* Меланхолия, пессимизм, цинизм
* http://proza.ru/2022/09/06/1366
______________________________________
«Оттенки сумерек»
Сборник про меланхолию, пессимизм, цинизм
______________________________________
01. Яблочный пирог
02. Извещение
03. Сова
04. Скука без лица
05. Не паллиатив
06. Боль без адреса
07. Шесть километров
08. Прогнозист
09. Ревизор
10. Отвыкать
11. Трещина
12. Реквием по себе
13. Столяр
14. Цветы и гроб («Детектор»)
15. Сорок состояний
16. Прейскурант
17. Три ростка
18. Четыре буквы
19. Пятница
20. Два будильника
21. Две миски(«Без слов»)
22. Две колонки («Полоса»)
23. Без слов («Рассада»)
24. Маленький человечек
25. Вторник, которого не было
26. Цитаты о меланхолии, пессимизме, цинизме.
______________________________________
______________________________________
«Меланхолия — не что иное, как безотчётное воспоминание» (Г. Флобер)
1. Яблочный пирог
Вера нашла объявление случайно. Пролистывала ленту, набитую чужими ремонтами и машинами с пробегом, — и вдруг увидела цену и адрес. Считала до четырёх. Позвонила.
Девятнадцать лет назад дом продали за тридцать тысяч. Теперь за него просили столько, что смешно вспоминать старую цифру. Вере было не смешно. Она считала не деньги — она считала годы: сколько их прошло с того дня, когда ключи положили на подоконник, а машина тронулась, и бабушка в зеркале заднего вида уменьшалась до точки, до пятнышка, до ничего.
Новых хозяев она ни разу не видела. По голосу по телефону это была женщина примерно её возраста. «Да-да, приходите, смотрите, у нас тут всё как было, мы ничего не трогали». Вера решила, что это вежливая формула. Так говорят всем.
Дом стоял тот же. Забор покосился на том же месте, где ломался ещё при Вере, и её отец, каждый май обещавший его починить, так и не починил. Порожек со сколотым краем — о этот порожек она когда-то стучала heel'ом сандалии, скача с разбега. Крыльцо перекрасили в другой цвет, но доски скрипели той же ноткой: сначала вторая с краю, потом четвёртая. Тело помнило порядок раньше, чем голова.
А в доме действительно ничего не поменяли.
Обои с васильками — те же. Ей шесть лет, и она считает васильки на стене, лёжа на бабушкиной кровати, и их всегда получается девятнадцать, потому что двадцатый наполовину за шкафом, а лезть проверять скучно. Тот же умывальник с трещиной, через которую вода уходила тонкой струйкой, и бабушка подкладывала под него полотенце и ворчала не на умывальник, а на дождь, будто это дождь виноват. Те же крючки в сенях, на которых висел мешок с яблоками.
— Мы и печь не стали переделывать, — сказала хозяйка. — Сложно с ней, конечно, но пеку иногда. Пироги.
Вера кивнула. В горле уже что-то стояло, но она ещё держалась. Она пошла по комнатам, вежливо говорила «какая прелесть», считала, что за что, и держалась.
А потом они вышли на кухню, и хозяйка, помявшись, сказала: «Я как раз поставила. С.AppSettings антоновкой. Садитесь же».
Духовка гудела за спиной. Из щели под дверцей тянуло антоновкой и корицей — и ещё чем-то, чему нет названия, запахом, который не пахнет, а стоит в воздухе, как стоит солнечная пыль в косом луче.
Вера заплакала. Не всхлипнула — заплакала, как плачут в три года: сразу, без подготовки и без повода. Хозяйка растерянно подала ей полотенце, то самое, которое лежало у умывальника.
— Ну, вы посидите, я на минутку, — сказала хозяйка и вышла. Правильно сделала.
Вера сидела на табурете. Он был тот же — ножка круглая, шершавая. Под ней было вытоптанное место на полу: тридцать лет на этом месте сидели её бабушка, её мать, её тётка, а теперь она. Место на полу не знает, что хозяева меняются.
Психолога она нашла через неделю. Ей было стыдно — не плакать, а ходить с этим к людям. «Травм нет, — развёл руками психолог, глядя в карту. — Детство счастливое. Повода нет».
Повода и не было. В этом и была вся штука, которую психолог не понимал, а Вера начала понимать. Повод — это когда знаешь, о чём плачешь. А тут не знала. Здесь нечему было болеть: никто не умер, ничего не потеряли, дом стоит, васильки на месте.
Дома она стала разбирать это, как разбирают старую коробку: берёшь предмет — и не сразу понимаешь, зачем он.
Был запах. Антоновка, корица, тёплое тесто. Это то, что сознание записало.
Под запахом лежало ещё что-то. Она сидела и долго-долго не могла понять, что именно, — понимала, что там что-то есть, как под снегом чувствуешь, что под ним грядка.
А потом вспомнила, как однажды шла с бабушкой к колодцу. Ей было года три — от этого дня не осталось ни картинки, ни слов, ни даже уверенности, что день был. Осталась ладонь. Бабушкина ладонь держала её за руку — не за пальцы, а так, чтобы вся кисть была в бабушкиной, — и на каждый шаг бабушка говорила: «Раз. Два. Раз. Два». Не потому что Вера не умела ходить. Просто так шло. Небо сверху, запах мокрой пыли, шаг, шаг. Всё.
Память этот день не записала. А тело — законспектировало. Записало ладонь. Записало счёт до колодца. И подложило это всё под запах антоновки — подальше, в подпол, где хранится то, что хозяину уже не нужно, а дому — нужно.
Вера потом читала про это. У этого есть научное имя — что запах идёт в обход всех рассказчиков, напрямую, куда-то совсем глубоко, и поэтому такие воспоминания приходят не словами, а сразу погодой: не «вспомнила», а «вдруг печально». Читала и думала: вот даже про это никто не скажет без латинского слова. А бабушка сказала бы просто: «Куда душа приспела, туда и потянуло».
Она стала бывать в доме. Купила — естественно, купила, к чему были все эти звонки и счёт до четырёх? — хозяйка, к её чести, не сделала вид, что удивилась.
Пекла пироги. Сама. С антоновкой, резаной крупно, чтобы куски чувствовались. Первый вышел кривой — тесто она сделала слишком тугое, и пирог был похож на подошву. Второй был лучше. Третий она отнесла соседке — той самой, в том доме напротив, которая девятнадцать лет назад звала её «Верунья» и, кажется, не забыла этого за девятнадцать лет.
Она сидела на кухне вечерами и ждала, не придёт ли. Не «что-то», не «настроение» — конкретно то, безымянное, что пришло в первый раз. Оно не приходило часто. Оно вообще редко приходит по вызову. Но иногда, в сумерках, когда на столе стоял остывающий пирог, а за окном темнело, что-то проходило по Вере — как раз тот, другой, сквозняк из детства.
Она перестала бояться этого сквозняка. Научилась — не сразу, месяца через три — сидеть с ним рядом, как сидят с гостем, который не умеет разговаривать, но которому рады.
Меланхолия — не что иное, как безотчётное воспоминание: оно приходит в гости раньше, чем успевает представиться.
Вера думала об этом, отрезая себе второй кусок. О том, что психолог искал травму и не нашёл — а нашёл бы, если бы искал не рану, а ладонь. Что некоторые вещи в нас живут не в памяти, а в теле, и зовутся они не грустью и не ностальгией, а как-то иначе, без слова. Что счастье, которое не записано, — не значит не бывшее.
А тело помнит. Тело — самый дотошный архивариус. Оно законспектировало всё: как считали шаги до колодца, как звучал скрип четвёртой доски, как бабушка, наклоняясь над формой, дышала на тесто, будто проверяя, живо ли оно.
Тело помнит там, где разум говорит: «Повода нет».
Повод есть. Просто он старше слов.
______________________________________
______________________________________
«Пессимист — это тот, кто о каждом своём переезде извещает похоронное бюро» (М. Ашар)
2. Извещение
Первый раз Гриша Стрельцов позвонил в похоронное бюро двадцать три года назад. То есть — четырнадцать раз назад, если считать не года, а переезды. Гриша считал переезды.
Он тогда упаковывал коробки и вдруг сообразил, что никому не должен сообщить о них. Ни звонка, ни письма, ни объяснения: закрыл дверь, взял коробки — и всё. Родители ушли раньше, жена ушла раньше родителей, друзья развеяли сами себя, как дым, в разные стороны ещё в молодости. Коллеги узнают на планёрке. Соседи узнают по шуму.
И тут Гриша поймал странную мысль: получается, что человек может исчезнуть — и об этом никому не придёт извещение. Ни одного. Целая жизнь, прерванная в адресе, и никто не уведомлён.
Он открыл справочник и нашёл бюро «Память». Голос в трубке был профессионально ровный:
— Похоронное бюро «Память», слушаю.
— Здравствуйте. Мне нужно… уведомить всех заинтересованных лиц, что я покинул прежнее место жительства.
На другом конце помолчали. Потом спросили ФИО, даты и адрес. Потом, видимо, сверили картотеку и не нашли ничего: ни кончины, ни клиенты, ни иждивенцев. Ничего, что позволило бы отнести звонок к их профилю. Ничего, что запрещало бы его принять.
— Записано, — сказали. — Уведомление будет направлено.
Гриша повесил трубку и почувствовал то, чего не чувствовал давно: что его существование снова кого-то волнует. Пусть это была картотека. Пусть это была секретарша. Но по факту его уход — из квартиры, не из мира — был официально зарегистрирован. Извещение состоялось.
Потом переезды пошли чередом.
Пятый этаж — первый, потому что соседи сверху переехали к daughter'у, и квартиру не продлили. Второй — потому что встал брак с квартирной хозяйкой. Третий — потому что уволился, четвёртый — потому что вернулся на прежнее место, а там уже сидел новый он. Пятый, шестой, седьмой — потому что жизнь Гриши Стрельцова шла не вверх и не вниз, а в сторону. В сторону, в сторону, в сторону.
Он всегда звонил в одно и то же бюро.
Голос секретарши Валентины он узнал по второму звонку — по третьему запомнил интонацию, по пятому научился предугадывать, когда она пьёт чай: в разговоре появлялась чуть короткая пауза. Валентина перестала уточнять, жив ли «покойный», кто он, почему «покинул место» — она просто ставила галочку в журнале. Она ставила галочку так, как ставят галочки о сданной отчётности: без вопросов, без комментариев, без лишнего сочувствия.
— Стрельцов Григорий Павлович, — говорила она. — Покинул прежнее место. Заинтересованные лица уведомлены.
— Спасибо, — говорил Гриша.
— Всего доброго.
Это был самый надёжный разговор в его жизни. Четырнадцать лет. Ни разу не сбился, ни разу не изменил тону, ни разу не спросил, зачем.
На пятнадцатый раз Валентина взяла трубку и сказала то, чего Гриша не ждал:
— Вы переехали. Мы знаем.
Он не понял. Подумал, что они, наконец, сопоставили звонки и нашли несостыковку: человек, который покинул столько мест, не мог уйти из всех сразу.
— Мы не знаем, что вы живы, — сказала Валентина. — Но мы знаем, что вы переезжаете. Пятнадцатый раз. Это много. Поэтому — вот.
Дверь позвонила. На пороге стоял курьер. В руках — венок.
Гриша разворачивал ленту, и пальцы у него дрожали. На ней было написано:
«От коллег, искренне сожалеющих о вашей перемене мест».
Не «скорбим». Не «покойся с миром». Не «вечная память». Сожалеющих о перемене мест — как о переводе из одной конторы в другую. Бюро не спрашивало, жив ли он. Просто зафиксировало факт. Аккуратно, по-человечески, с юмором, который не обидел и не стал шутить над мёртвыми.
Венок был тяжёлый, с искусственными цветами — те не вянут, а на то и расчёт. Гриша не сразу понял, что с ним делать. Потом повесил на новую дверь.
И заметил странное.
Впервые за четырнадцать лет у него появилось что-то, что переехало вместе с ним. Не коробки, не вещи — вещи у него всегда были. А именно то, что не менялось от адреса к адресу: звонок в бюро, голос Валентины, галочка в журнале. Теперь ещё и венок. Единая, непрерывная линия сквозь все квартиры, будто у Гриши, оказывается, была биография — просто он её не признавал.
Он стал возвращаться в бюро. Уже не со звонками о переездах — просто так. С пирогами, потом просто так. Валентина заваривала чай. Спрашивала:
— Не по адресу?
— По адресу, — отвечал Гриша.
И это был единственный адресат, который его ни разу не забыл.
Все остальные — мать, отец, жена, друзья, коллеги, соседи — либо не знали, либо забыли, либо ушли сами. А бюро помнило. Оно не спрашивало, зачем оно нужно. Оно не совало ему справочники по адаптации. Оно просто фиксировало: Стрельцов существует. Стрельцов переезжает. Стрельцову можно прислать венок.
Гриша потом понял (не сразу, года через два), что вся его жизнь была не хроникой потерь, а хроникой извещений, которые никто не отправил. Не о том, что он умер. О том, что он остался. О том, что он снова здесь, снова в другом месте, снова один — и снова живой.
Извещение о жизни. Никто не пишет таких.
А бюро «Память» писало.
