Начало повести - http://proza.ru/2021/05/20/1508
На следующее утро Надежда опять пришла одна, принеся с собой узелок с приведённой в порядок одеждой страдальца, бидончик с молоком и маленький мешочек с гречкой.
Ананд в нарушение её рекомендаций снова самостоятельно выбрался наружу, заготовил хворост для костра и, не отходя далеко от кельи, успел насобирать целый котелок черники. Увидев свою спасительницу, он, запахнув плотнее вокруг тела одеяло, прихрамывая, подошёл к ней, поклонился в пояс и протянул до краев наполненный ягодами алюминиевый котелок. Она хотела было поругать этого легкомысленного индуса за нарушение постельного режима, но, взглянув на его улыбающуюся физиономию, передумала и, приняв ягоды, передала ему узелок с одеждой.
Спустя некоторое время, позавтракав гречневой кашей с молоком, они снова сидели плечом к плечу на брёвнышке возле костра. Вероятно, Надежде самой хотелось выговорить всё наболевшее, чтобы простить себя. А перед кем ещё можно так откровенно раскрыть душу, как не перед незнакомцем? И, вздохнув, она продолжила свою исповедь.
* * *
До конца мая оставалось два дня. Я не хотела встречаться с Мишкой, поэтому решила сама отнести злополучную папку в горком комсомола.
В дверях горкома столкнулась с первым секретарем и сунула ему папку в руки. Он повертел её в руках, прочитал на корочке надпись „Женский вопрос“ и удивлённо спросил:
— Что это?
К дверям подошла какая-то женщина в брючном костюме и с погасшей папироской в уголке рта.
Я посторонилась, пропуская её, и ответила секретарю:
— Это ваше.
— Идея Константиновна, — окликнул секретарь уже поднимавшуюся по лестнице женщину, — вернитесь к нам на минутку.
Женщина вынула изо рта папироску:
— Что ещё?
Секретарь поднял вверх папку.
— С вашего отдела?
Женщина спустилась с лестницы, взяла её, перелистала, посмотрела на меня:
— Как, девочка, это оказалось у тебя?
— Мишка Шаронов дал.
Она окинула меня быстрым взглядом и скомандовала:
— Иди за мной. Будем разбираться.
Я послушно поднялась за ней по лестнице. Мы зашли в тесную комнатку с низким потолком и маленьким окошком, открывавшим вид на глухую стену соседнего дома. По стенам напротив друг друга висели в массивных рамках портреты Крупской и Сталина. Под портретом Крупской, чуть ниже, на гвоздиках были прикреплены портреты Александры Коллонтай, Розы Люксембург и Клары Цеткин. Почти всё место в комнате занимал стол, застеленный прожжённой в нескольких местах красной скатертью, поверх которой были в беспорядке разбросаны какие-то бумаги, книги, папки. Вокруг стола стояли шесть деревянных стульев, выкрашенных тёмно-зелёной краской.
— Присаживайся, — предложила Идея Константиновна, указав рукой на один из них.
Я присела на краешек стула. Она положила принесённую мной папку на стол, изучающе посмотрела на меня:
— Тебе сколько лет?
— В апреле шестнадцать исполнилось.
— Комсомолка?
— Да.
— А звать как?
Я ответила.
Она села за стол напротив меня, пододвинула к себе лежавшее на бумагах чайное блюдечко, достала папироску, закурила, развязала на папке тесёмки, просмотрела содержимое. Пару минут сидела в задумчивости, пуская кольца дыма в потолок и стряхивая пепел в блюдечко, потом перевела взор на меня:
— Ну вот что, Наденька, если в столь нежном возрасте ты всё это прочитала, то расскажи-ка мне, в чем суть „женского вопроса“.
Я стала пересказывать статью Коллонтай.
Она перебивала, дополняла и под конец, увлёкшись, уже говорила одна.
С её слов, выходило, что „женский вопрос“ — это вопрос будущего страны, так как без ликвидации буржуазного института семьи коммунизм построить невозможно. Она обильно цитировала Ленина, Маркса, Энгельса, Бебеля, и всё выходило так, что нам надо срочно создавать коммуны, в которых всё будет общим, мужчины и женщины станут свободно сходиться на час или на год и так же свободно расходиться, находить себе других сердечных друзей, а рождающиеся от таких свободных отношений дети будут расти и развиваться отдельно от биологических родителей под руководством и опекой специалистов.
— „Коммунистическое общество — значит, всё общее: земля, фабрики, общий труд“, — процитировала она Ленина, и пояснила: — Согласно ленинским заветам, к 1940 году мы должны построить коммунизм*, превратить страну в единую трудовую коммуну. Вот в чём суть „женского вопроса“! Поняла?
