* Грани мужества, героизма, доблести
* http://proza.ru/2022/09/09/1039
___________________________________
___________________________________
Оглавление
Грани мужества, героизма, доблести
Оглавление
№ Рассказ Эпиграф (автор)
1 Вахтёр-минёр А. С. Макаренко
2 Кротость М. Андерсон
3 Ночной звонок Плутарх
4 Дом на Кавказской Л. Бёрне
5 Статья О. Бальзак
6 Учитель физкультуры А. А. Бестужев-Марлинский
7 Врач в больнице Ф. Ларошфуко
8 Мастер цеха П. А. Павленко
9 Дед и внук Аристотель
10 Обычное утро Д. Леббок
11 Последний рейс М. Сервантес
12 Стипендия А. Дистервег
13 Пожарный с рацией Сенека Младший
14 Рыбацкий вопрос Ш. Руставели
15 Сломанный лифт П. Корнель
16 Учительница, которая не ушла В. А. Сухомлинский
17 Сосед сверху Демокрит
18 Возвращение Н. А. Островский
19 Пропавший без вести Ф. Вольтер
20 Свидетель Р. Ингерсолл
21 Мастерская у вокзала Саллюстий
22 Молчаливый сосед Д. Блэкки
23 Ночной посёлок И. Гёте
24 Детская больница Р. Роллан
25 Обычный четверг Д. Байрон
26. Цитаты о мужестве, доблести и героизме
___________________________________
___________________________________
1. Вахтёр-минёр
«Храбрый не тот, который не боится, а тот, который умеет подавить свою трусость. Другой храбрости и быть не может» — А. С. Макаренко
Старый Иван Степанович работал вахтёром в школе тридцать лет. Никто не знал, что за плечами у него — сапёрный батальон и две войны, о которых он не рассказывал даже жене. Однажды утром, проверяя подвал, он заметил подозрительный предмет у трубы отопления. Не побежал, не закричал — спокойно, чётко, как когда-то, сообщил куда следует и расставил людей, чтобы никто не спустился. Позже, когда сапёры увезли самодельный снаряд, его спросили: «Вы что, не боялись?» Он усмехнулся в седые усы: «Храбрый не тот, который не боится, а тот, который умеет подавить свою трусость. Другой храбрости и быть не может». И пошёл открывать первый звонок, будто ничего не случилось.
2. Кротость
«Мужество больше проявляется не в том, чтобы затеять драку, а в том, чтобы уметь избежать её» — М. Андерсон
Николай был самым тихим мальчиком в классе — тоненький, в очках, терпевший все насмешки. Однажды ребята загнали новенькую девочку с речевым дефектом в угол и издевались над тем, как она произносит слово «молоко». И вдруг тихий Николай встал между ней и толпой. Не замахнулся, не крикнул — просто встал. Распорядитель весёлой компании двинулся на него — и Николай, подняв глаза, спокойно сказал: «Дальше — через меня. А меня бить — себе дороже: я всё маме расскажу, а она — завучу, а завуч ваш отец знает». Толпа растаяла. «Мужество больше проявляется не в том, чтобы затеять драку, а в том, чтобы уметь избежать её», — сказала потом учительница, и Николай впервые за год улыбнулся.
3. Ночной звонок
«Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов» — Плутарх
Хирургу Ольге Валентиновне позвонили в три часа ночи: авария, семь человек, бригады не хватает. Она уже две недели не высыпалась после смерти мамы, руки дрожали от недосыпа — и всё же оделась, вышла в ливень и работала до утра, пока не закрыла последнюю рану. Когда медсестра спросила, откуда берутся силы, она пожала плечами: «Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов». И пошла писать истории болезни — потому что жизнь семи человек не повод, чтобы лежать и жалеть себя.
4. Дом на Кавказской
«Кто презирает опасность, тот помнит о ней; однако настоящий герой об опасности даже не думает» — Л. Бёрне
В соседнем доме загорелся пятый этаж. Все бежали вниз, а повар из столовой Пётр, страшно боявшийся высоты, полез наверх — на балкон, где плакал запертый в квартире ребёнок. Он выломал дверь, замотал мальчишку в мокрое полотенце и вынес его. Стоя потом на земле, с колотящимся сердцем и дымящейся бровью, он говорил всем, кто фотографировал его: «Уберите телефон. Ничего геройского. Кто презирает опасность, тот помнит о ней; однако настоящий герой об опасности даже не думает». И ушёл переодеваться, чтобы вовремя вернуться к плите — его смене в шесть.
5. Статья
«Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала» — О. Бальзак
Журналистка Вера написала о директоре, который присваивал деньги, собранные на детскую поликлинику. Ей звонили, угрожали, предлагали «решить вопрос». Директор был влиятельным человеком, и половина редакции советовала задвинуть материал в архив. «Не выйдет», — ответила Вера и поставила подпись под текстом. Через полгода поликлиника получила новую крышу, а Вера — потерю работы и три суда. Когда её спросили, стоило ли это того, она вытерла слёзы и сказала: «Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала».
6. Учитель физкультуры
«Истинное мужество немногоречиво: ему так мало стоит показать себя, что самое геройство оно считает за долг, не за подвиг» — А. А. Бестужев-Марлинский
Виктор Гаврилович двадцать лет вёл физкультуру и однажды спас утопающего в городском пруду ученика — нырнул в октябрьскую воду, вытащил, сделал искусственное дыхание. Всю жизнь он приучал мальчишек не хвастаться: «Истинное мужество немногоречиво: ему так мало стоит показать себя, что самое геройство оно считает за долг, не за подвиг». И когда через пять лет в газете напечатали заметку о его поступке, он сам позвонил редактору и попросил убрать свою фамилию: «Пусть пишут просто — учитель».
7. Врач в больнице
«Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей» — Ф. Ларошфуко
Молодой терапевт Семён не любил палаты, где умирали. Но однажды в такой палате лежал старик, который никого не пускал, — закрывался одеялом и молчал. Семён приходил к нему каждый день, садился рядом и говорил о погоде, о соседях по двору, о том, что цветут ландыши. На девятый день старик впервые откинул одеяло и попросил: «Сынок, расскажи, чем всё это кончится». Семён рассказал всё честно. Вечером, уходя, он понял: высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей. У постели умирающего не было камер и аплодисментов.
8. Мастер цеха
«Храбрость — это до конца осознанная ответственность» — П. А. Павленко
Завод закрывали, две тысячи человек оставались без работы. Мастер Семён Петрович, который мог просто тихо уволиться первым — сорок лет стажа, советская закалка, — вместо этого собрал рабочих и повёл их не в кабинет директора, а в областную администрацию, с расчётами и актами. Через четыре месяца завод продали, и новая команда сохранила половину рабочих мест. Семёна Петровича, вспотевшего от волнения перед кабинетами, спрашивали: не страшно ли было? Он усмехнулся: «Храбрость — это до конца осознанная ответственность. Я не смелый, я просто помню, чьи это рабочие руки».
9. Дед и внук
«Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку» — Аристотель
Пятилетнему Грише делали операцию — тяжёлую, с долгим наркозом. Он не плакал, а спросил маму: «А если я не проснусь?» Мама не успела ответить — её перебил дедушка, седой инженер, который когда-то вытащил с фронта три осколка и не любил о том говорить. Он взял внука за руку: «Смотри. Есть люди, которые делают опасные вещи, — пожарные, лётчики, хирурги. Они боятся. Но они всё равно делают. Почему? Потому что что-то важнее страха. Для тебя сейчас важнее — быть здоровым. Так что иди и сделай. У тебя получится». Гриша кивнул и прошёл в операционную. Дед долго стоял за дверью, пока его не отпустили руки. «Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку», — вспомнил он слова учителя философии из студенческой тетради.
10. Обычное утро
«Никто не сможет считать себя действительно побеждённым, пока он не потерял мужества» — Д. Леббок
Старушка с четвёртого этажа, Аглая Тимофеевна, перестала брать телефон. Соседка Женя, молодая мама, каждый день стучала ей в дверь и оставляла записку. На девятый день Аглая Тимофеевна открыла — распухшая от бессонницы, она объяснила, что сын далеко, а ходить тяжело. Женя не произносила громких слов. Она просто начала звонить по расписанию, водить её к врачу и учить настраивать громкость в мобильном телефоне. Когда Аглая Тимофеевна умерла через два года, на похоронах сын говорил: «Наверное, есть герои на войне, в огне, в космосе. А есть другая героиня — она каждое утро делала одно и то же, незаметно и по любви». Женя потом сказала мужу: «Никто не сможет считать себя действительно побеждённым, пока он не потерял мужества. Она до последнего дня не считала себя побеждённой — и я старалась не считать».
11. Последний рейс
«Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством» — М. Сервантес
Водитель школьного автобуса Палыч вёл детей на олимпиаду, когда у грузовика, шедшего навстречу, лопнуло колесо. Секунды были расписаны: правая рука с руля — на сигнал, левой смягчить удар о сугроб, всем пристегнуться, «не паникуем!» Пятнадцать тормозных метров, свернувший грузовик, тишина — и никого даже не тряхнуло. Позже эксперты пересчитали траекторию и не поняли, как он успел. Палыч лишь вздохнул: «Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством. Я тридцать лет эту трассу гоняю — и каждый раз, как первую».
12. Стипендия
«Мужество необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий и мышления» — А. Дистервег
Аспирантка Марина нашла ошибку в работе своего научного руководителя — известного профессора, от которого зависела её защита. Ближайшие две недели она перепроверяла расчёты ночью, писала письмо и стирала. Написала. Профессор прочитал, долго молчал, а потом пригласил на кафедру и сказал: «Вы первая за десять лет, кто решился». Статью переписали вдвоём, и Марино имя стояло первой. «Мужество необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий и мышления», — сказала она на защите, когда её спросили о самом трудном.
13. Пожарный с рацией
«Золото испытывается на огне, а мужество — в беде» — Сенека Младший
Командир звена Денис вытащил из горящего склада двоих, а третьего, сторожа старика Куликова, нашёл уже без сознания за заваленной дверью. Дыхания не было. Денис не оставил его — делал непрямой массаж сердца восемь минут, пока медики разбирали завал. Все считали его храбрым; он сам знал, что в тот момент руки тряслись так, что он про себя повторял таблицу умножения. «Храбрый не тот, кто не боится, — рассказал он потом курсантам. — Тот, кто страх запихивает в дальний карман и работает. Золото испытывается на огне, а мужество — в беде».