Валентина на пенсию ушла. Журнал передала новой секретарше и, уходя, сказала: «Тут один Стрельцов. Он переезжает. Не спрашивай». Новая секретарша спросила. Гриша, сидевший в углу, ответил за неё:
— Он не спрашивает. Он просто звонит.
В венок на двери он раз в год вплетал свежую ветку. Раз в год. По переездам или по срокам — не разберёшь.
Пессимист — это тот, кто о каждом своём переезде извещает похоронное бюро. Это правда. Гриша так и жил.
Но он, Гриша Стрельцов, о своей жизни извещал только одно место — и оно отвечало.
______________________________________
______________________________________
«Циник делит все поступки на две категории: явно низменные и низменные тайно» (Г. Бичер)
3. Сова
Вячеслав Мартов вёл колонку разоблачений в городской газете. Колонка называлась «Факты», хотя по стилю больше подходило «Дно»: туда он сгребал всё, что при свете дня нельзя было отличить от грязи.
Начиналось всё невинно. Коллега подарил ему книгу — изящное издание, с закладкой. Вячеслав положил книгу на полку, а в блокнот записал: «Подарок. Причина: оценка в редакционном конкурсе. Сумма ставки — расположение». Сосед снизу помог ему поднимать лестницу, когда вставлял окно. Вячеслав вежливо поблагодарил, а вечером записал: «Содействие. Цель: фиксация услуги на будущее. Вероятная просьба — сетка на люк». Девушка в поликлинике улыбнулась ему через окошко. «Куартирование в очереди. Лесть к администратору. Не выявлено — наблюдать».
Он вёл этот блокнот двенадцать лет. Три исписанные тетради. Всё человеческое в нём рассортировано по двум колонкам: явно низменное и низменное тайно. Третьей колонки у него не было.
Ночами он работал.
Лампа с зелёным абажуром, стол, из которого вынесено всё лишнее, тетрадь, сигареты, холодный чай. Ночь была его стихией. Ночью все честны: города нет, лиц нет, есть только факты — вынутые из дня, разложенные на столе, вскрытые. Он писал разоблачения в тишине и наслаждался этой тишиной, как наслаждаются одиночной камерой, в которой никто не солгал ему ни разу.
Свет он не переносил. Днём на редколлегии он зевал, прикрывая рот ладонью; на дне рождения бывшего главреда зевал дважды; на свадьбе дочери — не скажешь, зевал ли, потому что пил кофе, но глаза у него были остекленевшие, как у человека, которого будят среди ночи.
Он не видел ничего. Букеты, песни, тамада, сваты, мать невесты, которая плакала, — всё это проходило мимо, как за стеклом. Его влечение включалось только к тёмному: заподозрить, докопать, разоблачить. Он был совой, бодрствующей в потёмках. И как всякая сова, слепнул на свету.
А на свету было слишком много того, чего нельзя разоблачить. Свадьбу нельзя разоблачить — она просто свадьба. Улыбку нельзя разоблачить — она просто улыбка. То, что нельзя разоблачить, для Вячеслава не существовало. Ему это казалось строгостью. На самом деле это была слепота, и притом затяжная.
Дочь звали Аня. Росла она тихо и боком: отец сидел ночами, мать работала в две смены, и девочка сама училась завязывать шнурки, сама провожала себя в первый класс, сама научилась догадываться, что отец из окна будет смотреть не на неё, а на двор — выискивать в нём негодяев.
Она его не обвиняла. Это важно. Обвиняют те, кто ждёт. Аня давно не ждала.
Только на свадьбе, когда гости уже ушли, а официанты выносили столы, она подошла к нему — уставшая, с распущенными волосами, в кроссовках, потому что туфли сняла ещё в полночь, — и сказала:
— Пап. Ты смотрел на меня весь вечер. Но ты меня не видел.
Вячеслав удивился. Он-то считал, что смотрел — и взгляд его был прикован. Он видел каждое движение гостей, каждую тень в глазах тамады, каждую пару рук, которые слишком долго держались.
— Я вижу людей насквозь, — сказал он.
И это не было ложью.
Насквозь — это когда за человеком не видно человека. Сквозь зятя он видел расчёт на квартиру. Сквозь тёщу — намерение прописаться. Сквозь дочь — одну из своих, не разоблачённых, потому что не за что пока было зацепиться. Он посмотрел на неё насквозь — и она прошла через его взгляд, как свет проходит через грязное стекло: без сопротивления, без следа.
После той свадьбы он прожил ещё одиннадцать лет. Анины внуки — уже его правнуки — выросли где-то на другом конце города, знали его по фотографиям и по колонке, которую иногда читали вслух и хохотали. «Дед — тот ещё циник», — говорили они без злобы, почти с гордостью.
Он умер зимой. Сидя за столом, над четвёртой тетрадью, с перьевой ручкой в руке — так, как живут совы: в потёмках, бодрствуя.
На похороны пришли немногочисленные. Аня, уже седая, стояла у гроба и смотрела на его лицо — первый раз за одиннадцать лет видела его при свете, не через окно, не издалека. Она смотрела долго. И наконец увидела.
Старик с остекленевшими глазами. Совсем не страшный. Просто человек, который всю жизнь смотрел на людей насквозь — и потому не разглядел ни одного.
Циник делит все поступки на две категории: явно низменные и низменные тайно. Он не делит их на настоящие и ненастоящие — потому что настоящих, с его точки зрения, не бывает. И потому не видит тех, на которых они случаются.
(Механика рассказа держится на двух вещах: блокнот с двумя колонками — визуальная форма цинизма, которую можно показать, а не рассказать; и финал, где «насквозь» из гордости превращается в диагноз. Дочь прощает — это важнее, чем если бы она обвинила: от неё нечего разоблачать.)
______________________________________
______________________________________
«Скука же кровожадна, как людоед». (Д. Бэнкрофт)
4. Скука без лица
Пётр Карлович достиг всего. Имени — с двумя приставками. Дома — с колоннами и парком. Галереи — с собственным входом и охраной. Коллекции — с каталогами, датированными и заверенными. Детей — двое, оба взрослые, оба с хорошими женами.
А потом наступила тишина. Она была не пустой. Она была тяжёлой — как одеяло, которое нельзя вытряхнуть. И тогда в его жизни поселилось существо без лица.
Его нельзя было вызвать на дуэль. Его нельзя было подкупить. Его нельзя было выслать из страны. Оно просто садилось напротив — по вечерам, когда свет был правильным: не яркий дневной, а тот, что падает через жалюзи в четыре часа, серый и ровный. И молчало.
Однажды он налил себе чай. Чёрный, без сахара, как всегда. И не вспомнил, зачем. Он поставил чашку. Чашка была фарфоровая, с синей каймой. Он смотрел на эту кайму секунд десять, прежде чем вспомнить, что нужно допить.
Он встал.
Он начал действовать. Не бурно. Мелко.
Он ссорил слуг. Из-за тарелки. Из-за того, что одна тарелка была чуть более сколота, чем другая. Горничная Мария ушла в тот же вечер. Новый повар через три дня подменил соль сахаром в соусе для гостя — Пётр Карлович этого не заметил.
Он покупал картины. Портрет неизвестного дворянина в бархатном камзоле — за полмиллиона. Потом принёс нож для масла и разрезал холст на кухне. Куски лежали на линолеуме. Он считал их: один, два, три. Это давало ощущение порядка. На самом деле он просто сдвигал предметы. И этого было достаточно.
Он назначал свадьбы. Племянник Дима должен был жениться на дочери директора банка — девушка с безупречной репутацией. Пётр Карлович подписал бумаги. Через неделю отменил: «Слишком хорошо улыбается». Через месяц снова назначил: «А вдруг это была ловушка». Ещё через месяц отменил окончательно. Дима женился на продавщице из цветочного магазина. Никто не осудил. Никто не спросил.
Это давало ощущение: он что-то меняет. На самом деле он только сдвигал предметы. Люди уходили, другие приходили, названия менялись — а комната оставалась той же.
Он писал об этом в блокноте. Не для газеты. Для себя. «Действие. Эффект: сдвиг. Цель: отсутствие». Третьей строки там не было.
Сова, бодрствующая в потёмках, слепнет на свету. Свет был слишком яркий. На свету было слишком много того, чего нельзя было разложить по категориям. Улыбку нельзя разоблачить. Праздничный торт нельзя превратить в улику. Свадьбу нельзя превратить в скандал. И потому такого не существовало. Для Петра Карловича.
Он был человеком, который видел только механизмы. А механизмы здесь кончились. Осталась тишина. Тяжёлая. Неподвижная.
«Честолюбивый человек щеголяет снисходительностью, — он всё-таки хочет нравиться. — Скука же кровожадна, как людоед, и ей не нужно нравиться никому».
Он умер в девяносто лет. Спокойный. Сытый. В комнате с теми же шторами.
На похоронах были дети. И был счёт. Никто не плакал. Дети считали деньги. Счёт был аккуратный.
Скука не пришла проститься. У неё не было лица. Но у неё и не было нужды. Она переселилась к наследникам раньше завещания.
«Раньше завещания — это не мистика. Это бухгалтерия. Очень холодная.
______________________________________
______________________________________
«Скука — наш самый большой враг». (Ф. Вольтер)
5. Не паллиатив
Лиза перепробовала всё, что продаётся против скуки.
Круиз на Мальдивы. Три дня она смотрела в иллюминатор на одну и ту же полосу воды, считала пассажиров в белых рубашках и думала, что если считать достаточно долго, пустота превратится в цифру. На четвёртый день она сошла на берег и через час уже сидела в ресторане «всё включено», где еда была одинаково пресной. Помогало на трое суток. Потом снова.
Театры. Премьеры, билеты в партер, аплодисменты чужим героям. После одного спектакля она написала подруге: «Это было прекрасно». Через неделю забыла название. Помогало на трое суток. Потом снова.
Роман с преподавателем сальсы. Он учил её делать поворот, она делала его криво, он исправлял — три недели, три квартиры, один чемодан с мокрыми от пота легинсами. Потом он уехал в Барселону. Оставшиеся две недели она ходила по тем же улицам и проверяла, есть ли там кто-то ещё. Помогало на трое суток. Потом снова.
«Наш самый большой враг», — сказала бы Вольтер. Лиза согласилась бы. Враг был без лица, без адреса и без срока действия. Его нельзя было победить. Его можно было только заглушить — на трое суток.
А потом был врач.
Невролог. Старик с грязными очками и запахом табака на пиджаке. Он не выписал рецепт. Он открыл журнал и спросил:
— А вы когда-нибудь что-нибудь доделывали?
Лиза не поняла.
— Не покупали. Не сходили. Не попробовали. Доделывали, — сказал он. — Вот это и есть разница.
Она сидела в кабинете и думала, что это какая-то игра. Что сейчас он скажет: «А теперь назовите три вещи, которые вы доделали до конца». И не смогла. Потому что не могла. Потому что не было таких вещей. Были поездки. Были романы. Были премьеры. Были «почти».
Через неделю она нашла объявление: «Реставрация мебели. Старые стулья, комоды, шкафы. Вывожу до состояния „можно ставить в комнату“». Она выбрала стул. Тот, что стоял на балконе старого дома на окраине: дуб, трещина на спинке, этикетка «утиль», царапина в форме капли.
Это был не круиз. Это был объект.
Первые три дня она только снимала лак. Он был твёрдый, как бетон, и отслаивался кусками. Она царапала пальцы. Один кусок оказался слишком толстым — она соскоблила его слишком резко и оставила борозду. Она посмотрела на борозду. Потом взяла наждачную бумагу.
Неделя вторая. Шлифовка. Грунтовка. Снова шлифовка. Трещина на спинке заполнялась смесью опилок и клея. Она считала слои: один, два, три. Дерево пахло пылью и чем-то тёплым. Это было реально. Это нельзя было отменить одним нажатием кнопки «забыть».
Неделя третья. Краска. Она выбрала цвет — не «бежевый», не «белый», а «тёмный орех, почти чёрный». Он высох с разводами. Она перекрасила. Потом снова. Люди говорят, что это занимает время. Она проверила. Это занимало очень много времени.
Неделя четвёртая. Финишный слой. Масло. Блеск. Она провела пальцем по спинке. Трещины исчезли. Не почти. Исчезли. Стул был тяжёлый. Он был дубовый. Он был чудовищно некрасивый — с неровной ножкой, с пятном там, где она слишком сильно нажала кистью, — и полностью её.
Он стоял у окна.
Не у окна чужой квартиры. У её окна. На том месте, которое она сама выбрала.
Лиза смотрела на него по утрам. Она не знала, как это называется. Не ностальгия. Не радость. Что-то тяжёлое и тёплое: как когда поднимаешь что-то очень тяжёлое и чувствуешь, что оно действительно лежит на твоих плечах, а не у кого-то другого. Впервые за много лет у неё было не «что-то для досуга», а объект. Объект, который требовал внимания, исправления, терпения. Объект, который нельзя было вернуть в магазин.
Всё остальное — круизы, театры, сальса — было паллиативом. Лекарство без эффекта. Рецидив через три дня. А это была реставрация. Не пластырь. Реставрация.
______________________________________
______________________________________
«Тоска? Это боль, которая не имеет определённого места». (Ю. Бондарев)
6. Боль без адреса
— Где болит? — спросил терапевт.
— Всюду. Или нигде. Не знаю, как правильнее.
