Начало повести - http://proza.ru/2021/05/20/1508
На следующее утро Надежда опять пришла одна, принеся с собой узелок с приведенной в порядок одеждой страдальца, бидончик с молоком и маленький мешочек с гречкой.
Ананд в нарушение ее рекомендаций снова самостоятельно выбрался наружу, заготовил хворост для костра и, не отходя далеко от кельи, успел насобирать целый котелок черники. Увидев свою спасительницу, он, запахнув плотнее вокруг тела одеяло, прихрамывая, подошел к ней, поклонился в пояс и протянул до краев наполненный ягодами алюминиевый котелок. Она хотела было поругать этого легкомысленного индуса за нарушение постельного режима, но, взглянув на его улыбающуюся физиономию, передумала: коль выздоровление идет столь быстрыми темпами, может, преподававший на курсах оказания первой помощи фельдшер не совсем был прав, предписывая неподвижность при травмах конечностей? Приняв котелок, она передала ему узелок с одеждой, высыпала чернику на лоскут чистой материи и пошла к ручью за водой. Ананд переоделся, одеяло отнес в келью.
Спустя некоторое время, позавтракав гречневой кашей с молоком, они снова сидели плечом к плечу на бревнышке возле костра. Вероятно, Надежде самой хотелось выговорить все наболевшее, чтобы простить себя. А перед кем еще можно так откровенно раскрыть душу, как не перед посторонним человеком? И, вздохнув, она продолжила свою исповедь.
«Прибежав от Мишки домой, я села в сенях на табуретку и разревелась. Наревевшись, прошла в горницу, положила буханку в хлебницу, достала из письменного стола папку с материалами по женскому вопросу, раскрыла брошюрку со статьей Коллонтай. Перечитала рассуждения о бескрылом Эросе, который калечит душу.
Да, сегодня мой Эрос потрепыхался немного и ткнулся в грязь. Мишка тут ни при чём. Я могла бы вырваться, убежать. Вероятно, где-то в глубинах подсознания моя плоть хотела изведать эту близость с мужчиной. Вот и изведала. А душа теперь рыдает по сломанным крыльям.
Я промокнула платочком остатки слёз. Как жить дальше? Как быть с Женечкой Будылиным — он такой чистый, безгрешный… А я? Как смотреть ему в глаза? Если утаить, не сказать обо всём, между нами появится трещина. Но рассказать, не значит ли оттолкнуть? Ниточка нашей зарождающейся любви такая тонкая…
Я долго думала, как найти выход, и наконец определилась: коль ниточка тонкая, надо её укрепить, а потом и открывать тайну.
Мысль захватила меня. Я положила папку в стол, подошла к зеркалу. Вид, конечно, неважнецкий. Отошла в сторону, взяла с маминой полочки косметический карандаш и гребень для волос. Снова подошла к зеркалу, насурьмила брови, поиграла с волосами, вплела в косу ленточку. Оглядела себя со всех сторон, надела мамины туфельки и пошла к Будылиным.
Двери в дом были приоткрыты. Я постучалась в створку. Из глубины донёсся голос Женечки:
— Входите, кто там!
Я вошла. Увидев меня, он засуетился, стал извиняться за беспорядок. Я сказала, что не могу разобраться с натуральными логарифмами и пришла за помощью.
Сдвинув стулья, мы долго сидели за письменным столом. Я делала вид, что целиком сосредоточена на его объяснениях, и прижималась „ненароком“ грудью к его боку. Женечку кидало в жар, он путался в определениях и формулах. Наконец я обрадовано воскликнула, что всё поняла, встала в полный рост. Он тоже поднялся со стула. Я как бы в порыве благодарности бросилась ему на шею, повисла на ней, обхватив двумя руками, плотно прижалась всем телом и поцеловала в щеку.
А потом… Потом мы смотрели друг другу в глаза и так долго целовались, что заболели губы. Вечером пришёл с работы его отец. Мы расстались, договорившись встретиться через пару часов у входа в сквер. Женечка пришёл на свидание в новых ботинках, с букетом ландышей. Мы гуляли по аллеям, снова целовались, он читал посвящённые мне стихи – нежные, искренние.
На третий день нашего бурно расцветшего романа я отдалась ему на сеновале в старой риге. Всё было ужасно романтично и сказочно прекрасно, но Женечку сильно удручило то, что он у меня не первый и я отдалась ему, уже не будучи девственницей. Я рассказала про Мишку, он стал упрекать меня, почему не дала этому пошляку достойного отпора. Я плакала, умоляла простить, но не умолила. Наш роман закончился.
Я чувствовала себя одинокой, никому ненужной, всеми презираемой и, вернувшись домой, решила разом покончить с этой жизнью. Воображение сладостно рисовало, как Женечка раскаивается в своей жестокости и, задыхаясь от слёз, падает на крышку гроба. Осуществлению планов помешал приход мамы. Она без слов поняла, что происходит, обняла меня. Я разревелась у неё на груди, рассказала о разрыве с Женечкой. Она слушала, гладила меня по голове, что-то говорила, утешала...
До конца мая оставалось два дня. Я не хотела встречаться с Мишкой, поэтому решила сама отнести злополучную папку в горком комсомола.
В дверях горкома столкнулась с первым секретарем и сунула ему папку в руки. Он повертел её в руках, прочитал на корочке надпись „Женский вопрос“ и удивлённо спросил:
— Что это?
К дверям подошла какая-то женщина в брючном костюме и с погасшей папироской в уголке рта.
Я посторонилась, пропуская её, и ответила секретарю:
— Это ваша папка.
— Идея Константиновна, — окликнул секретарь уже поднимавшуюся по лестнице женщину, — вернитесь к нам на минутку.
Женщина вынула изо рта папироску:
— Что ещё?