— Надо подумать, — ответила я и опустила глаза.
Идея Константиновна достала вторую папироску, прикурила от первой, переложила языком из одного уголка губ в другой, оценивающе оглядела меня и спросила:
— У тебя роман с Мишкой?
— Нет никакого романа.
Она пригнулась через стол, дыхнула мне дымом в лицо:
— А чё покраснела? Неужели не приставал?
Я молчала.
— Ладно, разговор окончен, — она встала со стула и протянула мне руку.
Я тоже встала, сунула свою ладошку в протянутую мне ладонь. Она крепко сжала мои пальцы, отпустила и подвела итог:
— Будет Мишка приставать, скажи, что я ему ноги выдерну, мала ты ещё для больших дел. А возникнут какие вопросы или нарисуются идеи, заходи, подумаем обо всём вместе.
Я вышла из дверей горкома, постояла, огляделась по сторонам и пошла на берег Волги. В скверике у реки присела на камешек. Так много всего вместили эти дни в мою жизнь — и ничего позитивного. Сначала обожглась о Мишку, культивирующего жеребячью простоту отношений между полами. Потом о Женино презрение. Теперь передо мной нарисовали как идеал картину жуткого будущего, в котором не будет места для супружеской верности и вообще не будет супругов, а лишь товарищи-партнёры, строгающие детей и передающие, как заготовки, для дальнейшей обработки другим специалистам. Я так и сяк примеряла это будущее, но своего места в нём не находила.
Прошло десять лет. Коммунизм у нас не построили. Идея Константиновна и наш секретарь горкома были объявлены врагами народа и отбывают сроки в лагерях. <…> Я поступила в Ленинградский государственный университет имени А. С. Бубнова на биологическое отделение физико-математического факультета. Сейчас имя Бубнова из наименования университета убрали, так как этот именитый революционер тоже оказался врагом народа, как, впрочем, и большинство отцов-основателей комсомола**.
У меня растёт дочь. Кто её биологический отец — Мишка или Женечка, я не знаю. Никто из них о своих правах на отцовство не заявил, и мама предложила мне дать Настеньке отчество по моему отцу — Алексеевна.
Незадолго до рождения Настеньки умер Степан Васильевич. Спустя некоторое время после похорон мы переехали сюда под Некоуз в деревню Гулебино, так как в городе начались проблемы с продовольствием и молока для дочери даже на рынке стало невозможно достать. Купили корову. Когда Настеньке исполнилось пять лет, мама настояла, чтобы я шла учиться дальше, а дочь пока оставила при ней.
Мама, как переехали из города и до конца этого учебного года, работала учительницей в школе. Каждый день ей вместе с деревенскими ребятами приходилось по утрам добираться из Гулебино в деревню Исаково, а вечерами обратно. Иногда их подвозили на санях или на телеге, но чаще приходилось добираться до школы пешком. Уставать она стала, а тут предложили ей переехать в деревню Новинки, преподавать русский язык и литературу в старших классах Артемьевской школы. В Новинках и дом больше, и её сестра туда из Мологи перебраться собирается, и речка рядом, и работа интереснее.
В это воскресенье погрузим на телегу скарб и поедем. Конечно, далось ей такое решение нелегко. Думаю, повлияло и то, что меня, её дочь, местные женщины промеж собой называют падшей женщиной, чуть ли не проституткой: дитя неизвестно от кого нагуляла, как бы теперь у кого мужа не увела. Через меня и на маму косятся: „дочь родную не смогла воспитать должным образом, а мы ей своих дочерей доверили“. Вот такие дела.
Надежда замолчала, потом подняла глаза на Ананда:
- Ничего, что я так с тобой разоткровенничалась?
- Ничего.
- А во мне всё это время живет какая-то боязнь мужчин. Даже на танцы в Некоуз не хожу. Наверное, оттого что никак не могла и до сих пор не могу примириться с прошлым: с расстрелом сестер, брата, отца, презрением ко мне Женечки, насилием Мишки. Но главное, что мне не нравится, — я не в ладу сама с собой. Вокруг все такие правильные и счастливые, полны веры в то, что мы живём в самой передовой стране мира, а я постоянно во всём сомневаюсь. Ты первый, с кем я так разоткровенничалась. Теперь можешь меня презирать - я к этому привыкла.
— Мне не за что тебя презирать. Хочешь, я кое-что тебе посоветую?
Надежда поднялась с бревнышка, нагнулась, взяла в руки котелок.
— Давай чуть позже. Схожу вначале принесу воды для чая.