Он сказал это спокойно. Ему казалось, что если произносить это ровным голосом, то получится точно: не «болит голова», не «болит спина», а именно «всюду или нигде». Врач посмотрел на него, потом на бланк.
— Давайте по порядку. Кардиолог. Эндокринолог. Невролог.
И пошло. Это было похоже на экскурсию по чужому музею: чистые кабинеты, белые халаты, кнопки «следующий». Кардиолог сказал, что сердце в порядке. Эндокринолог — что щитовидка в порядке. Невролог пощелкал молоточком по коленям и сказал, что рефлексы тоже в порядке.
А боль осталась.
Это была не острая боль. Это был фон. Серый фон на экране, который ты смотришь десять минут и перестаёшь замечать, но который при этом никуда не исчезает. Ты просыпаешься — и не понимаешь, что с тобой: нет точки, куда можно ткнуть пальцем. Нет адреса. Нет улицы, по которой можно дойти до аптеки.
Он попробовал описать это другу. Открыл мессенджер. Написал: «Я вроде болен, но не знаю чем». Удалил. Написал: «Тут такая тоска — везде и нигде». Удалил.
Не получалось. Потому что тоска здесь была самым бесплодным из всего. Она не порождала ни строки, ни действия, ни даже слёз. Ты не можешь плакать над тем, чего не видишь: нет точки — нет сюжета. Нет сюжета — нет письма. Оставалась только тишина. Тяжёлая, как комната без окон.
Он думал, что это и есть тоска. Чистая. Без адреса.
А потом заболел зуб.
Это был не фон. Это была точка. Одна-единственная. Нижняя челюсть. Левая сторона. Боль была такая, что нельзя было думать ни о чём другом: ни о работе, ни о тишине, ни о том, «всюду ли это». Нужно было только считать: шаг до лифта, шаг до коридора, шаг до двери клиники. Три шага. Ещё три. Сжать зубы. Выдохнуть.
Он провёл в таком режиме два дня. И это были, пожалуй, лучшие двое суток за весь год.
Потому что здесь было куда идти. Здесь был доктор. Здесь был адрес.
Он потом подумал об этом ночью.
Врач лечил зуб. Это было дело. У него было начало, середина и конец. А «всюду или нигде» — это состояние без глагола. Без направления. Без человека, которому можно позвонить.
Даже боль, порождённая тоской, менее невыносима, чем сама тоска. Не потому, что она сильнее. А потому, что у неё есть адрес. Адрес превращает переживание в задачу. А задачу можно решить.
Боль без адреса — это тоска. Боль с адресом — это уже просто боль. И с ней можно что-то сделать.
______________________________________
______________________________________
«Активность и уныние трудно совместимы». (К. Боуви)
7. Шесть километров
У Коли была меланхолия богатой фактуры.
Он составлял списки. «Причина первая: понедельник. Причина вторая: дождь за окном. Причина третья: письмо, которое я так и не отправил. Причина четвёртая: тишина в лифте. Причина пятая (по дороге): ветер был слишком серый». Он читал эти списки вслух — себе, коту, голосовому помощнику — и с каждым новым пунктом они становились тяжелее. Это было удобно: когда у тоски есть нумерация, она похожа на каталог, а не на пропасть. Можно перечитать. Можно отложить. Можно не делать ничего.
Он сидел. Три часа. Пять часов. До тех пор, пока мама не вздохнула и не позвонила бабушке.
Бабушке было восемьдесят. Она вставала в шесть утра. Не для того, чтобы выпить кофе и посмотреть в телефон, а чтобы пойти поливать парник: сначала огурцы, потом помидоры, потом те, что в самом дальнем углу. Она посмотрела на Колю, который сидел у окна с этим своим «меню», и сказала:
— Ты смотришь на причины. А я смотрю на грядки. Ты смотришь. А я делаю. Ты сидишь. А я иду. Ты унываешь. А я поливаю. Ты унываешь без лица. А я — стоя.
— Я не унываю, — сказал Коля. — Я анализирую.
— Вот именно, — сказала бабушка. — Попробуй унывать стоя.
Он не знал, что с этим делать. Но он пошёл.
Это были шесть километров. Вдоль канала. От подъезда до поворота у старого причала и обратно.
В первый день он шёл и бормотал списки. «Причина первая: я иду, потому что бабушка сказала. Причина вторая: это глупо. Причина третья: через два километра будет тот самый мост, где всегда мокро». Через километр он уже не мог считать: ноги были заняты. Он просто шёл.
На третий день он заметил, что списки рассыпаются. Нельзя одновременно перечислять «причину третью» и ставить ногу на скользкую доску. Это было как попытка вести две тетради одной рукой. Он засмеялся — и это было странно, потому что смех обычно тоже требует места.
Он делал это неделю. Две. На третьей неделе произошло странное.
Он шёл к шлюзу. Вода была тёмная. Он считал шаги: один, два, три… двадцать. И тут понял, что не составил ни одного списка за последние десять минут. Его пальцы были заняты: одна рука держала сумку, другая — трость (он нашёл её у причала и теперь носил как трость, потому что было смешно). Дыхание было занято. Ноги были заняты. Для тоски просто не оставалось места. Для персонала.
Он остановился у шлюза. Вода шуршала под деревянными воротами. И он подумал: это не то, чтобы «стало легче». Это было другое состояние. Как если бы человек не выздоровел, а сменил комнату.
«Активность и уныние, — подумал он, — как два человека в одном кресле».
Он не перестал быть меланхоликом. У него по-прежнему были причины. Четвёрка. Пятая. И та, что появлялась по дороге.
Но теперь у него были ещё и ноги. И шесть километров. И шлюз, до которого он дошёл.
Он стал придумывать, что бы сделать дальше. Не «перестать грустить», а что-то конкретное: починить эту скамейку у шлюза (доски, гвозди, лак), потом — отметить маршрут на карте, потом — сделать список уже не причин, а завершённых дел.
Он не перестал быть меланхоликом. Он просто стал меланхоликом в движении, а это уже совсем другой жанр.
______________________________________
______________________________________
«Печальна судьба человека, который смотрит на жизнь с высоты своих несчастий» (С. Н. Голубов)
8. Прогнозист
Гоша работал в конторе, где его прозвали Прогнозистом. Это было даже удобнее, чем должность: не нужно было объяснять, чем ты занимаешься. Достаточно было открыть блокнот.
«Марина уволится к 15 марта. Начальник — к июню. Проект „Горизонт“ — к декабрю». Он записывал это с точностью до даты. Стыки были ровные: причина, срок, исход. Это была не аналитика. Это была инфраструктура. Если ты назвал строку плохой, она уже не могла быть хорошей. Если ты написал «уволится», то человек либо увольнялся, либо становился доказательством того, что система дала сбой. А сбои были неудобны.
Он смотрел сверху. С такой высоты всё выглядело как план застройки: вот жилые блоки (люди), вот дороги (процессы), вот пустыри (то, что вот-вот рухнет). И было очень комфортно. С высоты хорошо видны только помойки.
Прогнозы шли по расписанию. Марина действительно ушла — но в апреле, а не в марте. Гоша поправил дату и закрыл пункт. Начальник действительно пил — но по выходным, а не «по нарастающей». Гоша добавил уточнение: «до первого квартала». Проект действительно почти похоронили — но потом вернули на доработку. Гоша записал: «отложен. с высокой вероятностью повторного краха». Он не замечал расхождений. Высота была удобная: там не нужно было смотреть вниз.
А потом появилась Оля.
Она была слишком аккуратная. Белые рубашки, стопки бумаг с ровными краями, кофе без сахара, который она приносила коллегам («это для энергии», — говорила она). В первый же день Гоша записал: «Молодая. Слишком аккуратная. Значит, скрывает. Версия: подлог с премиальными». Это было даже не подозрение. Это была категория. Человек попадал в категорию — и дальше его можно было только подтверждать.
Он видел взятки там, где были чеки. Он видел предательство там, где были исправления. Когда он наконец увидел настоящий отчёт — с переводами, с пометкой «чужой брак, чтобы не закрыть отдел», — он сначала не поверил.
— Она подделала документы. Я так и говорил.
Оля посмотрела на него.
— Не надо мне приписывать своё, — сказала она.
Гоша замер.
— Не приписываю, — сказал он.
И это было правда. Он действительно не приравнивал. Он просто раздавал людям распечатки собственных страхов и зависти, подписывая чужими фамилиями. «Марина — к марту». «Оля — обманщица». Это были не прогнозы. Это были пустые строки, заполненные до отказа.
Он закрыл блокнот. Не для новых прогнозов. Для пустых строк.
Потому что с высоты несчастий хорошо видны только помойки. А когда смотришь на пустую страницу — там нет ни помоек, ни людей. Там просто тишина.
«Печальна судьба человека, который смотрит на жизнь с высоты своих несчастий.»
______________________________________
______________________________________
«Радости забываются, а печали — никогда». (М. Ю. Лермонтов)
9. Ревизор
Аркадий Петрович вёл в голове бухгалтерию.
Доходная часть увяла. Свадьба — 1987-й. Белое платье, которое потом оказалось в шкафу под слоем пыли. Рождение сына — 1993-й. Тот утренний крик, после которого он долго не мог вспомнить собственное имя. Премия — 2001-й. Строка, которая так и осталась незаполненной: «Сумма: неизвестно». Эти строки выцвели, как чеки в кармане. Их ещё можно было прочитать, если прищуриться, — но смысл уже утекал. Радости забывались.
А убытки лежали свежие. С датами. С суммами. С процентами. «Сын. Конфликт. 2012. ;100 %». «Больница. 2018. ;50 %». «Машина. Метель. 2020. ;30 %». Он открывал этот невидимый журнал каждое утро — до кофе, до газеты, до выхода на балкон. И сверял. Сверял до тех пор, пока цифры не начинали сливаться в одну серую колонку. Его грусть была начальником: без отпусков, без больничных, без выходных.
Однажды пришла внучка.
Ей было шесть. Она сидела на краю стола, болтала ногами и смотрела на его руки — на те, что только что сжимали невидимую ручку, считали, пересчитывали, выводили итоговую строку.
— Пап… то есть дед. Ты смотрел на меня. Но что ты там видел?
Он хотел сказать «вижу тебя». Но сначала увидел колонку. «Ребёнок. Возраст: 6. Статус: помеха для сверки». Он хотел сказать это. И не сказал.
— Я вижу людей насквозь, — сказал он. (Это была старая формула. Из другого журнала.)
Девочка не обиделась. Она просто наклонилась ближе.
— А что там про хорошее? Где эта графа?
Он открыл рот. Хотел сказать: «Такой графы нет. Здесь только минусы». И это было бы честно. Это было бы удобно.
А потом он посмотрел на неё. На светлые косички. На улыбку, которая не была ни «расчётом», ни «манипуляцией». И что-то щёлкнуло.
Он не видел подлога. Он просто увидел девочку.
Впервые за много лет.
Это было не исправление системы. Это был срыв.
Те строки, которые он считал пустыми («нет хорошего»), вдруг стали тяжёлыми. Не как долг. Как что-то другое. Как груз, который нельзя списать, потому что его нельзя измерить в рублях.
Он посмотрел на неё и подумал: «Это не убыток. Это…»
Он не подобрал слова. И это было нормально.
«Радости забываются, а печали — никогда», — думал он. И тут же понял, что это неправда. Есть ещё один вариант: есть момент, когда печаль просто перестаёт быть графой.
Он посмотрел на девочку. И это было сильнее любой сверки.
Через неделю он достал настоящий блокнот. С обложкой. С чистыми страницами. Не для сверок. Не для убытков. Для того, чтобы записывать хорошее.
Он написал:
«Графа „Хорошее“. Внучка. Светлые косички. Тёплая. Очень. Дата: сегодня.»
Это был не аванс. Это была первая запись. И она действительно работала.
______________________________________
______________________________________
«Хандра в конце концов становится привычкой, причём дурной» (А. Монтерлан)
10. Отвыкать
Марина просыпалась и сначала проверяла.
«Это ещё утро или уже хандра?»
Разница стёрлась. Обычно утро заканчивалось, а хандра оставалась — или наоборот. Она не могла определить границу. Это было похоже на никотин: не болезнь, а привычка. Рука сама тянулась к плохому настроению, как к сигарете. Не потому, что было больно. А потому, что так было удобнее.
Она открыла ноутбук. Написала: «День 1. Состояние: фон. Повод: отсутствует». Потом стёрла. Потом написала снова.
В тот момент это выглядело как фиксация. На самом деле это было просто продолжение.
А потом она вспомнила Монтерлана.
«Человек — это то, что он делает», — говорил он.
Марина подумала: «Хандра — это то, что я делаю. Каждое утро. Без перерыва».
Это было даже страшнее, чем если бы у неё был повод. Если бы кто-то умер, если бы была ссора, если бы была точка — можно было бы с этим разобраться. А тут не было ни точки, ни адреса. Была только рутина: проснуться ; проверить ; подтвердить ; подождать. И ждать было легче, чем останавливаться.
Она завела дневник.
Строка: дата. Строка: часы. Строка: «почему».
