* Зеркала, которые помнят
* http://proza.ru/2023/01/23/1149
______________________________________________
Зеркала, которые помнят (Мистические рассказы)
Самое древнее объяснение принадлежит Парацельсу. Он говорил, что зеркало — это тоннель. Тоннель, соединяющий материальный мир и тонкий. Сквозь него тонкие энергии попадают к нам. И эта энергия действительно способна воздействовать на психику: вызывать галлюцинации, фантомы, то, что потом невозможно отличить от реальности. Врачи прежних времён использовали это для гипнотических сеансов — не для исцеления, а для внушения.
А мы по-прежнему смотримся в зеркала.
______________________________________________
______________________________________________
I. Изъяны
(глава-рассказ из цикла «Зеркала»)
Мы ищем в них изъяны.
Морщины. Прыщи. Криво лежащую тушь. Растрёпанные волосы. Утро, когда свет из окна падает жестоко и честно, — и человек стоит перед зеркалом и выплёскивает на своё отражение всё, что копил за ночь: раздражение, усталость, неприязнь к собственному лицу.
А зеркало — запоминает.
С давних пор люди знали: оно не просто отражает. Оно хранит. А потом начинает генерировать это само — уже без вашей просьбы, уже без вашего участия, уже против вас.
Вера поднялась в семь. И вздрогнула: комната была тёмная, но зеркало в прихожей ловило что-то — серое, блеклое, как предрассветный обман. Ночью они с мужем поссорились. Ссора была мелкая, кухня — налитая вода в нестертом чайнике, — а зеркала не было в этой кухне, и всё же она почему-то смотрела сейчас на него, на прихожее, как будто ссора пряталась именно там.
Она подошла. Наклонилась. И увидела не себя.
Увидела себя вчерашнюю — уставшую, со злыми уголками губ, с той фразой, которую бросила себе в ванную ещё вчера: «Уродливая».
Фраза была брошена не вслух. Но зеркалу, говорят, не нужен звук.
Она отступила. Сделала вид, что не видела. Собрала волосы, намазала крем, выпила кофе — всё по привычке, всё по расписанию утра, которое она выстроила за семь лет замужества. А внутри, под рёбрами, лежало что-то тяжёлое, как камень, поднятый со дна реки.
К вечеру камень разросся.
Она не смогла объяснить мужу, почему плачет. Не смогла объяснить себе, почему не может заснуть. Просто легла, закрыла глаза — и увидела то самое отражение. Не своё. Своё вчерашнее. Тот, кто стоял перед зеркалом со злыми уголками губ, продолжал стоять там, за тонкой стеклянной поверхностью, и не уходил.
«Уродливая», — сказала она ему тогда.
Теперь он говорил это ей.
Старая соседка с первого этажа, баба Зина, когда-то учила её: не ругай себя перед зеркалом, дурное слово — оно как гвоздь, вбил — не вытащишь. Вера тогда смеялась. Баба Зина не смеялась. Она сказала: «Зеркало — не стекло, милая. Зеркало — память. Всё, что в него смотрит, — остаётся».
И добавила, не поворачивая головы, будто смотрела куда-то в стену:
— А то, что остаётся, — однажды просыпается.
На третий день Вера не выдержала. Она взяла тряпку, таз с тёплой водой, отыскала где-то в кладовке молитвенник, который остался от матери, и — не зная, что делать с этим чувством, что делать с этой тяжестью, — стала мыть зеркало.
Медленно. Старательно. По кругу.
Стекло было чистым и раньше. Но под тряпкой что-то изменилось — не на поверхности, а на ощупь, на вес. Как будто комната сделала вдох. Как будто с зеркала сняли не пыль, а пыль столетий.
Она смотрела на своё отражение и впервые за неделю видела не вчерашнюю себя. Видела себя сегодняшнюю — с припухшими от бессонницы глазами, с неровно расчёсанными волосами, с чужой, ещё не узнанной тревогой на лице.
— Прости, — сказала она тихо. Не know кому. Себе. Отражению. Тому, кто ещё стоял за стеклом и медленно отступал в глубину.
Зеркало не ответило. Зеркала не отвечают — они только помнят.
Но камень под рёбрами стал легче.
Вечером муж пришёл, положил руку ей на плечо — так же, как в первый год, так же, как всегда в начале нового акта. Она накрыла его ладонь своей.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Ничего, — сказала она. — Просто я вымыла зеркало.
Он не понял. Она и не ждала, что поймёт.
Но когда выключали свет в прихожей, она на секунду задержалась у стекла — и шепнула, почти неслышно:
— Смотри за домом.
Это старое правило. Баба Зина учила: перед уходом мысленно обратись к отражению, попроси его охранять дом. Экранирует всё чужое. Пока тебя нет.
Вера уходила — и знала: за её спиной, в стекле, остаётся тот, кто помнит всё. Её худшие слова. Её лучшие ночи. Её саму — целиком.
И с этим знанием впервые за неделю было легко.
______________________________________________
______________________________________________
II. Коридор
(глава из цикла «Зеркала»)
Зеркала привезли из деревни — старые, в потемневших рамах, доставшиеся бабе Зине от её матери. Вера привезла их сама, на дачной электричке, завернув в старое одеяло, и всю дорогу чувствовала спиной, как они смотрят.
Баба Зина умерла в феврале. Перед смертью, в ясные дни, когда мысли были ещё её собственные, она сказала Вере:
— Возьми себе оба. Только не ставь их друг против друга. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
— Почему? — спросила Вера.