14. Рыбацкий вопрос
«Лучше смерть со славой, чем постыдный в жизни путь» — Ш. Руставели
Дед Макар всю жизнь рыбачил на дальнем озере и однажды вытащил из полыньи тонущего подростка — снегоход провалился под лёд, пацан был уже синий. Дед таскал его на верёвке, обморозил пальцы, неделю потом ходил с перевязанными руками. Внучка спросила: «Деда, а тебе не страшно было — лёд-то трещал?» Он посмотрел на свои руки: «Страшно, родная. Но лучше смерть со славой, чем постыдный в жизни путь. А какой тут позор — побояться? Позор был бы пройти мимо».
15. Сломанный лифт
«Человек мужественный — верен своему слову» — П. Корнель
Начальник смены Гурген остался в цеху, когда уволилось пять человек за месяц, и по сути один тянул ночной порядок. Его ругали за упрямство: «Уходи, как все, кампания кончилась». Он оставался ещё полгода — до самого перехода производства на новую площадку, — объяснял новым людям станки, дежурил, не получая обещанных надбавок. Когда спросили, зачем, он развёл руками: «Человек мужественный — верен своему слову. А я пообещал, что цех не встанет».
16. Учительница, которая не ушла
«Самое трудное — мужество повседневного, многолетнего труда. Найди себе идеал мужества и неотступно следуй ему» — В. А. Сухомлинский
Светлана Ивановна учила русскому в глухой школе, куда не хотели ехать молодые. Ей предлагали место в городе — муж уехал, дочь уехала. Осталась. Двадцать лет возила детей на олимпиады в соседний райцентр, из них пятеро поступили в вузы, двое вернулись учителями в ту же школу. «Самое трудное — мужество повседневного, многолетнего труда», — говорила она выпускникам и добавляла: «Найдите себе идеал мужества и неотступно следуйте ему. Мой — моя старая учительница, которая тоже не уехала».
17. Сосед сверху
«Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями» — Демокрит
У старика Пал Палыча с соседом Кириллом шла вражда годами: то столб, то парковка, то музыка до утра. Когда у Кирилла случился инфаркт и он три недели пролежал один, никто не звонил — все знали его тяжёлый характер. Позвонил только Пал Палыч. Привозил ему суп, разбирал его ворчливые письма, сидел по часу. После выписки Кирилл, ни разу не извинившись, сказал: «Ты, старый, всё-таки не такой дурак, каким казался». Пал Палыч усмехнулся: «Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями».
18. Возвращение
«Мужество воспитывается изо дня в день, в упорном сопротивлении трудностям» — Н. А. Островский
Гимнастка Аня после тяжёлой травмы — разрыв связок, две операции — собиралась уйти из спорта. Врачи разводили руками, тренер честно сказал: шансов мало. Полтора года она тренировалась через боль, падала с того самого снаряда, на котором сломалась. Первый страх ей пришлось одолевать буквально по сантиметрам: сначала сесть на снаряд, потом раскачать, потом прыжок на высоте — метр, метр двадцать… На первом же старте после возвращения она не выиграла — заняла шестое место, — но аплодисменты достались ей громче всех. Когда журналист спросил, что было самым трудным, она вытерла слёзы и сказала: «Мужество воспитывается изо дня в день, в упорном сопротивлении трудностям».
19. Пропавший без вести
«Истинное мужество обнаруживается во время бедствия» — Ф. Вольтер
Мать Лидия Сергеевна сорок лет искала своего сына, пропавшего без вести. Не сломалась, не сгорела — писала запросы, стояла в архивах, собирала семьи таких же матерей, помогала им искать своих. Когда подтверждение о его судьбе наконец нашли, она плакала не потому, что нашла, а потому, что нашла раньше многих, — и теперь могла показать другим, где искать. На вечере памяти кто-то сказал: «Это и есть настоящее мужество». Она кивнула: «Истинное мужество обнаруживается во время бедствия».
20. Свидетель
«Смелость без совести подобна дикому зверю» — Р. Ингерсолл
Курьер Тимур видел, как у подъезда пятеро били прохожего. Телефон в руке дрожал. Он всё понимал: у малых городов свои законы, свои «не лезь». Позвонил в полицию, запомнил номер машины, дал показания. Его потом три месяца вызывали, угрожали, у его мопеда дважды прокалывали колёса. Он не отступил. «Смелость без совести подобна дикому зверю, — сказал он журналисту. — А совесть без смелости — это просто самоедство. Нужны обе».
21. Мастерская у вокзала
«Храбрость заменяет крепостные стены» — Саллюстий
Часовщик Гаврилыч держал в мастерской стену с надписью «Время работает на вас». Когда в город пришли грозные новые хозяева и всем без обиняков предложили «или подпись — или проблема», он единственный написал отказ. На следующий день его мастерскую подожгли. Он восстановил её — сам, вечерами, — и повесил ту же надпись. «Храбрость заменяет крепостные стены», — заметил его внук. Гаврилыч лишь поправил очки: «И наоборот, малый. Стены стоят, пока стоит человек».
22. Молчаливый сосед
«Доблесть — нравственное мужество» — Д. Блэкки
Инженер Гельфер всю жизнь собирал чужие письма — писал потомкам погибших с фронта, а тем, кто был жив, помогал находить родных. Он никогда не давал интервью, отказался от всех наград («Просто пишу, кому адресовано»), умер тихо, а потом выяснилось, что через его архив прошли тысячи семей. Его сын, разбирая бумаги, нашёл в тетради последнюю строчку: «Доблесть — нравственное мужество». Это и была его доблесть: без парадов, без газет, просто день за днём.
23. Ночной посёлок
«Отваге нельзя ни научиться, ни разучиться» — И. Гёте
Проводник Ильдар вёз людей через зимний перевал, когда их автобус застрял в снегу на высоте, где уже начиналась нехватка кислорода, а телефон ловил только писк. Он оставил пассажиров в отапливаемом салоне с закрытыми окнами, взял рацию, рюкзак и пошёл пешком одиннадцать километров до ближайшей турбазы — по колено в снегу, ориентируясь по звёздам. Через четыре часа снегоходы вытащили автобус. Когда его спросили, не было ли страха потеряться, он ответил: «Отваге нельзя ни научиться, ни разучиться. Я вырос на этих горах, шёл по правой стороне хребта — и знал, что доведу».
24. Детская больница
«Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем» — Р. Роллан
Клоун Дёма в детском отделении онкологии не считал себя героем — просто приходил каждую пятницу, надевал нос и показывал фокусы, а из-под медицинской маски видел только глаза: у одних они угасали, у других зажигались. Он полгода приходил к мальчику Феди, у которого уходили волосы и вера в то, что он выздоровеет. Дёма не говорил «борись» — он учил Феди жонглировать и однажды обронил: «Ты бросаешь — и не боишься, что упадёт. Так и тут». Через два года Федя встретил Дёму в коридоре — с короткой стрижкой и портфелем, шёл в школу. Дёма в машине плакал весь вечер. «Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем», — сказал он потом жене.
25. Обычный четверг
«Высушить одну слезу — больше доблести, чем пролить целое море крови» — Д. Байрон
Маша нашла в собственном почтовом ящике письмо соседки по лестничной клетке, женщины за семьдесят, с которой вежливо здоровались годами. В письме был один вопрос: «Скажите, мне есть ради чего жить?» Маша не запаниковала и не сделала вид, что не заметила. Она поднялась на этаж выше, села за стол напротив соседки и не встала четыре часа — просто слушала. С того дня Маша приходила по вторникам. Соседка пережила зиму, повесила на кухне полку, завела герань, а через год на День Победы впервые за много лет вышла с фотографией покойного мужа на парад. Муж Маши поинтересовался: «А ты не боялась в тот первый вечер?» — «Боялась. Но ещё больше боялась войти в квартиру через неделю, когда было бы уже поздно». «Высушить одну слезу — больше доблести, чем пролить целое море крови», — ответила она, поливая герань на кухне у соседки.
Готово: единая финальная версия — оглавление с эпиграфами и все двадцать пять рассказов, в трёх из них цитаты заменены, повторов по авторам нет. Если соберёшь это в книгу, могу написать короткое послесловие о том, что мужество бывает громким и тихим, — оно хорошо закроет сборник.
___________________________________
___________________________________
Глава 1. Вахтёр-минёр
«Храбрый не тот, который не боится, а тот, который умеет подавить свою трусость. Другой храбрости и быть не может» — А. С. Макаренко
Иван Степанович пришёл в школу вахтёром ровно тридцать лет назад — сразу после армии, в которой прослужил двадцать два года. Дети звали его дядей Ваней, родители — Иван Степаныч, а директор не знала о нём ничего, кроме того, что он никогда не болеет и всегда открывает центральные двери за полчаса до первого звонка.
На самом деле за плечами у него были две командировки в горы, сапёрный батальон и медаль «За отвагу», которую он держал в коробке из-под зимних сапог, на самой верхней полке антресоли. О этом не знал даже его жена — вернее, знала, но молчала, потому что он просил.
В то утро всё началось как обычно: рейка, лестницы, подвал, ключ от щитовой. Но у трубы отопления, в тени короба с вентиляцией, лежал предмет — серый, продолговатый, с проводом. Иван Степанович знал такие. Он не побежал. Он не закричал. Он достал рацию, вышел на улицу, в отдаление от здания, и спокойным, ровным, каким-то даже скучным голосом вызвал по номеру, который не набирает ни один вахтёр города, — номер, который ещё с той жизни хранился у него в памяти, как номера собственной жены.
Через сорок минут школьный двор был оцеплен, детей тихо, без паники вывели в соседнее здание через боковые двери, а сапёры, приехавшие из части, переглядывались и спрашивали друг у друга: кто это из ваших вызвал так быстро и так чётко? Когда самодельный снаряд увезли в контейнере, молодой лейтенант подошёл к Ивану Степановичу, посмотрел на его лицо — обыкновенное, с седыми усами — и вдруг узнал в нём своего старшего наставника по учебной части, которого считал погибшим.