Она ушла к ручью. Ананд тоже встал. Обратив взор к поднявшемуся над деревьями светилу, попробовал выполнить пару кругов сурья-намаскар***, но тело плохо слушалось. Почувствовав боль в позвоночнике, опять присел на бревнышко и сложил пальцы в мудру коровы.
Вернулась Надежда, подложила в костёр несколько толстых веток, установила треногу, подвесила над огнём котелок с водой, снова присела рядом с Анандом. Некоторое время оба молча наблюдали за игрой пламени, потом Ананд медленно перегруппировал пальцы в мудру ветра, закрыл глаза и произнёс:
— Мы, люди, подобны язычкам пламени в костре. Каждый пляшет по-своему и в то же время может существовать лишь в единстве со всеми. Глупо кого-либо обвинять в том, что он такой, какой есть или был, а не такой, каким мы хотим или хотели бы его видеть. Хорошо, что ты высказала наболевшее. Теперь найди силы простить и Мишку, и Женечку, и саму себя, и революцию — это всё прошло. Настоящая жизнь только здесь и сейчас. Живя прошлым, мы обкрадываем настоящее. Извлеки урок и живи полной жизнью. Не сетуй на время, в которое довелось жить. Каждый человек живёт в наилучшем для него мире. То, что невозможно изменить, принимай как есть. Направляй силы лишь туда, где можешь что-то изменить к лучшему, привнести позитив. При желании это в любой обстановке делать нетрудно. Главное — не терять радость в сердце. Радость — это пламя души; не будет язычков пламени, и душа скукожится от холода. В тебе океан радости, позволь ему заполнить твою жизнь. Я выжил в лагерях потому, что умею радоваться.
— Вот как? — Надежда, повернув к нему лицо, удивлённо приподняла брови. — Ты в лагерях радовался жизни?
— Почему бы и нет? — Он тоже развернулся к ней. Их взгляды встретились. Повисла пауза. Окружающий мир исчез. Только две пары изумлённых глаз. Ананд вновь медленно сомкнул веки, перенеся внимание в глубь себя. Спустя несколько секунд снова открыл глаза и переспросил: — А почему это тебя удивляет? Что такое радость? Где она находится?
Надежда молча пожала плечами.
— Забудь об окружающем мире, — попросил Ананд и, вглядываясь в сидевшую рядом с ним женщину, тихо пояснил: — Радость внутри тебя, внутри каждого человека. Материальный мир дан нам для того, чтобы мы, люди, несли в него красоту и расцветали в радости. Закрой глаза и перенеси акцент с меняющегося, а значит, иллюзорного, на неизменное, на то, чем ты являешься по сути.
Надежда послушно закрыла глаза и перенесла внимание вглубь себя. И то ли сама себе внушила, то ли действительно отыскалась радость, но на её губах появилась легкая улыбка.
— Смотри, — услышала она голос Ананда, — когда внимание человека касается его сути, ничто внешнее не может стереть улыбку с лица. Разве не так?
Надежда открыла глаза и вновь пожала плечами:
— Сейчас я улыбаюсь. Но когда душат слёзы, как можно улыбаться?
— Если слёзы душат, наплачься вволю, позволь им излиться. Помни, что радость никогда и никуда от нас не исчезает, просто иногда ей нужна передышка. Если всё время есть один сахар — кишки слипнутся. Так ведь?
— Слишком заумно, подумаю над этим как-нибудь позже. Расскажи лучше немного о себе.
— Как скажешь, — ответил Ананд. Помолчал, собираясь с мыслями, раскрыл пальцы от мудры ветра и начал свой рассказ.
* В 1920 году в своей речи на III съезде РКСМ Ленин утверждал, что поколение, которому теперь 15 лет, через 10-20 лет будет жить в коммунистическом обществе.
** Основатели комсомола: Лазарь Абрамович Шацкин — председатель ЦК РКСМ (1921–1922) расстрелян в 1937-м; Борис Львович Цейтлин — секретарь ЦК РКСМ (1920–1921) расстрелян в 1938 г; Петр Иванович Смородин — генеральный секретарь ЦК РКСМ (1921–1924) расстрелян в 1939 г; Оскар Львович Рывкин — председатель президиума ЦК РКСМ (1919–1920), первый секретарь ЦК РКСМ (1920–1921), с 1922 г. почетный член РКСМ расстрелян в 1939 г.; Александр Иванович Мильчаков — секретарь ЦК РКСМ с 1925-го, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ (1928–1929) репрессирован в 1938 г, более 16 лет провел в тюрьмах и лагерях; Александр Васильевич Косарев — первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1929–1938) расстрелян в 1939 г.
*** Сурья-Намаскар - Комплекс упражнений йоги с перетекающими одна в другую асанами.
Продолжение - http://proza.ru/2021/05/24/693