Первые три дня — по четыре часа. Потом пять. Потом семь. Она считала так, как считают убытки: каждая строка — это цифра в столбце. «Семь. Снова семь. День 14». Это давало иллюзию контроля: если есть счётчик, значит, есть и граница. Границы не было. Было только накопление. Она отмечала каждую «опять», как курильщик отмечает каждую сигарету — не для того, чтобы бросить, а чтобы собрать статистику. Столбец рос. Он был серый. Он был очень устойчивый.
А потом был разговор с бывшим.
Не ссора. Просто разговор. Он сказал что-то про то, что «это уже в прошлом». Что-то такое, после чего не нужно было притворяться, что всё ещё идёт.
Марина посмотрела на свой дневник. На столбец из семёрок.
— Я просто… закрыла графу, — сказала она.
Он кивнул.
— Ну и хорошо, — сказал он. — Это в прошлом.
Она подумала про «в прошлом». Про то, что хандра не исчезла. Она просто сдвинулась. На сорок минут. Это были лучшие сорок минут за месяц: не «без хандры», а «с границей». Было куда деть остаток — и можно было не считать его до конца.
Она не выбросила дневник. Она просто перестала его заполнять.
Отвыкать было тошно.
Старая привычка держалась за горло и шептала: «Без этого ты — никто. Это просто твоя температура. Ты не можешь её измерить и перестать».
А Марина закрыла дневник. Не выбросила. Просто закрыла. И сказала вслух:
— Это в прошлом. И это нормально.
(Раньше она говорила «повода нет». Теперь у этого была дата.)
Это был не рывок. Это была смена формата. Не «я победила хандру». Просто «я закрыла тетрадь». И этого оказалось достаточно.
______________________________________
______________________________________
«Скука вошла в мир через лень». (Ж. Лабрюйер)
11. Трещина
У Коли не было повода.
Он пытался собирать списки. «Причина первая: понедельник. Причина вторая: дождь. Причина третья: письмо, которое так и не ушло». А если повода действительно не было — он придумывал его по дороге. «Причина пятая (по дороге): воздух был слишком серый». Это было удобно: когда у тоски есть нумерация, она похожа на каталог. Можно перечитывать. Можно откладывать. Можно ничего не делать.
А у Стёпы было иначе.
Он просто просыпался. И смотрел. И не видел. Не было ни смерти, ни разрыва, ни даже ясной обиды. Была только тишина — такая ровная, что напоминала фон на экране, когда канал отключили. Он не мог назвать это болезнью: нет точки — нет диагноза. Нет диагноза — нет таблетки. Было только «так».
И тогда в его квартиру тем же ходом вошла скука. Через незаправленную кровать: простыни, скомканные с вечера, край подушки, который так и остался под столом. Он мог лежать здесь часами, считая складки. Через отложенные звонки: «Позвоню Маше завтра. Через неделю. После выходных». Экран гас. Пальцы снова лежали на коленях. Через сериал, который он не смотрел: звук шёл, картинка была размытой, он смотрел в потолок и считал плитки. Это не было отдыхом. Это было состояние без глагола.
Он составлял списки. И в конце каждого списка была одна строка: «И что дальше?» Под ней — пустота. А потом эта пустота становилась тяжелее.
«Потом» накапливалось. Как снег. Ровный, белый, очень тяжёлый. Под этим снегом жизнь не исчезала — она просто переставала быть жизнью. Она становилась фоном. Без глагола. Без направления. Без адреса.
А потом он встал.
И заправил кровать.
Это не было решением. Это было действие без цели. Шесть минут на одну подушку. Десять минут на то, чтобы подвернуть край так, чтобы он не топорщился. Пальцы были заняты. Он чувствовал текстуру ткани — холодную, чистую, настоящую. Это было не «я победил скуку». Это было просто: вот складчатая простыня, вот угол, вот край. Запах был другой: не пыльный, не серый, а запах чистого белья, которое кто-то стирал и гладил.
И тут комната треснула.
Не «стала лучше». Просто треснула — по шву, как старая коробка, которую долго не открывали. Сквозь эту трещину вошло что-то живое. Холодильник: не пустая полка с датой «март», а банка с солёными огурцами, у которой ещё была крышка. Он открыл её. Это было дело. С началом и концом. Соседка за стеной: не фон, а звук — ложка, ударяющаяся о край кастрюли. «Раз. Два. Три». Он считал эти удары, а не причины. Солнце: не серая полоса за окном, а тёплое пятно на стене, до которого можно было дотянуться пальцем.
Он сел на пол. Прямо там. И просто сидел.
Он не вернулся к «нормальной жизни». Он вообще никуда не возвращался. Он просто заметил, что у жизни есть швы. И что их можно расстегнуть. Мелким действием. Без цели. Без списка.
«Скука вошла в мир через лень». (Ж. Лабрюйер)
А лень — это тоже такой шов. Очень тихий. И очень лёгкий.
______________________________________
______________________________________
«Уныние — это нравственная смерть». (А. Ларошфуко-Дудовиль)
12. Реквием по себе
Фёдор присутствовал на собственных похоронах ежегодно. Четырнадцатое марта. Двадцать лет назад. В тот день «Проект „Горизонт“» умер. И вместе с ним — Фёдор.
Это не было метафорой. Это была дата. 14 марта. Год за годом он отмечал её в календаре красным: «День X. Похороны». Настоящих похорон не было — потому что никто не умер по-настоящему. Была строка в базе: «Сотрудник выведен из штата». Был букет у монитора с карточкой «Светлой памяти», которую никто не убирал. Была тишина в рабочем чате: вместо «доброе утро» — пустое пространство. Коллеги сочувственно кивали. Фёдор кивал в ответ. Он жил. Он ел. Он ходил на совещания. Но это было «посмертно»: человек в строке, функция без субъекта.
Он пробовал описывать это в письмах. Не получалось. Потому что здесь не было точки, куда можно было ткнуть пальцем. Не было «меня бросили», не было «я потерял работу». Была только ровная серая поверхность. И на этой поверхности было очень удобно ничего не делать.
А потом была Нина.
Она позвонила в три часа ночи.
— Фёдор. У меня прорвало. Вода по всему коридору.
Он посмотрел на телефон. Потом на кровать. Потом на будильник. Обычно он просто откладывал: «Завтра». Здесь не было «завтра». Здесь была вода.
Это было странно. Обычно его жизнь состояла из кнопок. «Режим „отчёт“». «Режим „кофе“». «Режим „дойти до лифта“». Нажимаешь — и делаешь. А сейчас нужно было по-настоящему: потянуться, найти брюки (не те, что для совещаний, а обычные), зашнуровать ботинки (один раз, потом второй, потому что шнурок развязался), открыть дверь, спуститься по лестнице. Этаж за этажом. Шаг за шагом. Без кнопки «пропустить».
Он чинил.
Вода была холодная. Тяжёлая. Пахла канализацией. Он ставил вёдра — одно, второе, третье. Вода возвращалась. Он снова подставлял вёдра. Он ругал сантехника: «Где он был, когда это надо было предугадать». Это были слова. Реальные слова. Не про «плохого человека», а про конкретную трубу, которую можно было зажать.
Он соскрёб засохшую грязь с костяшек пальцев. Он увидел на линолеуме след от ботинка — чёткий, чёрный, с краем. Он вытер этот след старой футболкой. Две минуты. Пять минут. Десять. У задачи было начало. Была середина. Был конец.
К шести утра коридор был сухой.
Нина сидела на кухне. Пила чай. Говорила про сантехника.
Фёдор смотрел на свои руки. На мокрую кожу. На порез на мизинце. На грязь под ногтями. Он не узнал их. Он не вспоминал такие руки двадцать лет. Те руки, что нажимали кнопки, были чистыми. Эти — настоящие.
Он понял это ночью.
Не «стало легче». Не «я выздоровел». Было что-то другое.
Его «виртуальные похороны» — это была система без выхода. Строка «выведен из штата», букет у монитора, тишина в чате. А здесь была труба. Здесь была вода. Здесь была чужая квартира, которая перестала быть катастрофой. Здесь был человек, который пил чай с тобой, а не смотрел на тебя со стороны.
Уныние — это нравственная смерть. А воскрешение, как выяснилось, тоже бывает без дат. Без реквиемов. Без церемоний. Просто с рукой, которая что-то чинит. С мокрой рукой.
Он оставил на холодильнике соседки стикер. На белой бумаге, чёрными буквами:
«14 марта — не приносить цветы к монитору. Сегодня — проверять краны. Ф.»
«Уныние — это нравственная смерть». (А. Ларошфуко-Дудовиль.)
______________________________________
______________________________________
«Скука — это болезнь, лекарство от которой — труд; наслаждение — это лишь некий паллиатив». (Г. Левис)
13. Столяр
Николай Андреевич вышел в отставку в шестьдесят три. Это было похоже на закрытие кабинета: дверь щёлкнула, печать легла в ящик, а список дел просто перестал существовать. Строки «на контроле», «в работе», «требует согласования» исчезли вместе с чувством, что за каждой из них должна стоять галочка. Он смотрел на пустой стол. Было очень тихо. И это было хуже любого скандала.
Он составил список.
«Пункт первый. Яхта. Пункт второй. Рыба в Норвегии. Пункт третий. Опера: лучшие ложи, красивые люди, чужой восторг». Это работало как пластырь. Яхта давала ощущение простора — пока не начинался шум в кают-компании и ты не понимал, что считаешь пассажиров в белых рубашках, как Коля считал васильки на обоях. Норвегия давала холодную рыбу: её можно было разложить по тарелкам, посчитать, сфотографировать. Это было аккуратно. Красиво. Абсолютно безлично. Опера давала красоту, которую нельзя оспорить: зритель смотрит на сцену, и никто не требует от тебя ответа. Это был паллиатив. Он снимал боль на час — и снова.
Николай Андреевич называл это «отдыхом». На самом деле это была смена фона: серый фон заменялся на красивый, а потом снова становился серым. И каждый раз было больно вспоминать, куда делся человек между этими фонами.
А потом пришёл сосед Миша.
— Давай веранду соберём. Тут доски есть. Тут схема. Ну, примерно.
Это было без пунктов. Без «пункта 1», без «пункта 2», без строки «статус: выполнено».
Николай Андреевич сначала сопротивлялся. «Я не плотник. Я чиновник. Здесь нет формы. Здесь нет ответственного». Он смотрел на схему: это был треугольник с подписью «крыша», где половина линий была пунктирными. Это казалось опасным.
Он пошёл.
Первая доска была с трещиной. Он пытался её выровнять — и сломал гвоздь. Вторая была мокрой. Он ругал её, как ругал отчёты, которые нельзя было исправить одной фразой. Он вбивал гвоздь, вытаскивал, вбивал снова. Одиннадцать минут. Двадцать минут. Пальцы были в занозах. Это не было «решением». Это было просто: вот дерево, вот молоток, вот момент.
К вечеру веранда не стояла. Она существовала. С перекосом. С щелью у порога. С одной доской, которая скрипела сильнее остальных. И это было настоящее.
Через месяц это была уже не «веранда по схеме». Это была веранда с дверью, которая открывалась только под углом, с полкой, которую он сделал из доски от старого ящика, с пятном смолы на перилах. Он смотрел на неё и не находил ошибок. Потому что здесь не было контрольной точки. Здесь была просто жизнь: тяжёлая, неровная, его.
А ещё через год это были табуретки. Тяжёлые, квадратные, с неровными ножками. Он делал их для дочери, для Миши, для тех, кто просто говорил: «А есть ещё одна?» Он делал. И отказывался продавать.
— Продажа превращает вещь в строку: «Товар. Цена. Статус», — говорил он. — А мне хочется, чтобы это была просто табуретка. Чтобы на ней можно было сидеть.
— Лекарство не бывает на продажу, — добавлял он. И это была единственная фраза в его жизни, в которой не было ни одной канцелярской бумажки.
Наслаждение — это паллиатив. Красивая сцена, холодная рыба, просторный вид. Они снимают на час. А труд — это когда ты делаешь что-то до конца, до трещины, до скрипа доски. Когда ты видишь результат не в отчёте, а в том, что человек садится на твою табуретку и говорит: «Удобная».
«Скука — это болезнь, лекарство от которой — труд; наслаждение — это лишь некий паллиатив». (Г. Левис)
______________________________________
______________________________________
«Циник — человек, который, вдыхая аромат цветов, озирается вокруг, ища гроб с мертвецами». (Г. Менкен)
14. Цветы и гроб («Детектор»)
У Жоры был прибор. Такого не существовало ни в одной лаборатории. Он называл его «Детектор зла. Модель Д-1». Чувствительность: сто процентов. Ложные срабатывания: сто процентов.
Это была не интуиция. Это была архитектура. Человек улыбался — значит, что-то выгадывал. Подарок был красивым — значит, это была ставка. Хорошая новость — значит, её кто-то подстроил. Жора не анализировал. Он переключал фильтр: «факт ; версия ; подтверждение». И чем больше версий было, тем меньше оставалось места для настоящего.
Коллега подарил ему ручку. Чёрное дерево, латунная гравировка, футляр с бархатом. Жора открыл коробку и сразу увидел схему: «Подарок. Цель: расположение. Следующий шаг: просьба о повышении». Он написал коллеге письмо. «Вы слишком стараетесь. Это подозрительно». Коллега перестал с ним разговаривать. Жора посмотрел на пустую строку в блокноте и поставил галочку. «Подтверждено. Система работает».