— Вы что, не боялись? — только и спросил лейтенант.
— Храбрый не тот, который не боится, — усмехнулся Иван Степанович. — Храбрый тот, который умеет подавить свою трусость. Другой храбрости и быть не может.
В тот же день в восемь тридцать он открыл центральные двери — как всегда, за полчаса до первого звонка. И открыл их, как будто ничего не случилось.
___________________________________
___________________________________
Глава 2. Кротость
«Мужество больше проявляется не в том, чтобы затеять драку, а в том, чтобы уметь избежать её» — М. Андерсон
Николай Шумилов был самым тихим мальчиком в седьмом «Б». Тоненький, в очках с толстыми стёклами, он носил портфель к животу и на переменах чаще сидел один — не потому, что был одинок, а потому что так было тише. Над ним не шутили вслух, но и не звали к себе. Он как будто был прозрачным.
Новенькая появилась в октябре. Её звали Ася, и она не выговаривала «р» и «л», а слово «молоко» произносила так, что в классе сначала притихли, а потом кто-то из задней парты громко заржал. На следующий день над ней игралась уже целая компания — трое, потом четверо: подставляли ногу, дразнили, изображали её речь с наигранным заиканием. Ася краснела, зажимала рот ладонью и молчала, а молчание было хуже крика.
В четверг её загнали в угол за спортзалом. Николай шёл мимо — и вдруг остановился. Он не помнил, как решился; он просто понял, что больше не может быть прозрачным.
Он встал между Асей и толпой. Не замахнулся. Не крикнул. Просто встал — тоненький, в очках, портфель к животу. Вожак компании, Витёк Самойлов, шагнул к нему с угрожающим лицом — и Николай, подняв на него глаза за стёклами, сказал ровно, без дрожи, как будто репетировал эту фразу всю жизнь:
— Дальше — через меня. А меня бить — себе дороже: я всё маме расскажу, а она — завучу, а завуч — вашему отцу.
Он не блефовал. Его мама действительно была не «просто мамой» — она вела кружок при школе и дружила с завучем двадцать лет. Но дело было не в этом. Дело было в том, как он сказал. В нём не было ни страха, ни вызова — только готовность.
Толпа растаяла. Витёк посмотрел на Николая как-то по-новому, сплюнул и ушёл, втянув остальных. Ася вытерла глаза. Николай взял её портфель и молча понёс до следующего урока.
На следующий день учительница русской литературы, которая всё видела из окна на втором этаже, вызвала его после уроков. Она не хвалила. Она сказала:
— Николай, я всё видела. Знаешь, что самое трудное в мужестве? Мужество больше проявляется не в том, чтобы затеять драку, а в том, чтобы уметь избежать её. Ты не дрался, не кричал, не унижал. Ты просто встал. Это труднее, чем ударить.
И Николай — впервые за весь год — улыбнулся.
___________________________________
___________________________________
Глава 3. Ночной звонок
«Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов» — Плутарх
В три часа ночи зазвонил телефон. Ольга Валентиновна не спала и четырнадцатый день — с того самого, когда не стало её мамы. Она лежала в тёмной комнате с открытыми глазами и ждала, когда её накроет наконец настоящий сон. Телефон она взяла на втором гудке.
— Ольга Валентиновна? — голос дежурного. — Массовая авария на трассе М-4. Семь человек, двое в тяжёлом состоянии. Бригада полная не собирается — напарник ваш на больничном, а реанимация перегружена. Вы нужны. Сейчас.
Она не ответила сразу. Руки, положенные на одеяло, дрожали — не от страха, а от бессонницы, от четырнадцати ночей по три часа сна. Она могла бы сказать: «Нет, я не выспалась, вызовите кого-нибудь другого». Никто бы не осудил. Уставшая операционная сестра, потерявшая маму, — это норма, это даже гуманно.
Но она встала. Натянула джинсы, нашла свитер, в котором не видно было, что она не спала, вышла в ливень и вызвала такси. В машине она смотрела на стекло, за которым бежали уличные фонари, и вспоминала, как мама говорила ей в детстве: «Оленька, сильным не рождаются. Сильными становятся — когда встают, когда не хочется».
В операционной она работала шесть часов. Семь человек, у двоих — сочетанные травмы, у одного — открытая рана живота, где каждый час был на счету. Она не пила кофе, не выходила курить, не разговаривала. Она шила, зажимала, перекладывала, считала капельницы. В восемь утра её сменила вторая смена, и только тогда она поняла, что стоит — потому что больше не может идти. Медсестра Катя подвела её к креслу и спросила:
— Ольга Валентиновна, откуда вы взяли силы? Вы же две недели как…
Она пожала плечами. Устало, без пафоса, без красивых слов:
— Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов. Жизнь бьёт — а мы выстаиваем.
И пошла писать истории болезни — потому что жизнь семи человек не повод, чтобы лежать и жалеть себя.
___________________________________
___________________________________
Глава 4. Дом на Кавказской
«Кто презирает опасность, тот помнит о ней; однако настоящий герой об опасности даже не думает» — Л. Бёрне
Пётр работал поваром в заводской столовой на Кавказской улице. Мужчина сорока восьми лет, с животиком, с двумя грыжами в позвоночнике — и с одной особенностью, о которой знала только жена: он боялся высоты. Не просто боялся — паниковал. На балкон пятого этажа выходил только с закрытыми глазами, за руку с женой. Он никогда никому об этом не говорил — кому скажешь, что взрослый мужик боится высоты?
В тот четверг он возвращался со смены. Услышал крики — и увидел, как из окна пятого этажа соседнего дома валит дым. Дым был густой, чёрный, внутри — что-то хлопнуло. У подъезда уже копились люди, все смотрели вверх, никто не двигался.
— Там ребёнок! — закричала женщина в халате. — Там мальчик один!
Никто не полез. Все понимали: лестничная площадка в дыму, огонь уже на четвёртом этаже, пожарные едут, но времени нет. И тут Пётр — который всю жизнь обходил сторожевые вышки, который в детстве не мог залезть на забор — полез.
Он не помнил, как забежал в подъезд. Помнил только, что на четвёртом этаже дышать уже было нельзя, и что он полз на коленях по бетонной лестнице, держась за перила, а дым ел ему горло. На пятом этаже из-под двери квартиры валил дым, изнутри слышался плач.
Он выломал дверь — плечом, три раза, — вошёл на корточках, где воздух был ещё чище, нашёл мальчишку под столом — лет семи, весь в слезах и в саже. Замотал его в мокрое полотенце, которое схватил в ванной, прижал к груди и полез вниз. На четвёртом этаже упал на локоть — ободрал его до крови. На третьем — вдохнул дыма и на секунду ослеп. Но не выпустил ребёнка.
Он вышел из подъезда, поставил мальчика на землю — и только тогда закашлялся, опустился на колени, стал хватать ртом воздух. Бровь его дымилась. Подбежала жена того мальчика, схватила ребёнка, зарыдала. Пётр сел на бордюр.
Приехали пожарные. Приехала скорая. Приехал корреспондент местной газеты с телефоном и стал снимать Петра — обгорелого, в копоти, с кровоточащим локтем.
— Уберите телефон, — сказал Пётр, отводя объектив ладонью. — Ничего геройского. Я не герой.
— А как же… — начал корреспондент.
— Кто презирает опасность, тот помнит о ней, — сказал Пётр, глядя на пятно копоти на своей ладони. — Однако настоящий герой об опасности даже не думает. А я думал. Всю дорогу наверх я думал о том, что не дойду. Я не герой, я просто отец, и я не смог бы жить с этим дальше, если бы не полез.
И ушёл — сначала к скорая, потом домой переодеваться, потому что в шесть утра у него была смена. Он вернулся к плите вовремя.
___________________________________
___________________________________
Глава 5. Статья
«Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала» — О. Бальзак
Вера Раевская работала в областной газете девять лет. Она писала о сельских школах, о разбитых дорогах, о ремонте труб — всё то, что принято называть «социальной журналистикой». Она не писала разоблачений — не потому, что не умела, а потому, что в их маленьком городе это было опасно, и главред всегда говорил: «Вера, у нас дети, у нас ипотека, у нас родня. Не надо».
Но в декабре ей попал в руки документ. Областная детская поликлиника два года собирала деньги на новую крышу — с родителей, с бизнеса, с благотворительных концертов. Собрали девятнадцать миллионов. Крышу не сделали. Часть денег ушла «на прочие нужды», часть — исчезла. А директор поликлиники, человек с громкой фамилией и связями в городской администрации, тем временем отремонтировал себе дачу и купил сыну машину.
Вера сидела над этими бумагами три ночи. Она перепроверила каждую цифру, сделала копии, отнесла юристу, который сказал: «Доказательная база есть. Но учтите — его людей в администрации больше, чем ваших в редакции». Она поставила материал в очередь к главреду.
Главред прочитал и сказал: «Убираем».
— Не убираем, — сказала Вера.
— Вера, он тебе позвонит лично. Он тебе позвонит твоему мужу. Он тебе…
— Знаю.
Через день ей позвонил сам директор. Голос был мягкий, вкрадчивый, с той особенной интонацией, с которой в маленьких городах разговаривают большие люди. Он сказал, что у неё хорошие условия, что можно «решить вопрос», что у неё, кажется, дочь в одиннадцатом классе, а одиннадцатый класс — это ЕГЭ, а ЕГЭ — это нервы, а нервы — это не надо. Вера слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Статья выйдет в пятницу.
И повесила трубку.
В пятницу статья вышла. Полторы полосы, цифры, фамилии, ссылки на документы. Через месяц директор ушёл «по состоянию здоровья», против него завели дело. Через полгода поликлиника получила новую крышу — из областного бюджета, под присмотром прокуратуры.
А Вера потеряла работу — редакцию закрыли «по экономическим причинам», хотя все понимали. Ей пришлось искать другое место, адвокат директора подал на неё в суд — три раза, три исковых заявления, три процесса. Она ходила на суды, держалась, а вечером плакала в ванной, чтобы дочь не видела.
