечное сплетение, как тупой кулак. Я не знаю. Весь день у меня был план: сначала — долететь, потом — выжить в аэропорту, потом — забрать чемоданы, потом — автобус. А теперь плана не было. Вообще. Белый лист. Тишина. Пустота.
Я смотрела на табло и не видела его. Перед глазами плыло. Где ночевать? С детьми, с горой вещей, без денег на гостиницу? Возвращаться в аэропорт? Сидеть здесь до утра на этих металлических стульях? Я представила, как мы проведём ночь на вокзале, и внутри что-то сжалось. Но других вариантов не было.
Вокзал жил своей жизнью. Где-то рядом мужчина громко разговаривал по телефону, объясняя кому-то маршрут. Пахло бензином, пылью и выпечкой. Кассирша в окошке монотонно отвечала на очередной вопрос. Дети у автоматов звенели монетами. Жизнь продолжалась — а я сидела посреди неё и не могла двинуться с места.
Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. «Думай, Анна. Что ты можешь сделать прямо сейчас?»
Я сидела так, наверное, минуту. А потом открыла глаза. Потому что вариантов было ровно два: либо сидеть здесь и жалеть себя, либо вставать и решать. И я выбрала второе. Потому что я — это я. И я всегда выбираю второе.
Глава 8 http://proza.ru/2020/06/30/936
Глава 10 http://proza.ru/2020/07/08/248