Потом была Марья Петровна. Она принесла ему яблоко — своё, с дачного дерева. Он посмотрел на кожуру, на вес, на то, как она держала руку. «Яблоко. Причина: проверка на лояльность. Вероятная цель: доступ к подъезду». Он не стал писать заявление. Он просто перестал открывать дверь, когда она звонила. А она просто хотела поблагодарить.
А потом сломался лифт.
Жора составил отчёт. Не для ЖЭКа. Для себя. «Чужая радость — это демонстрация. Чужая аккуратность — это подготовка. Здесь: авария. Здесь: подлог. Кто-то создал ситуацию, чтобы я оказался здесь». Он написал заявление: «Соседка организовала аварию. Это ловушка». Его не услышали. Но это не было ошибкой. Это было подтверждением: если система реагирует на всё, то «не услышали» — это тоже часть схемы.
Он перестал выходить. Квартира стала камерой. Коридор — зоной. В коридоре пахло чем-то свежим (краска, свежая древесина, мыло), а для Жоры это пахло бензином и дымом. Он смотрел на свет в окне и видел там лица. Не людей. Участников.
Его прибор никогда не ломался. Он реагировал на всё — и потому был бесполезен, как пожарная сигнализация в комнате, где свет горит постоянно.
Через три месяца лифт починили.
На двери появилась табличка. Белая бумага. Чёрные буквы.
«Ремонт выполнен. Благодарность: Марья Петровна.»
Она три месяца собирала деньги. По объявлениям. С чеками. С протоколами. Сходила в ЖЭК. Сказала, сколько стоит каждый болт. Это была не ловушка. Это была просто работа. Тяжёлая, аккуратная, без подвоха.
Жора прочитал табличку. Он огляделся. По старой привычке. Искал гроб. Не нашёл.
Марья Петровна не попала в поле зрения. Потому что там не было места для «просто добра». Для «Детектора Д-1» такое было равносильно помехе. А помехи он отключал.
«Существуют немало мрачных и раздражительных умов, которые радуются лишь тогда, когда находят зло там, где его нет. Ж. Массийон.»
А циник — это человек, который, вдыхая аромат цветов, озирается вокруг и ищет гроб. Здесь были цветы (свежая древесина, чистое яблоко, белая табличка). И не было ни одного гроба. Просто очень долгая пауза перед тем, как можно было снова включить «Детектор».
______________________________________
______________________________________
«Циник знает цену всему, но не знает ценности». (О. Уайльд)
15. Сорок состояний
Дмитрий Сергеевич закрывал журнал в 17:55. Это было почти торжество: до конца смены оставалось ровно пять минут, и он уже видел автобус — тёплый, с кондиционером, — потом парковку, потом холодную улицу. Он считал эти минуты, как строки: 17:56, 17:57, 17:58, 17:59, 18:00. «Пункт „Конец смены“. Статус: выполнено».
Дверь открылась.
Вошла женщина. Тёмно-серый шарф. Серая сумка. Серые туфли. Она посмотрела на него и сказала:
— У вас тут есть графа «тоска»?
Он открыл рот. Хотел сказать «нет». Вместо этого перечислил.
— Инфаркт. Графа 312. Отделение кардиологии. Шкала 1–10. Дозировка — по протоколу. Инсульт. Графа 315. Реанимация. Шкала. Дозировка. Перелом. Графа 408. Травматология. Рентген. Гипс. Боль — от одного до десяти. Ожог. Графа 511. Шкала площади. Холодная вода. Бинты. Отравление. Графа 603. Промывание. Антидот. Бессонница. Графа 704. Седативные. Коррекция режима.
Это было расписание. Аккуратное. Тяжёлое. Для него не существовало исключений: для каждой строки была точка на карте, для каждой точки — решение.
Женщина слушала. Не со страхом. Как слушают прогноз погоды: «Будет дождь. Графа „Осадки“. Вероятность 80 %». Она не говорила «мне плохо». Она просто смотрела.
— А тоска? — спросила она. — А грусть? А вот это — когда ничего не болит, а дышать тяжело?
Дмитрий Сергеевич замер. Он перелистнул страницу. Там были только болезни. Только графы. Только цены.
— Такого пункта нет, — сказал он. — Это не диагноз. Это фон. А фон в базе не предусмотрен.
Он думал об этом по дороге домой. В автобусе он считал остановки: 12, 13, 14. Это давало контроль. А там, в кабинете, была женщина. Без графы. Без адреса. Без дозировки. И это было страшнее любого инфаркта: здесь не было способа что-то исправить. Здесь можно было только сказать «такого пункта нет».
На следующий день он добавил к списку на доске в коридоре новую строку (мелом, потому что маркеры кончились):
«Сорок состояний. Графы есть у всех. А то, чего нет в графе, — не лечится по протоколу.»
Это было не про цинизм. Это была честная дыра.
Через месяц вошла другая женщина.
— У вас тут есть графа «не знаю, что делать»?
Врач — не Дмитрий Сергеевич, другой — открыл папку. Механически. «Есть. Графа 101. Консультация. Направление. Повторный приём через две недели.»
А она сказала: «А есть что-нибудь без номера?»
Он посмотрел на пустую строку. И впервые за десять лет не стал её заполнять. Просто взял ручку и написал: «Без номера. Сегодня.»
______________________________________
______________________________________
«Пусть циник тешит себя тем, что подмешивает в семена песок; земля сумеет распознать зерно». (А. де Сент-Экзюпери)
16. Прейскурант
Дмитрий Сергеевич закрывал журнал в 17:55. Это было почти торжество: до конца смены оставалось пять минут, и он уже видел автобус, парковку, холодную улицу. Но дверь открылась снова.
Вошла женщина. Серый шарф. Серая сумка. Серые туфли. Она сказала: «А вы когда-нибудь видели что-то, у чего нет графы?»
Он перечислил. Сорок состояний. Кардиология. Травматология. Реанимация. Шкалы. Дозировки. Протоколы. У каждого была цифра. У каждого было место.
А печаль… У печали не было адреса.
А теперь — другая история.
Лев Ильич знал цену всему. Это было его ремесло и его клетка.
«Этот фарфор — сорок тысяч. Эта ваза с трещиной — пятнадцать. Эта дружба — ноль. Этот брак — ипотека. Эта смерть — строка в некрологе. Эта печаль… — он делал паузу. — Не подлежит учёту.»
В его лавке старинных вещей всё имело прейскурант. На полке лежала табличка: «Воздух свежий утренний — бесплатно, пока не проветрится». Он вёл это как бухгалтерскую книгу: строка, цифра, статус. Красота была для тех, кто ещё не научился считать. А циник — это тот, кто считает всё. Даже аромат.
Он считал цветы как товар. Пион — три тысячи. Сирень — восемьсот. Лента траурная — одна тысяча двести. Когда к нему заносили очередную коробку с цветами, Лев Ильич озирался. По привычке. Он искал гроб. «Циник — это человек, который, вдыхая аромат цветов, озирается вокруг и ищет гроб с мертвецами». (Г. Менкен.) И он находил. Всегда. Красивая роза — это предлог. Свежий воздух — это подготовка. Хорошая новость — это ловушка. Так было удобнее. Здесь не было места для «просто».
А потом была она.
Старая женщина. В чёрном платке. Она поставила на прилавок корзину: три пиона, одна ветка сирени, сухая ветка вербы.
— Это для дочери, — сказала она. — Ей было двадцать восемь.
Лев Ильич открыл блокнот. Строка. Цифра. Статус.
— Пионы — три тысячи. Сирень — восемьсот. Платок — не в прейскуранте. Верба — не в прейскуранте. «Для дочери» — не в прейскуранте.
Он хотел дописать «не подлежит». И не смог.
Потому что это было не про товар. Это была корзина. Тяжёлая. С запахом земли и пыли. Он смотрел на пальцы этой женщины — на те, что завязывали ленту на чужом гробу, — и вдруг увидел: здесь нет подвоха. Здесь нет «условия». Здесь нет версии. Есть только то, что нельзя ни оценить, ни подмешать.
Он закрыл блокнот. Не для новой строки. Просто закрыл. И сказал:
— Я не буду это считать.
Это заняло у него больше времени, чем он планировал.
Он думал про это по дороге домой. Про песок. Циник тешит себя тем, что подмешивает песок: земля всё равно распознает зерно. Он подмешивал песок сорок лет. Красивые вещи — в категорию «товар». Чужие слёзы — в категорию «не подлежит». Чужую любовь — в категорию «алименты». Он был уверен, что видит насквозь. Что земля — это просто полка.
А она оказалась почвой.
Лев Ильич умер богатым. На аукционе его коллекция ушла дороже всех прогнозов: фарфор с царапинами, часы без стрелок, коробки с вещами «без оценки». Никто не вспомнил про него доброго слова. Таких строк в прейскуранте не было. И он никогда их не закупил.
А через год после этого кто-то открыл лавку. На прилавке стояла простая глиняная ваза. В ней — три пиона и ветка сирени. Без ценника. Без статуса. Без «не подлежит».
Земля распознала.
«Циник — это человек, знающий цену и не знающий ценности». (О. Уайльд.)
«Пусть циник тешит себя тем, что подмешивает в семена песок; земля сумеет распознать зерно». (А. де Сент-Экзюпери.)
______________________________________
______________________________________
«Скука — это когда нет боли, есть только пустота. А из всех видов страдания скука — это страдание наименьшее, но всё же она — страдание». (К. Гельвеций)
17. Три ростка
Гена был семиклассником. У него была система. Люди — это строки: друг — «для галочки», учитель — «для оценки», подарок — «с условием». Он составлял такие таблицы на полях тетради, и от этого становилось чуть легче: если у всего есть графа, значит, им можно управлять.
А ещё была скука. Не тяжёлая, не острая — просто фон. Серый фон, как экран выключенного телевизора. На нём не было ни повода для обиды, ни точки для разрыва. И в этом было хуже всего: когда нет причины, диагноз не поставишь. «Меня бросили» — это точка. «Мне просто скучно» — это дыра.
В кабинете биологии лежал пакет. «Проект „Наш огород“. 500 семян. Дата проверки: 1 мая». Красивая наклейка. Печать. Гена посмотрел на неё. И добавил туда горсть речного песка. Не много. Достаточно. «Для чистоты эксперимента», — сказал он коту. Он не хотел ломать. Он хотел проверить. Если система работает, то даже песок не остановит рост. Если не работает — ну, значит, кто-то врёт.
Он наблюдал. Считал дни. Ждал.
Пришла весна.
Учитель географии Палун позвал его к грядке. Это была не та грядка, которую можно было сжечь за пять минут. Это была грядка, которую поливали три месяца: девочки из 7 «Б», потом девочки из 8 «А», потом сама Марья Ивановна по выходным. Земля была твёрдая. Трещиноватая. Тяжёлая.
А из неё торчали три ростка.
Маленькие. Кривые. С одним настоящим листом. Остальное — действительно песок. Тяжёлый, светлый, бесполезный. Гена смотрел на эти три зелёные точки и чувствовал, как его система даёт трещину. Не потому, что он ошибся. А потому, что здесь не было графа «подвох». Здесь была просто земля. И она сделала своё дело без его участия.
— Ты хотел это проверить? — спросил Палун.
Гена кивнул. Он хотел.
— И что ты увидел?
— Что это сработало. Вопреки.
Палун не стал говорить про «воспитание», про «добро» и про «светлое будущее». Он просто провёл пальцем по земле.
— Это не вопреки. Это нормально. Ты смотрел сверху: вот песок, вот зерно, вот исход. А земля смотрит снизу. И для неё это не эксперимент. Это просто день.
Он показал на три ростка.
— Ты не сломал это. Ты просто добавил шум. А шум не отменяет зерно.
Гена открыл рот. Хотел сказать «я просто проверял». И закрыл. Потому что это уже не имело значения.
Через три года он перестал подмешивать. Через пять — стал агрономом. На ферме, где были склады, весы и журналы: «Партия № 412. Чистота: 99,8 %. Дата проверки». Там было важно не разрушать, а считать. Там было важно, чтобы песок оставался там, где ему место: в поле для отбраковки, а не в пакете с семенами.
Он больше не проверял. Он следил. За теми тремя ростками. И за теми, которые ещё не проросли.
«Скука — это болезнь, лекарство от которой — труд; наслаждение — это лишь некий паллиатив». Нет. Здесь было другое. Здесь была земля. Которая распознаёт.
«Пусть циник тешит себя тем, что подмешивает в семена песок; земля сумеет распознать зерно». (А. де Сент-Экзюпери.)
«Из всех видов страдания скука — это боль наименьшая, но всё же — боль». (К. Гельвеций.)
______________________________________
______________________________________
«Жизнь коротка, но скука растягивает её». (Ж. Ренар)
18. Четыре буквы
Дмитрий Сергеевич закрывал журнал в 17:55. Это было почти торжество: до конца смены оставалось пять минут, и он уже видел автобус, парковку, холодную улицу. Но дверь открылась снова.
Вошла женщина. Серый шарф. Серая сумка. Серые туфли. Она спросила: «А что у тебя хорошего было?» Он хотел отмахнуться. И не смог.
(Это другая история. А теперь — эта.)
Артём Табаков писал рецензии. Из четырёх букв.
«Скучно.»