Муж однажды спросил её прямо: «Вер, а стоило ли? Крыша-то сделана. А ты теперь без работы, с долгами по судам».
Она вытерла глаза — не жалости, а усталости — и сказала:
— Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала. И то и другое — про то, чтобы не отступить, когда отступить проще. Да, стоило. Я теперь могу смотреть дочери в глаза.
___________________________________
___________________________________
Глава 6. Учитель физкультуры
«Истинное мужество немногоречиво: ему так мало стоит показать себя, что самое геройство оно считает за долг, не за подвиг» — А. А. Бестужев-Марлинский
Виктор Гаврилович Луковкин вёл физкультуру в школе № 4 двадцать лет. Он был из тех учителей, которых помнят всей школой: свисток, вельветовый костюм с потёртыми локтями, крик «Кто расшатал турник — тот его и чинит!» Он не боялся никаких разговоров с родителями, никаких проверок из управления образования, но самое сильное в нём было не это.
А это было вот что: в октябре, на уроке у восьмых классов, мальчишка — Пашка Родин, бегун с заячьей душой — выскользнул за ограду и полез в городской пруд. Он сказал остальным, что «осенью вода тёплая, и вообще мы всегда так купаемся». Вода была холоднее, чем он думал, дно было иловое, и через две минуты он уже захлебнулся и стал тонуть по-настоящему — всерьёз, молча, руками вылавливая воздух.
Виктор Гаврилович услышал крики раньше, чем увидел. Он снимал кроссовки уже на бегу. Прыгнул в октябрьскую воду, в которой в это время года купаются только безумцы и учителя физкультуры, — на глубине подхватил Пашку под мышки, вытащил к берегу, вытолкнул из него воду, сделал искусственное дыхание — четыре минуты, пока пацан не закашлялся тиной и не заплакал от счастья, что живой.
Сам Виктор Гаврилович вылез на берег, мокрый, посиневший, обрезал ногу о бетонную ограду — и первым делом сказал ошалевшим детям: «Что смотрите? Сухие — на колени за ограду, пятьдесят приседаний. Пашка — к врачу, в лёгкую, но к врачу».
Никаких интервью он тогда не дал. Никто, кстати, и не узнал: директор написала короткую справку, а на этом всё кончилось.
Узнали только через пять лет — случайно. Корреспондент районной газеты собирал материалы к юбилею школы и в разговоре со стариками у лодочной станции услышал: «А Луковкин-то ваш пацана из пруда достал». Так вышла заметка — с фамилией, с фото, с портретом.
На следующий день после выхода номера Виктор Гаврилович позвонил в редакцию сам. Его, конечно, не узнали — учитель физкультуры, из какой такой школы?
— Фамилию уберите, — сказал он. — Пусть пишут просто: учитель.
— Но как же… — растерялся редактор.
— Истинное мужество немногоречиво, — сказал Виктор Гаврилович. — Ему так мало стоит показать себя, что самое геройство оно считает за долг, не за подвиг. Я двадцать лет мальчишкам говорю: не хвастайся, если сделал правильно. И сам не буду.
Заметку перепечатали без фамилии. А Пашка Родин — тот самый, из пруда — через двенадцать лет пришёл работать в ту же школу учителем физкультуры. Он не знал, где пойти, кроме как туда.
___________________________________
___________________________________
Глава 7. Врач в больнице
«Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей» — Ф. Ларошфуко
Семён Шварц работал терапевтом во второй больнице три года — ещё совсем зелёный, ещё любящий говорить «не страшно» в тех случаях, когда было страшно. Одной палаты он не любил с первого дня работы: № 12, у окна, куда никто не заходил без надобности. Там лежали те, от кого уже не ждали.
В сентябре в палату № 12 положили старика Кузнецова — восемьдесят два года, вдовец, последний из рода, никого не осталось. Старик никого не пускал: медсестре открывал дверь на перевязку, закрывал, ложился лицом к стене. Разговаривать отказывался. «Не беспокоить», — так и было записано в карте.
Семён приходил к нему каждый день. Не для того, чтобы лечить: старика лечили другие, у Семёна не было полномочий. Он просто приходил и садился рядом — на стул у кровати. Сначала сказал: «Вчера впервые за неделю было солнце». Старик не повернулся. На третий день: «У вас во дворе старый клён, видели? Он на прошлой неделе первый лист сбросил». Молчание. На пятый: «Соседи по даче завезли в столовую кабачковую икру — та самая, как в детстве. Может, попросить вас пару ложек?» — «Не надо», — голос из-под одеяла. Но одеяло чуть-чуть отогнулось.
На восьмой день Семён spoke о том, что старый дом напротив парка, в котором Кузнецов когда-то жил, собираются сносить, и там, где он стоял, разобьют сквер с клумбами. Старик впервые повернул голову.
— А какой клумбы?
— С розами, наверное. Так соседка говорит.
— Розы не выживут. Там сквозняк с реки, — сказал старик почти строго. И добавил через паузу: — Астра выживет. Астры всякий сквозняк терпят.
На девятый день старик откинул одеяло. Посмотрел на молодого врача — прямо, внимательно, как будто первый раз видел.
— Сынок, — сказал он. — Расскажи, чем всё это кончится. Честно.
Семён вздохнул и рассказал честно: о результатах анализов, о prognosis, о том, сколько месяцев и на что можно рассчитывать, о том, что есть лекарства, которые снимут боль, но не болезнь. Старик слушал не перебивая. Когда Семён кончил, старик долго молчал, а потом сказал:
— Так я думал. Спасибо, что не соврал. Столько в жизнь раз врали — а ты не соврал.
Он умер через одиннадцать дней — тихо, во сне. Вечером, уходя из больницы, Семён стоял в вестибюле и думал: почему я полчаса рассказывал ему о астрах? Почему не читал lecture о доброте, не говорил «не теряйте надежды», не делал ничего того, что положено делать в таких случаях?
И понял вдруг: высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей. Прийти и сесть рядом с умирающим человеком, когда никто не видит, — это всё-таки требует мужества. Настоящего. Тихого.
А про клумбу с астрами, — семён потом случайно узнал, — что сквер там всё-таки сделали. И астры там выжили.
___________________________________
___________________________________
Глава 8. Мастер цеха
«Храбрость — это до конца осознанная ответственность» — П. А. Павленко
Завод closures шли по всей области — резким разом, один за другим. И завод Шарова не стал исключением: его включили в план «оптимизации» весной, а к июлю уже ходили слухи, что в сентябре всё кончится.
Семён Петрович Шаров, мастер механического цеха, сорок лет стажа, советская закалка, к этому моменту уже мог просто уволиться. Ему предлагали место на новом заводе, в двухстах километрах, — с подъёмными, с квартирой, с любой должностью. Он отказался. Жена плакала. Дочь не понимала.
Он собрал рабочих цеха — сорок два человека — и сказал: «Хотите — уходите, я не держу. Но я остаюсь. И я хочу попробовать дойти до области. Не для себя — для тех, кому некуда уйти. У половины наших ипотеки, у четверти маленькие дети, у моего ученика Кольки мать после инсульта. Их увольнение — это их конец. А завод — можно спасти. Мы спросим. Хуже не станет».
Он сел за бумаги. Двенадцать ночей подряд — по двенадцать часов: собирал расчёты, акты, статистику, фотографии неработающих станков, письма сотрудников, отчёты экономистов. Составил план: что можно законсервировать, что продать, что переоборудовать, какие линии оставить, сколько людей перейдёт на новую площадку. Это было не письмо «спасите нас» — это был готовый план, взвешенный, с цифрами, с расчётом на пять лет.
В августе он поехал в областную администрацию. Стоял в коридоре четыре часа. Его не принимали. Он записался на приём к заму губернатора по промышленности — записался, как частное лицо, потому что канал «от директора завода» был уже закрыт (директор давно сдался и тихо готовился к расформированию). Его наконец вызвали. Он выложил папку.
— Это что? — спросили.
— Это план. Как сохранить завод. С цифрами. Смотрите — можно я покажу?
Его не слушали сорок минут. Потом вызвали третий этаж, потом ещё один кабинет, потом группу из трёх человек, которая «разберётся». Семён Петрович вспотел так, что рубашка прилипла к спине. Он держался, ровно, громко, без жалобы, показывая страницы, считая на калькуляторе, отвечая на выпады. Он вышел, когда стемнело.
Через два месяца завод продали — не на разборку, а новому оператору, который согласился на условия из его плана. Сохранили сорок процентов рабочих мест, из которых восемьдесят — по расчётам Семёна Петровича. Его взяли на новую площадку мастером — но с понижением в должности. Он согласился.
Когда его спрашивали, не страшно ли было, он усмехался и тряс головой:
— Храбрость — это до конца осознанная ответственность. Я не смелый. Я просто помню, чьи это рабочие руки. Сорок два человека — это не цифра в отчёте. Это сорок две жизни. И если бы я не поехал — я бы не смог потом смотреть в зеркало. Вот и вся храбрость.
___________________________________
___________________________________
Глава 9. Дед и внук
«Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку» — Аристотель
Пятилетнему Грише назначили операцию — тяжёлую, с долгим наркозом, с реанимацией на сутки. Мама к этому готовилась две недели, читала статьи, разговаривала с врачами, но ребёнку сказать ничего не могла: слёзы у неё начинались уже от слова «наркоз».
В больницу поехали втроём: мама, папа и дед — Дима Яковлевич, седой инженер с завода, который когда-то вернулся с фронта с тремя осколками и с тех пор никогда не рассказывал о них. Не потому, что скрывал: просто не о чем рассказывать, это было давно, это было другая жизнь, а жизнь настоящая — это внуки, балкон с рассадой и поездки на дачу.
В коридоре операционного отделения Гриша вдруг остановился перед высокими двойными дверями. Посмотрел на них, потом на маму, потом на деда. Спокойно, серьёзно — по-взрослому спокойно — спросил:
— А если я не проснусь?