Секретарь поднял вверх папку.
— С вашего отдела?
Женщина спустилась с лестницы, взяла папку, посмотрела на меня:
— Как, девочка, это оказалось у тебя?
— Мишка Шаронов дал.
Она окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и скомандовала:
— Иди за мной. Будем разбираться.
Я послушно поднялась за ней по лестнице. Мы зашли в тесную комнатку с низким потолком и маленьким окошком, открывавшим вид на глухую стену соседнего дома. По стенам напротив друг друга висели в массивных рамках портреты Крупской и Сталина. Под портретом Крупской, чуть ниже, на гвоздиках были прикреплены портреты Александры Коллонтай, Розы Люксембург и Клары Цеткин. Почти всё место в комнате занимал стол, застеленный прожжённой в нескольких местах красной скатертью, заваленной сверху бумагами, книгами, папками. Вокруг стола стояли шесть деревянных стульев, выкрашенных тёмно-зелёной краской.
— Присаживайся, — предложила Идея Константиновна, указав рукой на один из них.
Я присела на краешек стула. Она положила папку на стол, изучающе посмотрела на меня:
— Тебе сколько лет?
— В апреле шестнадцать исполнилось.
— Комсомолка?
— Да.
— А звать как?
Я ответила.
Она села за стол напротив меня, пододвинула к себе лежавшее на бумагах чайное блюдечко, достала папироску, закурила, развязала на папке тесёмки, просмотрела содержимое. Пару минут сидела в задумчивости, пуская кольца дыма в потолок и стряхивая пепел в блюдечко, потом перевела взор на меня:
— Ну вот что, Наденька, если в столь нежном возрасте ты всё это прочитала, то расскажи-ка мне, в чем суть „женского вопроса“.
Я стала пересказывать статью Коллонтай.
Она перебивала, дополняла и под конец, увлёкшись, уже говорила одна.
С её слов, выходило, что „женский вопрос“ — это вопрос будущего страны, так как без ликвидации буржуазного института семьи коммунизм построить невозможно. Она обильно цитировала Ленина, Маркса, Энгельса, Бебеля, и всё выходило так, что нам надо срочно создавать коммуны, в которых всё будет общим, мужчины и женщины станут свободно сходиться на час или на год и так же свободно расходиться, находить себе других сердечных друзей, а рождающиеся от таких свободных отношений дети будут расти и развиваться отдельно от биологических родителей под руководством и опекой специалистов.
— „Коммунистическое общество — значит, всё общее: земля, фабрики, общий труд“, — процитировала она Ленина, и пояснила: — Согласно ленинским заветам, к 1940 году мы должны построить коммунизм*, превратить страну в единую трудовую коммуну. Вот в чём суть „женского вопроса“! Поняла?
— Надо подумать, — ответила я и опустила глаза.
Идея Константиновна достала вторую папироску, прикурила от первой, переложила языком из одного уголка губ в другой, оценивающе оглядела меня и спросила:
— У тебя роман с Мишкой?
— Нет никакого романа.
Она пригнулась через стол, дыхнула мне дымом в лицо:
— А чё покраснела? Неужели не приставал?
Я молчала.
— Ладно, разговор окончен, — она встала со стула и протянула мне руку.
Я тоже встала, сунула свою ладошку в её широкую ладонь. Она крепко сжала мои пальцы, отпустила и подвела итог:
— Будет Мишка приставать, скажи, что я ему ноги выдерну, мала ты ещё для больших дел. А осенью, как исполнится шестнадцать, заходи, подумаем обо всём вместе.
Я вышла из дверей горкома, постояла, огляделась по сторонам и пошла на берег Волги. В скверике у реки присела на камешек. Так много всего вместили эти дни в мою жизнь — и ничего позитивного. Сначала обожглась о Мишку, культивирующего жеребячью простоту отношений между полами. Потом о Женино презрение. Теперь передо мной нарисовали как идеал картину жуткого будущего, в котором не будет места для супружеской верности и вообще не будет супругов, а лишь товарищи-партнёры, строгающие детей и передающие, как заготовки, для дальнейшей обработки другим специалистам. Я так и сяк примеряла это будущее, но своего места в нем не находила.
Прошло десять лет. Коммунизм у нас не построили. Идея Константиновна и наш секретарь горкома были объявлены врагами народа и отбывают сроки в лагерях. <…> Я поступила в Ленинградский государственный университет имени А. С. Бубнова на биологическое отделение физико-математического факультета. Сейчас имя Бубнова из наименования университета убрали, так как этот именитый революционер тоже оказался врагом народа, как, впрочем, и все отцы-основатели комсомола**.
Примечания:
* В 1920 году в своей речи на III съезде РКСМ Ленин утверждал, что поколение, которому теперь 15 лет, через 10-20 лет будет жить в коммунистическом обществе.
** Основатели комсомола: Лазарь Абрамович Шацкин — председатель ЦК РКСМ (1921–1922) расстрелян в 1937-м; Борис Львович Цейтлин — секретарь ЦК РКСМ (1920–1921) расстрелян в 1938 г; Петр Иванович Смородин — генеральный секретарь ЦК РКСМ (1921–1924) расстрелян в 1939 г; Оскар Львович Рывкин — председатель президиума ЦК РКСМ (1919–1920), первый секретарь ЦК РКСМ (1920–1921), с 1922 г. почетный член РКСМ расстрелян в 1939 г.; Александр Иванович Мильчаков — секретарь ЦК РКСМ с 1925-го, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ (1928–1929) репрессирован в 1938 г, более 16 лет провел в тюрьмах и лагерях; Александр Васильевич Косарев — первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1929–1938) расстрелян в 1939 г.
Продолжение http://proza.ru/2021/05/23/710