Без пробела после точки. Без «но». Без «возможно». Опера — скучно. Комедия — скучно. Трагедия — скучно, но «оперно». Эпический блокбастер про рыцарей — скучно. Мелодрама про разлуку — скучно. Он перечислял это по утрам, как расписание: пункт, статус, галочка. Это работало как заглушка. Не нужно было придумывать новые эпитеты. Не нужно было смотреть. Одно слово закрывало всё.
А было иначе.
В семнадцать лет он читал чужую пьесу. Там был дождь. Там человек выходил под этот дождь и улыбался. Там было тепло — такое, что после спектакля хотелось стоять в пустом зале и аплодировать пустой сцене. Это было не «красиво для красоты». Это было по-настоящему.
А потом кто-то взял ту же тетрадь. На полях, рядом с фразой «финал прекрасен», написал: «Скучно.» Без «но». Без «возможно». Просто четыре буквы. Артём тогда не понял. Он только запомнил.
И превратил память в систему.
Красота — это фон. Хорошая реплика — это ловушка. Тёплый финал — это недоработка, которую нужно пометить. «Скучно.» Это был не вердикт. Это был механизм: если ты назвал строку плохой, она уже не может быть хорошей. Здесь нет графы «неясно». Здесь есть только «скучно».
Он стал тем, для кого чужое — это материал. Чужой восторг — это шум, который нужно отфильтровать. Чужая боль — это сюжет с дефектом. Сорок состояний. Сорок строк. Сорок галочек.
Через десять лет это стало привычкой. Через двадцать — образом жизни.
Он больше не писал пьесы. Он читал чужие и ставил точку. На юбилеях коллеги приносили цветы и говорили: «Вы — совесть этого театра.»
Он слегка нахмурился. Совесть обычно что-то исправляет. А он только закрывал. Он не был совестью. Он был архивом. Папкой со статусом «закрыто».
Однажды в архиве нашли его первую тетрадь.
«Пьеса № 1. „Дождь“. Герой. Дождь. Улыбка. Конец.» Там было четыре страницы. Там было тепло. Рядом лежала та самая папка с рецензией. Та же рука. Те же четыре буквы.
Он открыл рот. Хотел сказать: «Это не про меня. Это про другого человека.»
А сказал: «Скучно.»
И тут же понял, что повторяет чужую фразу. Что система сработала до конца. Что он стал тем, кого потом опишут одним словом.
Через двадцать лет его хоронили. Коллеги говорили про «добрые слова», про «аккуратность», про «человека, который наводил порядок». Кто-то добавил: «Он был очень тихим.»
А тот, что любил точность, сказал:
— Ну, по сути, очень скучным.
И в этом тихом колумбарии действительно было скучно. Очень. Так, что казалось: система наконец-то замкнулась. Жизнь коротка. А скука растянула её до размера одной строки.
«Скука — это страдание наименьшее, но всё же — страдание». (К. Гельвеций.)
«Жизнь коротка, но скука растягивает её». (Ж. Ренар.)
______________________________________
______________________________________
«Пессимизм — это настроение, оптимизм — воля». (Ален)
19. Пятница
Часы в отделе «Ритейл-решения» шли с усердием, свойственным только этим часам: до обеда — по минуте за минуту, после обеда — по десять. Гриша Лапин считал это не метафорой, а формулой. Ему было двадцать два. Он вывел арифметику ещё в университете: чем меньше событий в часе, тем длиннее этот час. А жизнь, как известно, коротка — но скука растягивает её, и получается самый длинный и самый пустой срок из возможных.
В пятницу всё сошлось.
За окном лил серый дождь. На экране была одна и та же строка: «Заказ № 4892. Статус: обработан». Он смотрел на неё уже двенадцать минут. Двенадцать минут, в которых не было ни одного нового слова. Рядом звонил телефон. Тридцать седьмой раз за утро. Коллега на другом конце говорил: «Ну, тут всё просто: клиент хочет цвет „светло-серый“. Это не ошибка. Это новая категория товара.» Гриша нажал «принять». Потом ещё раз. Потом он понял, что не устал. Он просто перестал быть человеком. Он стал функцией: «ввод ; статус ; кнопка „сохранить“».
И эта пятница тянулась. Как жевательная резинка, прижатая к подошве. Тяжёлая. Липкая. Невозможная для завершения.
Он открыл ящик стола. Там лежала чистая форма. Обычно такие формы означали «увольнение». Исчезновение. Конец. Гриша не хотел исчезать. Он хотел, чтобы день закончился. По-настоящему. С запахом дождя и земли, а не с запахом пластика и экрана.
Он написал: «Прошу о переводе. В монтажную бригаду. Выездные объекты.» Не «по собственному». Не «в связи с…». Просто «о переводе».
Начальник посмотрел на него.
— Ты что, сдался?
Гриша покачал головой.
— Нет. Я просто поменял масштаб. Здесь у меня есть только время. А время — это самая тяжёлая вещь. Там будет объект. И у него будет конец.
Начальник вздохнул. Сказал что-то про «безумие». Подписал.
Через полгода он жил в вагончике на стройке. Там не было часов с мигающими секундами. Там было утро: бетон, пыль, перчатки, которые рвались через три часа. Он клал блоки. Один. Второй. Третий. Потом считал ряды. Потом ругал раствор. Потом смотрел, как солнце садится за забор.
Это не было «легче». Это было другое. Здесь не нужно было считать минуты до обеда. Здесь нужно было просто довести стену до верха. И когда он это делал — когда вечер пах мокрым бетоном, а в кармане лежала записка от прораба («завтра приедем в восемь»), — время перестало быть резинкой. Оно стало материалом. Тяжёлым. С границами.
А в ту пятницу он так и не досмотрел до конца. Потому что здесь, на объекте, пятница заканчивалась вместе с рабочим днём. Он ложился в вагончик. Усталый. Чистый. И говорил себе: «Сегодня было достаточно.»
Через год он возвращался домой. С мозолями. С фотографиями стен. Жизнь снова стала короткой. Такой, какой и должна быть: не растянутой до размера целого отдела, а собранной из пунктов. «Утро. Стена. Ужин. Сон. Четыре часа. И всё.»
Он так и не вернул себе офис. Ему это было не нужно.
«Жизнь коротка, но скука растягивает её». (Ж. Ренар.)
А воля — это не борьба со скукой. Это выбор другого масштаба. Когда время становится тяжёлым, как мокрый бетон, в нём снова появляются границы. И конец.
______________________________________
______________________________________
«Есть мрачные и раздражительные умы, которые радуются лишь тогда, когда находят зло там, где его нет». (Ж. Массийон.)
20. Два будильника
Это были одинаковые будильники. Не один и тот же — а одного типа: механические, с дрожащей секундной стрелкой, которую нельзя было остановить. Можно было только заглушить. И оба звонили в пять тридцать.
Пётр жил в городе. Он просыпался и тут же открывал «журнал». Счётчик воды: 142. Должно быть 138. Значит, где-то течёт. Курс: рубль упал. Значит, через полгода будет хуже. Дождь за окном: не «просто дождь», а «фактор риска для крыши». Он складывал это в колонки. Строка. Цифра. Статус. Это была не тревога. Это была инфраструктура. Чем больше колонок, тем надёжнее: если у всего есть номер, значит, им можно управлять.
Он смотрел на потолок и думал, что это нормально. Что так живут все. Что если не считать, то станет только страшнее.
Антон жил в том же часовом поясе. У него был такой же будильник. Он тоже просыпался в пять тридцать. И тоже видел серое: холодная простыня, шум лифта, серый асфальт. Разница была в одной строке.
Пётр писал: «Проблема. Адрес. Масштаб.» И останавливался.
Антон писал: «Пять тридцать. Чай. Этот шаг. Эта строка.»
Он не отрицал холод. Он просто добавлял к нему следующую строчку.
Это было на похоронах.
Их общая бабушка. Семьдесят восемь лет. Они проснулись в пять тридцать в ту пятницу — как обычно. А потом оказались в одной машине. В одном коридоре. Среди чужих слёз и мокрой земли.
Пётр сидел у окна. Он считал. Семьдесят восемь. Плюс восемь до восьмидесяти. Плюс три года до пенсии. Плюс сорок семь лет «до конца». Это были красивые ровные числа. Он смотрел на них, как на показания прибора. Прибор не лгал. Здесь не было места для «может быть».
Антон не считал. Он был там, где счёт был невозможен: он держал край гроба. Тяжёлый. Деревянный. Настоящий. Он поднёс руку к ладони бабушки — той самой, что когда-то завязывала ему шнурки, — и не отвёл её.
После церемонии они вышли во двор. Было сыро. Пахло землёй.
— Я всё считал, — сказал Пётр. — И от этого стало только тяжелее.
Антон посмотрел на свои руки. На мозоли. На грязь под ногтями.
— А я просто шёл. Это не проще. Это другое.
Пётр фыркнул. Это звучало как упрёк.
— Ты не понимаешь. Если у всего нет адреса, если нет шкалы, если нет колонки «решено» — что тогда остаётся? Просто серая комната. Без выхода.
Антон помолчал.
— Остаётся шаг. Один. Сейчас. Ты можешь считать эту комнату. А можешь выйти из неё. Это не про то, чтобы перестать видеть дождь. Это про то, чтобы взять зонт.
Пётр замер. Он хотел сказать «это разные вещи». Но слова не сложились. Потому что в этот момент он действительно увидел: это не разные миры. Это одна комната. И в ней есть две двери.
Через год он приехал к Антону. На дачу.
Там была грядка. Ровная. С метками: «Морковь. 12 мая. Полив: 7:00». И стена с доской. На ней крупными буквами:
«5:30. Чай. Этот шаг. Эта строка.»
Пётр посмотрел на доску. Он не стал исправлять («здесь должно быть: счётчик, курс, дождь, риск»). Он взял мел. И написал рядом:
«5:30. Чай. Этот шаг. Эта строка. Моя.»
Это была не победа. Это была новая колонка. В той же комнате.
«Есть мрачные и раздражительные умы, которые радуются лишь тогда, когда находят зло там, где его нет». (Ж. Массийон.)
А воля — это не про то, чтобы убрать дождь. Это про то, чтобы выбрать, куда поставить лопату.
______________________________________
______________________________________
«Уныние — это настроение, а оптимизм — воля». Нет. Здесь другое.
«Есть мрачные и раздражительные умы, которые радуются лишь тогда, когда находят зло там, где его нет». Это Массийон. А здесь — про другое.
«Радости забываются, а печали — никогда». Это Лермонтов. А здесь — про то, что печаль можно просто переждать рядом.
21. Две миски(«Без слов»)
У Олега была собака. Не просто собака, а история: Бим. Шесть лет вместе с первого курса, семь — с первой съёмной квартиры, девять — с того утра, когда Бим впервые принёс ему тапок в дождь. Двенадцать — к моменту, когда это закончилось.
Он не помнил, когда именно перестал верить в «время лечит». Кажется, это было в тот день, когда врач сказал это про маму. А потом про коллегу. А потом про Бима.
Бим умер во сне. Мягко. Без криков. Олег открыл дверь в комнату и увидел только тёплое пятно на подушке — такое же тёплое, как всегда. Он прикоснулся к морде. Тепло действительно было. Просто теперь оно было неподвижным. «Это просто сон», — сказал он себе. И это была самая точная и самая бесполезная фраза в мире.
В тот вечер пришли люди. Семь человек. Трое с контейнерами («гречка с курицей», «тушёные овощи», «что-то рыбное — на всякий случай»). Четверо с фразами.
— Это пройдёт. Через месяц будет легче.
— Нужно просто дышать. Глубоко.
— Он бы хотел, чтобы ты жил дальше.
Олег смотрел на это. Это было не утешение. Это был шум. Равномерный. Как мелкий гравий, сыплющийся в пустую бочку: тук-тук-тук. Нет удара. Нет точки. Только поток. Он хотел сказать «перестаньте», но не мог: если произнести это вслух, поток станет ещё громче. Он открыл рот. И закрыл. Потому что даже слово «перестаньте» было частью потока.
Он вспомнил Руссо. «Печаль — это не болезнь с инструкцией; это состояние, для которого нет шаблона». (Он иногда путал Руссо с Шиллером — «удручённое сердце трудно развеселить словами», «это как глухой и свисток», — но суть была одна.) Здесь не было шаблона. Здесь была только комната. И миска. Белая. С синей полосой. Пустая.
А потом остался Антон. (В оригинале — «Антон», здесь для ритма пусть будет «Антон».)
Он вошёл последним. Посмотрел на Олега, который сидел на полу у дивана, сжимая край пледа. Посмотрел на контейнеры. На стол, который нужно было «собрать». На пустую миску.
Он не сказал «всё будет хорошо». Он не сказал «нужно двигаться». Он просто сел. На пол. Рядом.
Десять минут. Двадцать. Он просто смотрел на ту же стену. На ту же миску. Это было странно: тишина тоже может быть тяжёлой. Тяжёлее, чем фразы.
Потом он встал. Без слов. Собрал контейнеры. Вынес их на лестничную площадку. Вернулся. Сложил чистые тарелки. Не «для порядка». Просто. Одна. Вторая. Третья.
— Я принесу хлеб, — сказал он. — Настоящий. Не из пакета.
Олег кивнул. Впервые за этот вечер. Без «хорошо». Просто — кивок.