Мама не успела ответить. У неё в горле что-то поднялось — и, наверное, она бы заплакала прямо тут, перед двойными дверями. Но её перебил дед. Он взял Гришу за руку, присел, чтобы быть на одном уровне с внуком, и сказал:
— Смотри, Гришенька. Понимаешь, есть люди, которые делают опасные вещи. Пожарные — они в огонь заходят. Лётчики — они в облаках. Хирурги — они внутри человека работают. И все они боятся. Каждый раз боятся. Но они всё равно делают. Почему? Потому что что-то важнее страха. Для пожарного — жизнь за окном. Для хирурга — твоя жизнь. А для тебя сейчас важнее — быть здоровым. Быть здоровым, играть в футбол, собирать конструктор, ходить с папой на рыбалку. Вот что важнее страха.
Он помолчал и добавил, всё так же спокойно и серьёзно:
— Так что иди. Иди и сделай. У тебя получится. Мы будем ждать.
Гриша кивнул. Взял маму за другую руку, прошёл мимо двойных дверей, повернулся на пороге и помахал. А потом дверь закрылась, и дед, который всю жизнь боялся высоты на мостах, у которого в три осколка под рёбрами, у которого никогда не тряслись руки, — этот дед стоял в коридоре и никак не мог разжать кулак. Его пальцы на ладони были белые, а ладонь мокрая.
Через четыре часа Гриша проснулся. Через неделю его выписали. А дед ещё долго, года два, останавливался перед высокими двойными дверями — где угодно, в любых зданиях, — и вспоминал слова учителя философии из студенческой тетради, который однажды сказал ему на лекции: «Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку». Он тогда не понял. Теперь понял.
___________________________________
___________________________________
Глава 10. Обычное утро
«Никто не сможет считать себя действительно побеждённым, пока он не потерял мужества» — Д. Леббок
Аглая Тимофеевна жила на четвёртом этаже того же дома, где в квартире 14 жила молодая семья Жени и Димы. Соседки здоровались — «здравствуйте-здравствуйте», «как погода», «спасибо, хорошо» — годами. Больше ничего. Аглая Тимофеевна была человеком закрытым, жила одна, сына её почти никто не видел: он уехал на север, звонил ей по праздникам.
В ноябре она перестала брать телефон. Женя заметила это просто: в понедельник стучала в дверь — не открыли, во вторник — не открыли, в среду — не открыли. Она оставила записку: «Аглая Тимофеевна, вам что-нибудь нужно? Я на 4-м этаже, звоните — 45-31». Написала, положила под дверь. Снова стучала на следующий день. Потом ещё.
На девятый день дверь открылась. Аглая Тимофеевна стояла на пороге — распухшая от бессонницы, бледная, в свитере не по погоде — и сказала ровно, без надежды и без жалобы:
— Сын далеко. Ходить тяжело. Плитка сама выключается, я боюсь.
Женя не запаниковала. Не начала обнимать. Не сделала вид, что всё «сейчас наладится». Она прошла в прихожую, сняла сапоги и сказала:
— Я принесла пирог. Можно поставить чайник?
Они просидели за столом четыре часа. Аглая Тимофеевна рассказывала — сначала осторожно, потом всё свободнее — про мужа, который умер три года назад; про сына, который звонит редко; про то, как тяжело спать; про то, что ночью она иногда думает: «А зачем?» Женя слушала. Не перебивала, не утешала банально, не говорила «у вас же всё есть». Она слушала — четыре часа, потому что других навыков у неё не было, а этот был.
Вечером, уходя, она сказала: «Завтра в семь позвоню. А в пятницу приду — будем чай пить, я испеку». И — пришла. И — позвонила. Каждое утро в семь, каждый вторник и каждую пятницу. Так — два года.
С того дня Аглая Тимофеевна «перестала сдаваться». Она пережила зиму. Повесила на кухне полку — вместе с Женей, вдвоём. Завела герань. Научилась настраивать громкость в мобильном телефоне, а потом и звонить по «новой связи». А через год, на День Победы, впервые за много лет вышла на парад — с фотографией покойного мужа в рамке, под платком, как раньше ходили его мать и бабушка.
Аглая Тимофеевна умерла тихо, зимой, во сне, когда Женя была уже почти дочкой ей. На похоронах сын приехал и говорил короткую речь. Он сказал: «Наверное, есть герои на войне, в огне, в космосе. А есть другая героиня — она каждое утро делала одно и то же, незаметно и по любви. Она каждое утро вставала и жила. И это было её подвигом».
Вечером Женя сказала мужу: «Никто не сможет считать себя действительно побеждённым, пока он не потерял мужества. Она до последнего дня не считала себя побеждённой. И я старалась не считать».
___________________________________
___________________________________
Глава 11. Последний рейс
«Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством» — М. Сервантес
Николай Палыч Горелов вёл школьный автобус двадцать семь лет. За это время он выучил трассу между райцентром и областным городом так, как выучивают стих: каждый поворот, каждый столб, каждый участок, где после дождя стекает грязь с поля, каждая яма, которую никак не могут залатать. Коллеги смеялись: «Палыч, ты что, дорогу с закрытыми глазами проедешь?» Он не смеялся: «Наоборот. С открытыми. Каждую секунду».
В апреле он вёз двенадцать детей на областную олимпиаду по математике. Впереди, в двухстах метрах, шёл лесовоз. Палыч всегда держал дистанцию — не шестьдесят метров, как разрешают правила, а сто двадцать. Другие водители обгоняли его и посмеивались.
На повороте у старого моста у лесовоза лопнуло переднее колесо. Гружёная машина, идущая с горки, с лопнувшей передней покрышкой — это не скольжение, это кувырок через полосу. Палыч увидел, как качнулась кабина, как начала уходить влево тяжёлая махина — прямо на его полосу, где сидели двенадцать детей и лаборант Тамара Сергеевна.
Дальше события разложились на секунды так, как раскладывается только в голове у человека, который двадцать семь лет проигрывал этот момент в мыслях. Правая рука — с руля на сигнал: три коротких, чтобы задний ряд и попутка поняли — авария, тормозим. Левая — руль влево, в обочину, где после дождя лежала мягкая насыпь: встречную не пересекать, под лесовоз не становиться, встречных не подставлять. Голос — спокойный, почти скучный: «Ребята, крепко держимся, сейчас поторможем». Тормоз — не в пол, а дозированно, чтобы не юзануть на мокром асфальте.
Пятнадцать тормозных метров. Лесовоз пронёсся в метре от переднего бампера, цепанул зеркалом боковую стойку — зеркало разлетелось, автобус качнуло — и укатился в кювет, где его остановило тремя ивами.
Тишина. Потом кто-то из детей всхлипнул. Палыч заглушил двигатель, повернулся, пересчитал глазами всех двенадцать — и только после этого позволил себе выдохнуть.
Приехавшие эксперты потом пересчитывали траекторию трижды. Они не поняли, как водитель успел: между началом заноса и точкой столкновения было меньше двух секунд. Палыч пожал плечами и показал регламент эвакуации, который писал для школы сам — в нём, среди прочего, было и «поведение при внезапной помехе впереди». Никто из водителей района такой регламент не писал. Он написал двадцать лет назад — после первой зимы с детьми за спиной.
— Вы что, не испугались? — спросил инспектор ГИБДД, молодой, под впечатлением.
— Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством, — ответил Палыч. — Я тридцать лет эту трассу гоняю — и каждый раз, как первую. На той секунде не было смелости. Была работа. А смелость — она была раньше, в тот вечер, когда я сел и написал этот регламент, вместо того чтобы лечь спать.
Олимпиаду дети всё-таки доехали — на запасном автобусе, часа на полтора позже. Двое взяли грамоты. А Палыч отогнал автобус на станцию, поменял разбитое зеркало и на следующий день повёз другую смену — по той же трассе, с той же дистанцией в сто двадцать метров.
___________________________________
___________________________________
Глава 12. Стипендия
«Мужество необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий и мышления» — А. Дистервег
Марина Ковалёва была аспиранткой третьего года на кафедре прикладной математики. Её научный руководитель, профессор Ланской, был человеком, которого на факультете называли «восходящей звездой»: две монографии, статьи в лучших журналах, теперь ещё и руководящий грант. От его слова зависело, кто попадёт в стажировку, кто получит ставку и, главное, — кто выйдет на защиту с рекомендацией совета.
И вот в марте, готовясь к совместной статье, Марина перебирала расчёты из его главной, самой цитируемой работы — и наткнулась на это. В третьем разделе, в выводе формулы, была ошибка. Не опечатка, не неточность — ошибка, которая на выборке Ланского почти не видна, а на других данных ломает весь результат пополам. Она перепроверила восемь раз. Ошибка не уходила.
Дальше были две самые длинные недели в её жизни. Ночами она сидела над выкладками, писал письмо — и стирала. Писала жёстче — и стирала. Мысленно проигрывала разговор сто раз: вот он читает, хмурится, говорит «вы не поняли», — и всё, кафедра закрыта, защита под вопросом, а rumor разлетается по факультету мгновенно: «Ковалёва возомнила, что Ланской ошибается». Подруга с соседнего этажа отговорила её по-дружески: «Марин, ты чего себе жизнь ломаем? Подожди, пока сама защитишься, потом и скажешь». Все логично. Все по-человечески. И все — не то.
На четырнадцатый день она написала короткое письмо без всякой дипломатии: «Пётр Андреевич, в третьем разделе монографии, вывод формулы 3.14, на шаге перехода теряется условие ограниченности. На данных вашей выборки это маскируется, но на прочих распределениях результат ломается. Проверочные расчёты прилагаю. Марина Ковалёва». Отправила — и не спала до утра.
Ответ пришёл через два дня. Не письмо — вызов на кафедру. Марина шла по коридору как на эшафот. Ланской сидел у себя, перед ним лежала её распечатка, исчирканная красным.
— Вы первая, — сказал он наконец. — Десять лет. Студенты, аспиранты, рецензенты, три журнала — никто. А вы — аспирантка второго года. — Он снял очки, протёр. — Я эту ошибку знал. Не знал, что она есть, — знал, что что-то не сходится, и всё время ждал, что кто-нибудь ткнёт. Ждал — и боялся одновременно, что это будет скандал, а не расчёты. Вы пришли с расчётами. Садитесь, покажете вывод на доске.