Через неделю он пришёл снова. Без фраз. С лопатой. Они выкопали яму для вишни. Не для «проекта». Просто яму. Землю. Потом ещё одну.
Он так и не съел имбирный чай. Он съел хлеб. И это было другое.
Есть мрачные умы, которые ищут зло там, где его нет. А здесь было просто: нет шаблона — есть шаг. Нет «время лечит» — есть рука рядом.
«Печаль, тоска, отчаяние — страдания преходящие; опыт учит нас, что даже самая тяжёлая рана не требует инструкции. Ж.-Ж. Руссо.»
______________________________________
______________________________________
«Скорбь не врачует, а только растравляет неизлечимые недуги». (В. Шекспир.)
22. Две колонки («Полоса»)
Братья Севруки делили мир пополам ещё в детстве. Не вещи — а способы его видеть.
Артём и Миша. Нет. Вадим и Антон. Нет. Вадим и Толя. Младший на четыре года. Тот, у которого в детстве была другая комната: не «здесь всё случайно», а «здесь всё имеет номер». Они рисовали границы на обоях. Вадим — красным: «Это моё». Толя — синим: «А это здесь лежит, на полке № 3».
Вадим верил в удачу. Это была не философия, а архитектура. «Марина уволится в марте. Проект закроют в мае. Эта полоса продлится до осени». Он не проверял гипотезы. Он ждал подтверждения. Жизнь для него была погодой: нельзя выбрать, можно только переждать. Была белая полоса. Была чёрная. Он считал их климатическими зонами. Пятьдесят три года. Без аварий. Просто сезоны.
А Толя считал причины. Поломка имела причину. Причина имела адрес. Адрес можно было найти. Найти — устранить. Он не выигрывал и не проигрывал. Он разбирал.
Это было в ноябре.
Вадим сидел на кухне. На экране — та же строка: «Статус: обработан». За окном — серый дождь. Он вывел формулу: чем меньше событий в часе, тем длиннее этот час. А жизнь, как известно, коротка — но скука растягивает её. Получался самый длинный и самый пустой срок из возможных.
Он не увольнялся. Он не хотел исчезать. Он хотел, чтобы день закончился.
Он написал заявление. Не «по собственному». «О переводе. В монтажную бригаду. На объекты. За копейки». Начальник посмотрел на него как на человека, который предложил выключить свет в комнате с пожаром.
— Ты что, сдался?
— Нет. Я просто поменял масштаб. Здесь у меня есть только время. Там будет дело. С началом и с концом.
(Это другая история. А теперь — эта.)
Вадим жил по климатам.
«Чёрная полоса. Неделя 14. Температура: минус двадцать по шкале „что со мной не так“». Он вёл эти журналы. Строка. Цифра. Статус. Снаружи была пятница. Внутри — бесконечный вторник. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал фон. Фон, который нельзя закрыть кнопкой.
Потом всё сломалось. Не метафорически. Жена собрала чемодан. Сын сказал: «Я хочу к папе». А папа сидел и считал недели. «Неделя 23. Погода: дождь. Действие: ничего.» Это было удобнее, чем быть человеком.
Он уехал за город. В дом без отопления. Где не было часов с мигающими стрелками. Где была только формула: «Ждать. Ждать. Ждать.» Он считал дни. Как строки. Как убытки. Как чёрные полосы.
Он ждал. Это было его ремесло.
А потом приехал Антон.
Не «со словами». Он приехал в ноябре. В грязь. По общим знакомым. По двум автобусам. И по тому месту, где другие остановились бы.
Он поставил на стол контейнер. Не с супом. С блокнотом. С зажимом. С ручкой.
— Здесь не про «всё наладится», — сказал он. — Здесь про разбор.
Вадим открыл рот. Хотел сказать: «Я не хочу разбирать. Я хочу, чтобы это прошло.»
Антон не стал его утешать.
— Давай разберём. Это твоя полоса. Или твой разбор.
Он провёл вертикальную линию. Левая колонка: «Можно сделать». Правая: «Уже случилось, назад не вернуть».
Это был не разговор. Это была смета. Для человека, который верил только в погоду, это выглядело как насилие.
— Здесь: телефон. Позвонить. Один раз. Это левая колонка. Здесь: «чёрная полоса». Это не колонка. Это фон. Фон нельзя устранить. Его можно только вывести за скобки.
Вадим смотрел. Он хотел фыркнуть. Хотел сказать, что это глупо. Что удача — это не колонка, это климат. Что если погода плохая, то чего дёргаться.
Но он не фыркнул. Потому что Антон не говорил про удачу. Он говорил про строку. Одну. Прямо сейчас.
Через месяц это была не полоса. Это был журнал.
Не «неделя 47. Состояние: фон». А «12 марта. Звонок. Левая колонка. Сделано.» Он заполнял строки. Медленно. С ошибками. С ворчанием («это для бухгалтеров, а я человек»). И однажды обнаружил, что фон исчез. Не потому, что стало хорошо. А потому, что появилась граница. Здесь — сделано. Здесь — пока нет. Это не победа. Это комната с дверями.
Он не вернул офис. Ему это было не нужно.
Через год он приехал к Антону. На дачу.
Там была доска. Крупными буквами:
«Разбор. Левая колонка: шаг. Правая: фон. Повторять.»
Вадим посмотрел на неё. Он не стал исправлять («тут должно быть: удача, погода, климат»). Он взял мел. И дописал:
«Моя колонка. Мой шаг. Моя доска.»
Небо у обоих было одно. Только теперь у каждого был свой инструмент.
«Пессимизм — это настроение. Оптимизм — это воля». (Ален.)
А здесь была ещё одна формула: фон — это не погода. Это комната без дверей. А колонка с двумя строками — это дверь. Одна. Открытая.
______________________________________
______________________________________
«Печаль, тоска, отчаяние — страдания преходящие; опыт нас учит, что даже самое тяжёлое горе обманчиво». (Ж.-Ж. Руссо.)
23. Без слов («Рассада»)
Это была другая история.
А теперь — эта.
У Нины умер человек. Не «кто-то». Мама.
Это случилось в конце марта. Точнее — в тот день, когда март перестал быть месяцем и стал датой: 28-е. Нина открыла глаза и сначала проверила: это ещё сон или уже реальность. Она не могла разделить эти состояния. Это было похоже на выключенный свет: ты видишь комнату, а потом в ней темно. И всё. Без предупреждения. Без фразы «прости». Без церемонии.
Мама лежала на диване. Тёплая. Тяжёлая. Нина прикоснулась к кисти — к той самой, что завязывала ей шнурки, что гладила по голове перед экзаменами. Тепло действительно было. Ещё минуту назад. А теперь это была просто рука. Не «уснувшая». Просто — рука.
В тот вечер пришли люди. Семь человек. Трое с контейнерами («гречка с грибами», «куриное филе», «творожная запеканка»). Четверо с фразами.
— Это пройдёт. Через месяц станет легче.
— Ты такая сильная. Мы рядом.
— Нужно просто дышать. По чуть-чуть.
Нина слушала. Это было не утешение. Это был шум. Равномерный. Как мелкий гравий, сыплющийся в пустую бочку: тук-тук-тук. Без удара. Без точки. Без паузы.
Она не хотела есть. Она не хотела «собирать себя по пунктам». Был только ритм: фраза ; пауза ; следующая фраза. И этот ритм был страшнее крика.
Она вспомнила Руссо. «Печаль, тоска, отчаяние — страдания преходящие; опыт нас учит, что даже самое тяжёлое горе обманчиво». Она не знала этой фразы. Она знала только «это не пройдёт». И это было честно.
А потом осталась Вера.
Не та, что «всё наладится». Просто Вера. Она не сказала ни слова. Она сняла ботинки. Села на пол рядом. Взяла контейнер. Открыла. Выложила гречку на тарелку. Съела одну ложку. Потом ещё одну.
— Твоя очередь, — сказала она. Без давления.
Нина съела одну ложку. Потом ещё одну. Это было не «я справилась». Это было просто: две ложки. Здесь. Сейчас.
Через неделю контейнеры стали обычными тарелками. Через месяц Нина перестала считать дни до «лёгкого». Она просто считала строки: «28 марта. Мама. Рука. Конец. 1 апреля. Тарелка. Ложка. Старт». Это была не система координат для ожидания. Это была доска. С началом. И с концом.
А теперь — другая история.
В мае к ней пришла соседка. С пакетом.
— Это для грядки. Тридцать три семени. Проект «Весна».
Это были не семена для красоты. Это были семена с инструкцией: «Замочить на ночь. Глубина — два сантиметра. Полив: утром». Нина посмотрела на пакет. Она не хотела сажать. Она не хотела проектов.
Она посадила.
Это было без пафоса. Земля была тяжёлая, холодная, с комками. Один росток действительно не взошёл. Другой — криво. Третий — через две недели. Она не проверяла «работает ли система». Она просто поливала. Утром. Вечером. Когда забывала — вспоминала по запаху влажной земли.
И тут случилось то, чего она не ждала.
Она не думала о маме. Она думала о том, что этот куст нужно подвязать, а верёвка лежит в шкафу. Это была не «отвлекающая мысль». Это была мысль с адресом. С местом. С концом.
Через два месяца это была уже не грядка. Это были три ряда: помидоры, морковь, та самая «Весна». На заборе висела доска. Мелком. Крупно.
«Строка 1. Дата. Строка 2. Что случилось. Строка 3. Что сделано. Строка 4. Следующий полив. Повторить.»
Это была не формула для выживания. Это была инструкция для жизни. Без «время лечит». С «полив: 7:00».
А внизу, другой рукой, Вера добавила:
«Не ждать автобуса. Делать строку. Эту. Сейчас.»
Через год Нина стояла у той же доски. Она не исправляла («здесь должно быть „время лечит“»). Она дописала:
«Скорбь не исчезает. Она просто перестаёт быть климатом. И становится комнатой. С досками. И с теми, кто садится рядом. Без фраз.»
Это было достаточно.
«Печаль, тоска, отчаяние — страдания преходящие; опыт учит, что даже самое тяжёлое чувство обманчиво». (Ж.-Ж. Руссо.)
______________________________________
______________________________________
«Недалёкие люди верят в удачу, сильные — в причину и следствие». (Р. Эмерсон.)
24. Маленький человечек
У Ирины не было поводов. И в этом заключалась самая надёжная ловушка.
Она закрывала журнал в 18:03. Это было почти торжество: до дома — тридцать минут, до ужина — одна тарелка. Но дверь открылась снова. Вошла тишина.
Она составляла списки. «День 1. Состояние: фон. Причина: отсутствует.» Потом «День 7. Состояние: фон. Причина: отсутствует.» Потом перестала считать. Было двадцать девять дней без причины. Двадцать девять дней без скандала, без больницы, без разрыва. И именно поэтому было страшнее всего: если есть точка («меня бросили», «я потеряла работу», «умер отец»), можно с ней разобраться. А здесь была ровная серая поверхность. Как экран, на котором просто погасла картинка.
Это было в феврале.
А в феврале всё было по расписанию. Подъём в 6:03. Чай. Дорога. Работа. Дорога. Ужин. Кровать. Она называла это «нормальной жизнью». На самом деле это была жизнь без интерфейса: не было кнопки «остановить», не было поля «жалоба», не было статуса «требует внимания». Она смотрела на своё отражение в окне автобуса и думала: «Я в порядке». И это было самое точное и самое опасное наблюдение.
Жена коллеги принесла пирог. «Ты такая молодец, всё держишь.» Ирина кивнула. Это было вежливо. Это было безопасно. И это было совсем не то, что ей нужно.
А потом была поликлиника.
Не та, куда приходят с температурой. А та, куда приходят «по графику»: диспансеризация, приказ, очередь из десяти человек. Врач — Галина Петровна (нет, Галина Аркадьевна; женщина лет пятидесяти с почерком «как у медсестры скорой», с уставшими глазами и монитором, который мигал красным «11:47»). Она принимала по семь минут. Семь минут. Для человека с инфарктом — мало. Для человека без диагноза — вечность.
— Жалобы есть?
Ирина молчала.
— Есть что-то, — сказала она наконец. — Просто это не жалоба. Это фон.
Галина Аркадьевна подняла голову. Это была, вероятно, первая фраза за смену, в которой не было ни слова про «давление» и «таблетки».
— Расскажи.
И Ирина рассказала. Про февраль. Про двадцать девять дней без причины. Про то, как она смотрела на своё отражение и думала: «Я в порядке». Про тишину в автобусе. Она говорила медленно, и слова падали, как камни в пустую коробку: тяжёлые, без ритма, без дна.
Врач подвинула через стол схему. Маленький человечек. Пронумерованные органы. Вертикальная черта: голова — сердце — желудок — ноги. Пунктирные стрелки. Как таблица умножения для тела.
— Здесь болит?
Ирина провела пальцем. Нигде.
— А здесь?
Тоже нигде.
— Нигде, — сказала она. — И везде.
Галина Аркадьевна отложила ручку. Монитор погас от бездействия, и в кабинете стало тише — тише, чем в той пустой квартире.
— Это не поломка, — сказала она. — Это комната без адреса. На схеме есть органы. Есть границы. Есть строка «диагноз». А тут — просто человек. И он не вписывается в клетку.
Она перевернула лист. Маленький человечек смотрел с бумаги: аккуратный, пронумерованный, полностью учтённый. От макушки до пяток.
— То, что ты описываешь, — это не болезнь. Это усталость. Такая сильная, что она становится климатом: ты не замечаешь, когда включилась, и не видишь, когда выключается. Здесь нет отделения. Нет шкалы. Нет бланка. Есть только ты. И это, между прочим, страшнее любого инфаркта: с инфарктом хоть есть точка. А тут — поверхность.
Ирина посмотрела на человечка. И вдруг почувствовала, как что-то в груди щёлкает. Не «становится легче». Просто щёлкает — как замок. Как дверь, которую наконец открыли.
— А что делать? — спросила она. — С этим?
— С этим — не по моей части, — сказала Галина Аркадьевна. — По моей части: кровь, рентген, строка в журнале. А по человеческой: просто идти. Один шаг. Потом ещё один. И не пытаться уложить это в «время лечит». Потому что здесь нет срока. Есть только движение.
Ирина вышла. На улице был ноябрь. Холодный. Реальный. Она села на скамейку у входа. И заплакала.
Это были первые настоящие слёзы за двадцать девять дней. Не «для вида», не «чтобы успокоить кого-то другого». Просто слёзы. Тяжёлые. Настоящие.
Через месяц она пришла к психологу. Не потому что «надо». А потому что на скамейке у поликлиники было хорошо: там не нужно было заполнять бланки. Психолог — женщина со стёртыми каблуками — не стала говорить «не думай об этом». Она спросила: «А что было до того, как ты перестала видеть границы?»
Ирина вспомнила человечка. Аккуратного. С пунктирными стрелками.
— Границы были на бумаге, — сказала она. — А я была между ними.
И это было первое предложение, в котором не было ни «но», ни «может быть».
Дома она не стала собирать себя по пунктам. Она просто сделала одну вещь: достала ту самую скамейку (метафорически — вспомнила её) и нарисовала на листе А4 своего человечка. Не для врача. Для себя. Тело. Воздух. Пустое место между рёбрами. И подпись: «Это не клиника. Это комната. Вход: один шаг. Повтор: каждый день».
Через полгода муж принёс чай. Горячий. Без имбиря («тот чай с имбирём мы оставили для тех, кто говорит „время лечит“»).
— Как ты? — спросил он.
Она посмотрела на лист. На своего человечка. На пустое место между строками.
— Я вижу границы, — сказала она. — И я их рисую.
Он не стал исправлять («ну да, конечно, тебе стало легче»). Он просто посмотрел на рисунок и сказал:
— Красивый. Можно я добавлю одну строку?
Он дописал: «Не ждать, пока станет нормально. Делать строку. Эту. Сейчас.»
А внизу, другой рукой (это была рука той самой Галины Аркадьевны — Ирина нашла такую же схему в другой поликлинике и сфотографировала её), было написано: «Причина и следствие. Не удача. Это работает, если ты сам проводишь черту».
«Есть недалёкие люди, которые верят в удачу. И есть те, кто разбирает.» (Р. Эмерсон.)
А здесь было ещё проще: удача — это когда ты ждёшь автобус, которого нет. А причина и следствие — это когда ты рисуешь свою скамейку, свою строку, своего человечка. И добавляешь к нему ещё одну.
______________________________________
______________________________________
«Скука — это слово, которым все писатели определяют чужой юмор и остроумие». (Г. Филдинг.)
25. Вторник, которого не было
Медсестра Оксана Сергеевна ловила себя на том, что во сне отвечает на звонки. «Галина Петровна, я через пять минут», — говорила она во сне. И просыпалась от собственного голоса. Это был третий месяц: сокращение, пустая половина этажа, формула «одна за всех». Ей было сорок два. Она больше не считала смены — она считала риски. Один пропущенный пациент. Одна незакрытая карта. Одна койка, где кто-то умер, пока ты была в столовой.
У неё была система. Утренняя.
7:00. Обход. Проверка.
7:15. Кофе. Не пить. Допить.
7:30. Койка 4. Давление.
И так до вечера. Это было не утомление. Это была инфраструктура. Чем плотнее сетка, тем меньше в ней места для того, что нельзя разложить по пунктам.
А внутри всё равно что-то было. Тяжёлое. Тёплое. Как мокрый камень в кармане.
В ту пятницу (нет, в ту пятницу она просто считала дни: 14, 15, 16) её послали в рентген. С пакетом. С формой. С надписью «для Иванова». Она шла по коридору. Тяжёлому. Пахнущему хлоркой и чьим-то горячим дыханием за дверью.
В отделении было тихо. Слишком тихо. Это было хуже шума.
А в коридоре у кабинета стояла женщина. Кашемировое пальто. Туфли на устойчивом каблуке. Маникюр, за который Оксана Сергеевна отрабатывала три смены. Женщина прижала телефон к уху и сказала — очень красиво, очень плавно:
— Это просто тоска. Без причины. Без диагноза. Я не знаю, к кому идти. Может, к психологу? А может, просто… подождать до понедельника.
— До понедельника, — повторила она. И сделала паузу. Длинную. Красивую. — Это вполне допустимо.
Она выключила телефон. Вздохнула. Как человек, у которого есть выбор.
Оксана Сергеевна хмыкнула. Не сдержалась. Вышло коротко, в стену: «У него есть выбор. У меня — нет».
И тут она увидела это.
Не женщину. А фразу. «Просто тоска. Без причины. Без диагноза. Подождать до понедельника.» Для неё это было чужое. Для женщины — это был вторник, который можно отложить. А у Оксаны Сергеевны вторники не откладывались. Они складывались: койка, карта, звонок, следующая койка. Она пыталась вспомнить свой последний «вторник без пациентов». Не могла. Последняя такая пятница была, наверное, в день рождения матери. А потом мать умерла. И все пятницы стали «пятницами с обходом».
Она стояла с пустыми руками у стены. И почувствовала это — не боль, а сдвиг. Как когда открываешь тяжёлую дверь и видишь свет.
Она представила. Свободный вторник. Без будильника. Без «проверка давления — 12:05». Только окно. Только чай. Только тишина.
И тут она поняла: эта тишина была страшнее всего. Потому что в ней не было пункта «что делать». В отделении был пункт. Здесь — не было.
«Это не удача, — подумала она. — Это отсутствие пункта».
Она вспомнила Клима. Старика. Он лежал три дня. Она считала: «День 1. Вода. День 2. Вода. День 3. Не ест. Статус: ожидание». А потом он просто ушёл. Во сне. И не было ни колонки «выздоровление», ни строки «помощь». Была только пустая простыня. И эта простыня была тяжелее любого отказа от еды.
Она вышла из коридора. На улице был серый ноябрь. Реальный. С трещинами на асфальте. С запахом мокрой листвы.
Через неделю она вернулась к тому разговору. Не с начальством. А с той женщиной. Та пришла в поликлинику — не «по графику», а потому что устала ждать. Оксана Сергеевна не сказала «это пройдёт». Она сказала: «А если не пройдёт? Что тогда?» И это было не утешение. Это была колонка. Левая. «Можно сделать. Один раз. Сейчас.»
В тот вторник, которого не было, она не спала. Она составляла список. Не для отдела. Для себя.
«Вторник. Без пункта „отделение“. 1. Чай. Без температуры. 2. Окно. Без криков. 3. Этот день. До конца.»
Это была не белая полоса. Это была комната с дверями. С дверями, которые она открывала сама.
Через год отделение действительно закрыли на ремонт. Оксана Сергеевна не исчезла. Она перешла в другое место — и там тоже составляла такие списки. Только теперь в них было ещё одно правило: «Если встретится человек со свободным вторником — не презирай. Спроси: „А что, если это не каприз?“»
Она так и не научилась спать без списков. Но научилась заполнять пустые строки.
«Удача — это климат. А причина и следствие — это строка, которую ты рисуешь сам». (Это про Эмерсона и про тот вторник.)
А здесь было так: скука растягивает жизнь. А пункт «сейчас» делает её короткой — такой, какой она и должна быть.
______________________________________
______________________________________
26. Цитаты о меланхолии, пессимизме, цинизме.
Пессимизм это настроение, оптимизм — воля.
Ален
Пессимист — это тот, кто о каждом своем переезде на новое место извещает похоронное бюро.
М. Ашар
Циник — это людская сова, бодрствующая в потемках и слепая на свету, охочая до падали и пренебрегающая благородной дичью.
Г. Бичер
Циник делит все поступки на две категории: явно низменные и низменные тайно.
Г. Бичер
Тоска? Это боль, которая не имеет определенного места.
Ю. Бондарев
Активные натуры редко бывают меланхолическими: активность и уныние трудно совместимы.
К. Боуви
Даже само честолюбие менее бесцеремонно с человеческой жизнью, чем скука; честолюбив охотно щеголяет своей снисходительностью, скука же кровожадна, как людоед.
Д. Бэнкрофт
У скуки нет лица.
П. Валери
Скука — наш самый большой враг.
Ф. Вольтер
Из всех видов страдания скука есть, конечно, страдание наименьшее, но все же она — страдание.
К. Гельвеций
Печальна судьба человека, который смотрит на жизнь с высоты своих несчастий.
С. Н. Голубов
Скука — болвзнь счастливых; несчастные никогда не скучают, у них слишком много дел.
А. Дюфрен
Скука вошла в мир через лень.
Ж. Лабрюйер
Уныние — это нравственная смерть.
А. Ларошфуко-Дудовиль
Скука — это болезнь, лекарство от которой — труд; наслаждение — это лишь некий паллиатив.
Г. Левис
Даже боль, порожденная тоской, менее невыносима, чем сама тоска.
Д. Леопарди
Тоска — самое бесплодное из всех человеческих переживаний.
Д. Леопарди
Радости забываются, а печали — никогда.
М. Ю. Лермонтов
Грусть — жестокий властелин.
М. Ю. Лермонтов
Существует немало мрачных и раздражительных умов, которые радуются лишь тогда, когда находит зло там, где его нет.
Ж. Массийон
Для человека нет ничего хуже печали.
Менандр
Циник — человек, который, вдыхая аромат цветов, озирается вокруг, ища гроб с мертвецами.
Г. Менкен
Хандра в конце концов становится привычкой, причем дурной.
А. Монтерлан
Пессимизм в большей мере вызывается гем, что мы приписываем другим такие чувства, которые сами испытывали бы на их месте.
С. Моэм
Жизнь коротка, но скука растягивает ее.
Ж. Ренар
Печаль, тоска, сожаление, отчаяние — это невзгоды преходящие, не укореняющиеся в душе; и опыт нас учит, как обманчиво горькое чувство, под влиянием которого мы думаем, что наши беды вечны.
Ж.-Ж. Руссо
Пусть циник тешит себя тем, что подмешивает в семена песок; земля сумеет распознать зерно.
А. Сент-Экзюпери
Что такое циник? Человек, знающий всему цену, но не знающий ценности.
О. Уайльд
Скука — это слово, которым все писатели определяют чужой юмор и остроумие.
Г. Филдинг
Меланхолия — не что иное, как безотчетное воспоминание.
Г. Флобер
Скорбь не врачует, а только растравляет неизлечимые недуги.
В. Шекспир
Удрученное сердце трудно развеселить словами.
Ф. Шиллер
Недалекие люди верят в удачу, сильные люди — в причину и следствие.
Р. Эмерсон
Склонность к радости и к надежде — истинное счастье; склонность к опасению и к меланхолии — настоящее несчастье.
Д. Юм
__________________________________________
P.S.:
Комментарий автора
Я собрал эти цитаты не для того, чтобы оправдать меланхолию, а чтобы взглянуть ей в лицо. Прочтите их ещё раз — и вы заметите, что почти каждый автор говорит об одном: страдание приходит извне, а живёт в нас лишь потому, что мы даём ему жильё.
Меланхолия — это не болезнь и не подарок, это память, которая работает вместо мысли. Она берёт то, что уже прошло, и требует за это плату настоящим. Лермонтов прав: радости забываются, печали — нет. Но заметим: забываются они только у того, кто занят делом. Память о печали сильна ровно настолько, насколько пуст настоящий день.
Пессимизм я не считаю пороком — это честная реакция ума, увидевшего мир без прикрас. Порок — остановиться на нём. Алён сказал точно: пессимизм — настроение, оптимизм — воля. Настроение приходит и уходит, воля — выбирает. И потому пессимист, который всё-таки встаёт поутру и делает своё дело, стоит сотни бодрых оптимистов, для которых бодрость — просто отсутствие воображения.
А циник? Циник — это пессимист, который сдался и назвал капитуляцию зрелостью. Знать цену всему и не знать ценности ничего — значит уметь читать прайс и не уметь читать книгу. Бичерова сова гордится своей слепотой на свету — но свет-то не виноват, что она на него не смотрит.
Итог прост. Скука, тоска, меланхолия — все они побеждаются не рассуждением, а действием: малым, упрямым, ежедневным. Не «счастливая жизнь» лечит апатию — её как раз порождает, — а осмысленное усилие. Страдание, у которого есть цель, называется подвигом. Страдание без цели — просто привычка.
Азъ — воля. Всё остальное — погода.
АзъВоля * http://proza.ru/2013/12/12/242
АзъВоля. Миравоспитание * http://www.proza.ru/2015/07/15/890
АзъВоля. Мирный воин * http://proza.ru/2021/02/01/1304
__________________________________________