Статью переписали вдвоём за месяц. В заголовке стояли две фамилии — и Марино была первой, потому что открытие было её. На защите ей задали дежурный вопрос о трудностях научного пути. Она вспомнила те две недели — и сказала:
— Самое трудное было не посчитать. Посчитать — приятно. Самое трудное — решиться сказать. Мне кажется, мужество необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий и мышления. Наука ведь вся на этом держится: кто-то всегда должен найти в себе силы сказать знаменитому человеку «здесь ошибка». Иначе не будет ни правды, ни движения.
В зале было тихо, а потом Ланской первым начал аплодировать.
___________________________________
___________________________________
Глава 13. Пожарный с рацией
«Золото испытывается на огне, а мужество — в беде» — Сенека Младший
Склад № 3 старого комбината загорелся в третьем часу ночи — искрой из неисправной проводки, а дальше сработало всё: стеллажи с картоном, старые краски, промасленная ветошь. Звено Дениса Кравцова шло в пятом составе. Дым стоял стеной, темнота — хоть глаз выколи, и ориентироваться можно было только по звуку и по рации.
Двоих они нашли быстро — охранник и грузчик, отрезанные на погрузочной площадке. Вывели. Третьего — сторожа Куликова, семидесятилетнего деда, который в эту смену подменял больного напарника, — по списку искали в комнате охраны. Комната была пуста.
— Куликов! Куликов, ответь! — Денис вжимал кнопку рации, но в наушнике стоял треск. Дозиметр дыма шел вверх, командир звена — уже в гарнитуру: «Кравцов, выходите, предел».
И тут Денис вспомнил: дед Куликов как-то хвастался, что в холодные ночи греется не в комнате, а у печки-времянки в дальнем ангаре, потому что «там и зарядку на телефон поставишь, и чайник есть». Ангар был в другом крыле — через горящий пролет.
«Кравцов! Выход немедленно!» — рявкнули из гарнитуры. Денис ответил: «Принял. Найду и выйду» — и пошёл вдоль стены, нащупывая её рукавицей, считая двери: первая — проезд, вторая — гардероб, третья должна быть ангаром. Дышать было можно ещё минут пять. Он это знал точно, потому что считал.
Дед был там. Лежал у печки без сознания — отравился угарным, который в дыму никто не отличит. Дверь ангара снаружи кто-то заклинил жёрдочкой ещё осенью — дед потом сам рассказывал, что «прикрыл от сквозняка». Денис выломал её, закинул старика себе на плечо — а тот был не такой уж лёгкий, восемьдесят кило при росте метр семьдесят — и пошёл назад, по той же счёту дверей.
На выходе старик не дышал. Денис опустил его на бетон, разжал челюсть и начал непрямой массаж сердца. Медики ещё разбирали завал на пути к площадке — четыре минуты на подход. Денис качал: тридцать нажатий — вдох, тридцать нажатий — вдох. Руки тряслись так, что он про себя бормотал таблицу умножения: семь на восемь — пятьдесят шесть, семь на девять — шестьдесят три. На четвёртой минуте подбежал фельдшер и подхватил. На восьмой минуте — уже в машине — дед Куликов закашлялся.
Потом, в мае, Денис выступал перед курсантами учебного центра. Рассказывал буднично, без героических интонаций, — про счёт дверей, про жёрдочку, про таблицу умножения. Один курсант не выдержал:
— Товарищ командир, а вы не боялись? Туда ведь идти — самоубийство.
Денис подумал и ответил:
— Боялся. Слушай сюда, парень: храбрый не тот, кто не боится. Тот, кто страх запихивает в дальний карман и работает. И запомни главное: золото испытывается на огне, а мужество — в беде. В спокойные дни все мы одинаковые. А в беде — каждый показывает, что у него внутри. У меня в тот раз внутри оказалась таблица умножения. Пользуйся.
Дед Куликов выжил. Через полгода он снова вышел на смены — и первым делом пришёл в часть с банкой солёных огурцов, которые так и не дал никому съесть, пока Денис не пообещал заехать к нему на день рождения.
___________________________________
___________________________________
Глава 14. Рыбацкий вопрос
«Лучше смерть со славой, чем постыдный в жизни путь» — Ш. Руставели
Дед Макар рыбачил на Студёном озере пятьдесят лет. Знал его, как свой огород: где камни, где ямы, где в декабре промоина держится, а где уже становится смертельной. В конце ноября по его меркам на лёд выходить было рано — он и не выходил, только дрова заготовил на зиму и сидел на берегу в зимовье, чинил сети.
Снегоход появился со стороны дальнего села — сиреной не кричал, просто молодой мужик гнал по льду наперегонки со вторым таким же, весело, в ушах у обоих — наушники. Дед Макар ещё успел крикнуть — куда там, — что за старым коряжником лёд тонкий, родники. Снегоход нырнул в тень мыса — и провалился.
Молодой парень — лет восемнадцати — вылетел из машины на ледяную воду. Второй, на заднем, растерялся и на полном ходу влетел в снег, перевернулся, но выбрался сам и теперь с воплями бегал по берегу, потому что воды боялся с детства.
Дед Макар был на берегу один. Лодки нет — поздняя осень. До ближайшей деревни — двенадцать километров, там вряд ли есть трактор с тросом. Пацан в воде — минуты, а не часы: ноябрьская вода забирает человека за десять, от силы пятнадцать.
Он не думал долго. Верёвку с катушки для сетей взял, петлю сделал, одну ногу связал к бревну — на всякий случай, чтобы самим не стянуть — и пошёл на лёд. Лёд затрещал под вторым шагом. Он лёг плашмя и пополз, как ползал в детстве за рыбой, — расталкивая вес, откалывая кромку ножом, который всегда носил в кармане полушубка.
— Схвати петлю! Схвати, милый, только схвати!
Парень хватал — руки уже не слушались. Дед дёрнул, кромка подала, его самого окунуло по пояс в ледяную воду — он держал. Второй раз — держал. Третий — держал. Парень выбрался на кромку, дед вытащил его волоком по льду до берега, размотал, снял с себя полушубок, замотал пацана, втащил в зимовье, затопил печь, растёр, напоил — и только на четвёртом глотке чая сам заметил, что пальцы его не сгибаются: обморозил.
Пацан выжил. Снегоход вытащили через три дня трактором. А через неделю в зимовье к деду Макару приехала внучка — Аля, студентка, на каникулах. Она сидела, смотрела на перевязанные руки деда и спросила — прямо, как спрашивают дети:
— Деда, а тебе не страшно было? Лёд-то трещал. Ты же сам говорил, что там не ходят.
Дед посмотрел на свои руки — повязки, между пальцами вата, — и ответил не сразу.
— Страшно, родная. Ещё как страшно. Но лучше смерть со славой, чем постыдный в жизни путь. А какой тут позор — побояться? Побояться — не позор, побояться — по-человечески. Позор был бы пройти мимо. Вот если бы я стоял на берегу и смотрел, как пацан уходит, — вот это было бы позором, с которым бы я не смог жить дальше. А треск льда — это, считай, работа. Лёд всегда трещит, когда по нему идёшь правильно.
Аля замолчала. Потом сказала, что запишет эти слова — и записала в телефон. Через много лет она расскажет их уже своим детям, и они не будут знать, что это слова деда Макара со Студёного озера. Но это будет неважно: слова-то — живые.
___________________________________
___________________________________
Глава 15. Сломанный лифт
«Человек мужественный — верен своему слову» — П. Корнель
Гурген Мкртчян тридцать один год отработал на чугунолитейном — от подручного до начальника ночной смены. В марте, когда объявили о переносе производства, цех начали покидать сразу: кто по старости на пенсию, кто по-молодому на новый завод. За месяц уволилось пятеро из ночной смены — и все пятёрка таких, на которых держались nights: два стропальщика, электрик, транспортник и наладчик.
Ночь на заводе — это отдельный мир. Когда уходят все, кто умеет, она превращается в кошмар: станки стоят, ремонты копятся, а утром дневная смена принимает неразобранный задел. Директор приехал один раз, развёл руками: «До перехода на новую площадку — четыре месяца. Продержитесь как-нибудь».
Гурген мог уйти. Ему, как ветерану, предложили место в охране нового завода — тихое, тёплое, с надбавкой. Его жена умоляла: сердце, давление, тебе пятьдесят девять. Дочь писала из Тбилиси: «Папа, ты с ума сошёл, за что ты там остаёшься?»
Он остался. Точнее — он остался с обещанием, которое дал директору перед самым его отъездом: «Цех не встанет до самого переезда. Слово дал».
Четыре месяца ночами он один тянул всё, что умел и чего не умел тоже: сам осваивал наладку станка, сам учил двух оставшихся молодых — Витю и Толяна — стропальному делу, сам разбирался с электрикой по старым схемам, на которых ещё были пометки его покойного мастера. Он дежурил по ночам, за которые обещанных надбавок так и не заплатили: бухгалтерия сказала «нет приказа», и приказа так и не появилось до самого конца.
Его ругали за упрямство. Мастер дневной смены, уехавший раньше, говорил: «Ты что, Гурген? Все ушли, а ты сторожишь пепелище?» Молодой Витя однажды сгоряча сказал: «Гурген Аршакович, вы издеваетесь? Здесь же всё кончено». — «Не всё, — сказал Гурген. — Кончено — после нас. А мы ещё не ушли».
В июле цех переехал. Всё, что должно было перевезти, перевезли: станки — разобранные, упакованные, промаркированные. Задел, который удалось сберечь, — собранный и учтённый. Двух молодых — Витю и Толяна — взяли на новый завод по рекомендации, которую Гурген написал лично, построчно, с описанием, что каждый умеет.
На новом месте, когда всё утихло, к Гургену подошёл Витя — уже вахтёр нового цеха, растерянный, без штата и должности. Спросил:
— Гурген Аршакович, а зачем вы это всё сделали? Мы же думали, вы просто упрямый старый человек. Надбавок не дали, никто не сказал спасибо.
Гурген пожал плечами — и на секунду сделался как-то моложе:
— Человек мужественный — верен своему слову. А я пообещал, что цех не встанет. Всё, больше ничего. Не ради надбавок, не ради «спасибо». Слово дал — слово держу. Это не упрямство, Витя. Это просто то, что во мне осталось от моего мастера, который учил меня чугунить. Он говорил: «Металл — он как слово. Сломается — больше не станет».
Через три года Гурген ушёл на пенсию. Витя к тому времени был уже мастером смены. На прощание он подарил Гургену небольшую табличку из нержавейки, выгравированную в цехе: «Цех не встанет». Гурген повесил её в прихожей. Она висит там до сих пор.
___________________________________
___________________________________
Глава 16. Учительница, которая не ушла
«Самое трудное — мужество повседневного, многолетнего труда. Найди себе идеал мужества и неотступно следуй ему» — В. А. Сухомлинский
Светлана Ивановна приехала в школу села Берёзовка в тридцать два года. Ей предлагали место в городском лицее: комната, лифт, коллеги без детских ссадин на руках. Она отказалась. «Здесь дети есть», — сказала она. И осталась.
Через год в селе не было ни одного молодого учителя. Через три — ни одной молодой семьи. Через десять она возила детей на олимпиады в райцентр по зимним дорогам, по которым не ездил даже автобус: трое из её учеников поступили в медицинские, двое стали учителями в той же школе, один вернул в Берёзовку врача.
В мае перед выпускным один из мальчиков — тот самый, что когда-то упал с дерева и сломал руку, — подошёл к ней и спросил: «А если бы вы уехали, что бы с нами стало?»
Светлана Ивановна посмотрела на него. Она не любила красивых ответов.
— Скорее всего, ничего. Просто пустая школа. И это было бы хуже. Самое трудное — мужество повседневного, многолетнего труда. Найди себе идеал мужества и неотступно следуй ему. Я нашла. Это моя старая учительница, которая тоже не уехала. И я следую ей уже тридцать два года.
На стене в учительской до сих пор висит её фотография — не для красоты, а как ориентир.
___________________________________
___________________________________
Глава 17. Сосед сверху
«Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями» — Демокрит
У Пал Палыча с соседом Кириллом была вражда длиной в пятнадцать лет. Столб на границе участков. Парковка у подъезда. Музыка до двух часов. «Я сейчас вызову полицию», — говорил Кирилл. «А я напишу жалобу в ЖЭК», — отвечал Пал Палыч. Они не разговаривали. Они просто существовали параллельно, как два автомата с одной кнопкой.
А потом у Кирилла случился инфаркт. Он пролежал три недели один: дети были в отъезде, родственники жили в другом конце города, а соседи обходили эту дверь стороной — потому что «он же тяжёлый человек».
В четверг утром Пал Палыч позвонил. Не для того, чтобы похвастаться. Он просто сказал: «У меня есть суп. Можно я принесу?»
Он приносил суп три недели. Разбирал ворчливые письма Кирилла («почему опять эта машина стоит здесь», «я же говорил, что это моё место»), сидел рядом, пока тот учился держать ложку, проверял, закрыты ли окна. После выписки Кирилл, ни разу не извинившись, сказал: «Ты, старый, всё-таки не такой дурак, каким казался».
Пал Палыч усмехнулся. Он не стал говорить «я спас человека». Он просто сказал:
— Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями. Я победил свою злость. Это и было всё.
___________________________________
___________________________________
Глава 18. Возвращение
«Мужество воспитывается изо дня в день, в упорном сопротивлении трудностям» — Н. А. Островский
Гимнастка Аня после разрыва связок и двух операций собиралась уйти. Врачи разводили руками. Тренер честно сказал: «Шансов мало. Лучше выбрать что-то другое».
Полтора года она тренировалась через боль. Падала с того самого снаряда, на котором сломалась. Первый страх она одолевала по сантиметрам: сначала просто сесть на снаряд, потом раскачать его, потом — прыжок на высоте метр, метр двадцать, метр сорок. На первом старте после возвращения она не выиграла. Она заняла шестое место. Аплодисменты были громче всех.
Журналист спросил, что было самым трудным. Она вытерла слёзы и сказала:
— Мужество воспитывается изо дня в день, в упорном сопротивлении трудностям. Не в тот момент, когда ты стоишь на пьедестале. А в те ночи, когда ты лежишь и считаешь: один раз, два раза, три раза — и снова встаёшь.
Через год она вернулась к тем же соревнованиям. Уже без «если».
___________________________________
___________________________________
Глава 19. Пропавший без вести
«Истинное мужество обнаруживается во время бедствия» — Ф. Вольтер
Мать Лидия Сергеевна сорок лет искала сына, пропавшего без вести. Не сломалась. Не сгорела. Она писала запросы, стояла в архивах, собирала другие семьи таких же матерей и помогала им искать своих. Когда подтверждение наконец нашли — она плакала не потому, что нашла, а потому, что нашла раньше многих, и теперь могла показать другим, где искать.
На вечере памяти кто-то сказал: «Это настоящее мужество». Лидия Сергеевна кивнула.
— Истинное мужество обнаруживается во время бедствия. Не тогда, когда есть награда. А когда есть только беда — и ты продолжаешь идти.
В том же зале через месяц открылась группа поддержки. Её возглавила Лидия Сергеевна.
___________________________________
___________________________________
Глава 20. Свидетель
«Смелость без совести подобна дикому зверю» — Р. Ингерсолл
Курьер Тимур видел, как у подъезда пятеро били прохожего. Телефон в руке дрожал. Он всё понимал: в таких городах есть свои законы, свои «не лезь». Он мог пройти. Он мог сказать «это не моё дело».
Вместо этого он позвонил в полицию, запомнил номер машины, дал показания. Его потом три месяца вызывали, угрожали, у его мопеда дважды прокалывали колёса. Он не отступил.
Журналист спросил: «А если бы ты прошёл мимо?»
Тимур посмотрел на него.
— Смелость без совести подобна дикому зверю. А совесть без смелости — это просто самоедство. Нужны обе. И я выбрал обе.
___________________________________
___________________________________
Глава 21. Мастерская у вокзала
«Храбрость заменяет крепостные стены» — Саллюстий
Часовщик Гаврилыч держал в мастерской на вокзале стену с надписью «Время работает на вас». Это была не реклама, а его девиз: он чинил часы даже тогда, когда вокруг всё ломалось.
Весной в город приехали «новые хозяева». Они ходили по мастерским и без обиняков предлагали: «Подпиши бумагу — и живи спокойно. Не подпишешь — будет проблема». Другие подписывали. Гаврилыч написал «отказ». Крупными буквами. На листе формата А4.
На следующий день окно его мастерской было разбито. Потом — залито бензином. Огонь погасили соседи, но мастерская сгорела до каркаса.
Он восстановил её сам. По вечерам, после того как заканчивал подработку на стройке: собирал раму, красил стены, вешал ту самую надпись. Через месяц там снова шли часы. Люди приходили не к часовщику — они приходили к надписи.
Его внук, Лёшка, смотрел на это и сказал:
— Дед, это же храбрость. Храбрость заменяет крепостные стены.
Гаврилыч поправил очки.
— И наоборот, малый. Стены стоят, пока стоит человек. А стены без человека — это просто краска на кирпиче.
___________________________________
___________________________________
Глава 22. Молчаливый сосед
«Доблесть — нравственное мужество» — Д. Блэкки
Инженер Гельфер собирал чужие письма. Не для славы. Он находил семьи: писал потомкам погибших с фронта («ваш дед стоял на этом рубеже, вот его письмо из блокадного Ленинграда»), помогал живым находить родных («эта женщина ищет сына, вот адрес архива, вот строка из приказа»). Он никогда не давал интервью, отказался от всех наград («Просто пишу, кому адресовано»), умер тихо — в феврале, в кругу семьи.
А потом сын разбирал его стол. Там были конверты без марок, черновики с исправленными адресами, тетради с именами. На последней странице — одна фраза, написанная карандашом: «Доблесть — нравственное мужество».
— Это и была его доблесть, — сказал сын. — Без парадов, без газет. Просто день за днём. Доблесть — нравственное мужество.
___________________________________
___________________________________
Глава 23. Ночной посёлок
«Отваге нельзя ни научиться, ни разучиться» — И. Гёте
Проводник Ильдар вёз людей через зимний перевал. Автобус застрял в снегу на высоте, где воздух уже был редким, а телефон показывал только «поиск сети». Пассажиры замёрзали. Один ребёнок перестал дышать — его согревали теми же куртками, какие были у взрослых.
Ильдар оставил людей в салоне: закрыл окна, распределил тёплые вещи, составил расписание («кто когда будет выходить проверять печку»). Потом взял рацию, рюкзак и пошёл. Одиннадцать километров по колено в снегу. По звёздам. По той стороне хребта, которую он знал с детства.
Через четыре часа до турбазы он добрался. Привёл снегоходы. Через час автобус был вытащен. Все были живы.
Когда его спрашивали, не было ли страха, что он собьётся, Ильдар усмехнулся:
— Отваге нельзя ни научиться, ни разучиться. Я не учился. Я просто шёл. По правой стороне хребта. И знал, что доведу.
___________________________________
___________________________________
Глава 24. Детская больница
«Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем» — Р. Роллан
Клоун Дёма приходил в детское отделение онкологии по пятницам. Он не произносил речей про «борьбу с болезнью». Он надевал нос, доставал резиновые уточки и показывал фокусы. Из-под медицинской маски он видел только глаза: у одних они угасали, у других — зажигались.
Он полгода приходил к мальчику Феде. У Феди уходили волосы, исчезала вера в то, что он выздоровеет. Дёма не говорил «не сдавайся». Он учил его жонглировать тремя мячами. Однажды Федя уронил мяч и заплакал. Дёма поднял его, улыбнулся и сказал:
— Ты бросаешь — и не боишься, что упадёт. Так и тут.
Через два года Федя встретил его в коридоре — с короткой стрижкой, с портфелем, шёл в обычную школу. Дёма сел в машину и плакал весь вечер. Жена спросила: «Ты же просто клоун. Что тут такого?»
Он вытер лицо и сказал:
— Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем. Это про него. И про тебя.
___________________________________
___________________________________
Глава 25. Обычный четверг
«Высушить одну слезу — больше доблести, чем пролить целое море крови» — Д. Байрон
Маша нашла в почтовом ящике письмо соседки — женщины за семьдесят, с которой они годами только здоровались. Один вопрос: «Скажите, мне есть ради чего жить?»
Она не сделала вид, что не заметила. Не сказала «это не моё дело». Она поднялась на этаж, села за стол напротив и не вставала четыре часа — просто слушала. С того дня она приходила по вторникам. Соседка пережила зиму. Повесила на кухне полку. Завела герань. Научилась звонить по видеосвязи. А через год на День Победы впервые за много лет вышла с фотографией покойного мужа на парад.
Муж спросил Машу: «А ты не боялась в тот первый вечер?»
— Боялась. Но ещё больше боялась войти в квартиру через неделю, когда было бы уже поздно.
Маша поливала герань на кухне и улыбалась. «Высушить одну слезу — больше доблести, чем пролить целое море крови». Не про подвиги в огне. Про четверг, который стал вторником, а вторник — годом.
___________________________________
___________________________________
Цитаты о мужестве, доблести и героизме
___________________________________
Отвага — меч, и щит, и разум храбреца.
В. Альфьери
Героизм — это победа души над телом.
А. Амьель
Мужество больше проявляется не в том, чтобы затеять драку, а в том, чтобы уметь избежать ее.
М. Андерсон
Мужество — добродетель, в силу которой люди в трудностях совершают прекрасные дела.
Аристотель
Никто лучше мужественного не перенесет страшное.
Аристотель
Кто осмысленно устремляется ради добра в опасность и не боится ее, тот мужествен, и в атом мужество.
Аристотель
Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку.
Аристотель
Высушить одну слезу — больше доблести, чем пролить целое море крови.
Д. Байрон
Гражданское мужество и мужество военное проистекают из одного начала.
О. Бальзак
Из всех родов славы самая лестная, самая великая, самая неподкупная слава народная.
В. Г. Белинский
Истинное мужество — это не только воздушный шар для подъема, но и парашют для приземления.
Л. Бёрне
Кто презирает опасность, тот помнит о ней; однако настоящий герой об опасности даже не думает.
Л. Бёрне
Храбрость для защиты отечества — добродетель, но храбрость в разбойнике — злодейство.
А. А. Бестужев-Марлинский
Истинное мужество немногоречиво: ему так мало стоит показать себя, что самое геройство оно считает за долг, не за подвиг.
А. А. Бестужев-Марлинский
Доблесть — нравственное мужество.
Д. Блэкки
Если вы уклоняетесь от первого испытания вашего мужества, то будете тем слабее при втором.
Д. Блэкки
Мужество — сила для сопротивления; храбрость — для нападения на зло.
П. Буаст
Мужественный человек обычно страдает, не жалуясь; человек же слабый жалуется, не страдая.
П. Буаст
Храбрость — талант, старанием его не освоишь.
Василь Быков
Мужество, сочетаемое с умом, помогает более, нежели ум без мужества.
Л. Вовенарг
Истинное мужество обнаруживается во время бедствия.
Ф. Вольтер
Бесстрашие обязательно для развития других благородных качеств. Разве можно без мужества искать истину или заботливо хранить любовь?
М. Ганди
Истинно мужественный человек должен обнаруживать робость в то время, когда на что-либо решается, должен взвесить все случайности, но при исполнении необходимо быть отважным.
Геродот
Добро потеряешь — немного потеряешь, честь потеряешь — много потеряешь, мужество потеряешь — все потеряешь.
И. Гёте
Отваге нельзя ни научиться, ни разучиться.
И. Гёте
Невозможно всегда быть героем, но всегда можно оставаться человеком.
И. Гёте
В жизни всегда есть место подвигам.
М. Горький
Большая отвага заменяет большое умение.
Б. Грасиан
Отвага рождает победителей, согласие — непобедимых.
Ф. Делавинь
Мужество делает ничтожными удары судьбы.
Демокрит
Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями.
Демокрит
Излишняя смелость — такой же порок, как и излишняя робость.
Б. Джонсон
Боязнь поступить позорно — мужество; таким же мужеством является и умение терпеливо переносить недостойные по отношению к нам поступки других.
Б. Джонсон
Мужество необходимо не только для отважных поступков, но и для продуктивных занятий и мышления.
А. Дистервег
Мужество состоит не в том, чтобы смело преодолевать опасность, но в том, чтобы встречать ее с открытыми глазами.
Жан Поль
Смелость без совести подобна дикому зверю.
Р. Ингерсолл
Величайшее испытание мужества человека — потерпеть поражение и не пасть духом.
Р. Ингерсолл
Судьба всегда стоит за храбрых.
П. Кальдерон
Решительная отвага, проявленная плутом, в высшей степени опасна.
И. Кант
Мужество есть великое свойство души: народ, им отмеченный, должен гордиться собою.
Н. М. Карамзин
Нередко отвага людская больше познается в малом, нежели в великом.
Б. Кастильоне
Человек мужественный — верен своему слову.
П. Корнель
Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей.
Ф. Ларошфуко
Взглянуть в лицо опасности смело и хладнокровно есть лучший способ оградить себя от нее.
Д. Леббок
Никто не сможет считать себя действительно побежденным, пока он не потерял мужества.
Д. Леббок
Подвиг, как и талант, сокращает путь к цели.
Л. М. Леонов
Истинное мужество-выражается в спокойном самообладании и в невозмутимом выполнении своего долга, невзирая ни на какие бедствия и опасности.
Д. Локк
Храбрый не тот, который не боится, а тот, который умеет подавить свою трусость. Другой храбрости и быть не может.
А. С. Макаренко
Надо заставить народ ужаснуться себя самого, чтобы вдохнуть в него отвагу.
К. Маркс
Для пролетариата смелость, сознание собственного достоинства, чувство гордости и независимости — важнее хлеба.
К. Маркс
Умение распознавать возможное и невозможное — вот что отличает героя от авантюриста.
К. Моммзен
При наличии отваги можно предпринять все, но не всего можно достигнуть.
Наполеон I
Доблесть не знает непроходимых путей.
Овидий
Мужество воспитывается изо дня в день, в упорном сопротивлении трудностям.
Н. А. Островский
Храбрость — это до конца осознанная ответственность.
П. А. Павленко
Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов.
Плутарх
Отвага увеличивает доблесть, колебание же усиливает страх.
Публилий Сир
Доблесть солдат зависит от разумности военачальника.
Публилий Сир
Существует на свете только один героизм: видеть мир таким, какой он есть, и любить его.
Р. Роллан
Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем.
Р. Роллан
Всякий мужественный, всякий правдивый человек приносит честь своей родине.
Р. Роллан
Я ценю храбрость у тех, кто благодаря ей может все потерять; я ценю осторожность у тех, кто благодари ей не может ничего выиграть.
Ж. Ростан
В настоящей отваге больше упорства, чем нетерпеливости: ее не нужно ни понукать, ни удерживать.
Ж.-Ж. Руссо
Не надо смешивать смелость с наглостью и грубостью: нет ничего более несходного и по своему источнику, и по результату.
Ж.-Ж. Руссо
Лучше смерть со славой, чем постыдный в жизни путь.
Ш. Руставели
Мужество — не в силе руки и не в искусстве владения мечом, мужество — в том, чтобы владеть собой и быть справедливым.
Саади
Храбрость заменяет крепостные стены.
Саллюстий
Одно остается небезрассудным — это жажда подвига. В этой жажде трепещет живое человеческое сердце, скрывается пытливый и никогда не успокаивающийся человеческий разум.
М. Е. Салтыков-Щедрин
Ничто на свете не заслуживает такого удивления, как человек, умеющий мужественно переносить несчастия.
Сенека Младший
Мужество есть презрение страха, Оно пренебрегает опасностями, грозящими нам, вызывает их на бой и сокрушает.
Сенека Младший
Золото испытывается на огне, а мужество — в беде.
Сенека Младший
Мужество без благоразумия — только особый вид трусости.
Сенека Младший
Затравленный и прижатый к стене кот превращается в тигра.
М. Сервантес
О мужественное сердце разбиваются все невзгоды.
М. Сервантес
Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством, подвиги же безрассудного скорее должны быть приписаны простой удаче, нежели его храбрости.
М. Сервантес
Смелость заключается в умении выбрать наименьшее зло, каким бы ужасным оно ни было.
Стендаль
Кто храбр — тот жив. Кто смел — тот цел.
А. В. Суворов
Самое трудное — мужество повседневного, многолетнего труда. Найди себе идеал мужества и неотступно следуй ему.
В. А. Сухомлинский
Нет героев от рожденья, — они рождаются в боях.
А. Т. Твардовский
Презрение к опасности — первая обязанность всякой возвышенной души.
И. Тэн
Не тот мужествен, кто лезет на опасность, не чувствуя страха, а тот, кто может подавить самый сильный страх и думать об опасности, не подчиняясь страху.
К. Д. Ушинский
Доблесть — достояние стремящихся к высокой цели.
Фирдоуси
Пусть покинет меня все остальное, только б не покинуло мужество.
И. Фихте
Храбрость нужна не только в битвах, но и в простых житейских делах.
Б. Франклин
Герой — это человек, который в решительный момент делает то, что нужно делать в интересах человеческого общества.
Ю. Фучик
Мужество идет обыкновенно рядом с мягкостью характера, и мужественный человек более других способен на великодушие.
Н. В. Шелгунов
Истинное мужество я бы определил как совершенную способность оценить меру опасности и моральную готовность выстоять перед ней.
У. Шерман
Мужество растет с опасностью: чем туже приходится, тем больше сил.
Ф. Шиллер
Тот, кто ничего не боится, не менее могуч, чем тот, перед кем все трепещут.
Ф. Шиллер
Доблесть не умирает с героем, а переживает его.
Эврипид
Предусмотрительное благоразумие — вот истинная доблесть.
Эврипид
__________________________________________
P.S.:
АзъВоля * http://proza.ru/2013/12/12/242
АзъВоля. Миравоспитание * http://www.proza.ru/2015/07/15/890
АзъВоля. Мирный воин * http://proza.ru/2021/02/01/1304
__________________________________________