— Потому что тогда их не два. Их — бесконечность. А бесконечность, милая, — это дверь, в которую лучше не стучаться.
Зеркала так и стояли в её квартире, в разных комнатах, повёрнутые в разные стороны, как два свидетеля, которых развели по углам, чтобы не сговаривались.
До декабря.
В декабре Вера осталась одна. Муж уехал на полгода — контракт, вахта, что-то важное, что он называл «нашей будущностью». По ночам квартира гудела пустотой. Она разговаривала с кошкой. Кошка отвечала. Скоро этого стало мало.
И тогда она вспомнила то, о чём шептались девчонки в студенческом общежитии: два зеркала друг против друга, свечи по краям — и в коридоре отражений можно увидеть суженого. Можно увидеть судьбу. Можно увидеть то, чего ещё нет.
Она не собиралась гадать. Ну, почти не собиралась. Просто однажды вечером, убираясь, переставила оба зеркала из разных комнат в одну — в большую, где стол и старый абажур. Поставила их лицом к лицу. Шесть шагов между ними.
И остановилась, не дыша.
Между зеркалами лежал коридор. Бесконечный, уходящий вглубь, мерцающий, сужающийся к точке, которой, вероятно, не было нигде, кроме самой глубины стекла. Она сделала шаг — и коридор шагнул навстречу. Она отступила — и коридор отступил вместе с ней, точный, послушный, терпеливый.
«Как дети в игре, — подумала она. — Как эхо».
Но эхо не имеет глубины.
Свечи она нашла там же, где молитвенник матери, — в коробке с ёлочными игрушками, среди пожелтевшей ваты. Зажгла две. Поставила по краям. И тут вспомнила, как учили те девчонки, вспомнила дословно, хотя слышала это пятнадцать лет назад:
Перед сеансом нужно закрыть иконы. Снять крестик. Засунуть его под пятку. То есть сделать так, чтобы ничего священного не осталось.
Она посмеялась тогда над этим «под пятку». Сейчас, в тёмной комнате, между двумя тёплыми огнями, смеяться не хотелось. Она посмотрела на иконы в углу — отцовская, материнская, венчальная. Задернула их полотенцем. Крестик сняла и повесила на ручку двери — снаружи.
То есть сделала так, чтобы ничего священного не осталось.
Зачем? Чтобы не мешали? Или чтобы некому было заступиться?
Она не знала. Она знала только, что руки делают это сами, как будто по давней инструкции, вписанной куда-то не в память, а в кровь.
Она села в кресло — между зеркалами, в торце коридора. И стала смотреть.
Свечи горели ровно. Коридор мерцал, дышал. В глубине его отражения гасли и возрождались, гасли и возрождались, и Вера не могла понять, где кончается она и начинается коридор. Она смотрела на своё отражение — и отражение смотрело на неё, но не одно: за ним стояло следующее, и за тем — следующее, и так до самой светящейся точки, и все они были ею, но ни одна не была той, что сидит в кресле. Каждая чуть-чуть другая. Каждая — в другой комнате, в другой жизни, в другом декабре.
Возможно, именно поэтому существовала старая версия: будто бы зеркало дал человеку сам Дьявол. Чтобы тот не оставался в одиночестве. Чтобы у него всегда был собеседник. Чтобы это был не диалог с Богом, а диалог с тем, кто сидит позади.
Одиночество — это тишина. А здесь была тишина, разбитая на тысячи отражений. Тысяча её самой — смотрящей. И одна, самая дальняя, в самой глубине, — которая не двигалась тогда, когда двигались все остальные.
Вера замерла.
Дальняя не двигалась. Не отставала на полвздоха, как бывает из-за света и стекла. Просто не двигалась. Стояла и смотрела — прямо, не мигая, из самой дальней комнаты самого дальнего декабря.
— Кто ты? — спросила Вера вслух, и голос прозвучал в коридоре столько раз, сколько было отражений, и каждое эхо было чуть холоднее предыдущего.
Дальняя усмехнулась. Уголками губ. Той самой дразнящей, знакомой до мурашек усмешкой — своей собственной, которую Вера видела в зеркале, когда была моложе, наглее, счастливее и не боялась ничего.
— Да кто угодно, — сказало дальнее отражение.
И коридор — весь, целиком, все тысячи отражений — сказал это ей одновременно.
Вера вскочила. Свечи погасли — обе сразу, без сквозняка, без причины. Коридор исчез: осталось два зеркала в потемневших рамах, лицо к лицу, и в них — обычное тёмное отражение обычной женщины, у которой дрожат руки.
Она развернула зеркала в разные стороны. Молитвенник матери так и остался лежать раскрытым на столе — на странице, где материным почерком было выписано: «Се, бо, тьма не есть от света, но от разделения». Вера не помнила, чтобы открывала её на этой странице.
Крестик с ручки двери она надела обратно сразу. Иконы раскрыла, хотя руки дрожали, и долго стояла перед ними, не молясь, — просто стояла, как стоят возле окна, когда за окном только что прошёл ураган и надо убедиться, что дом стоит.
Ночью ей снился коридор. Но не зеркальный — светлый, бесконечный, с окнами по обеим сторонам, и за каждым окном — она сама, в разных комнатах, в разных декабрях, и одна из них, в самой дальней, медленно поднимала на неё глаза.
Она проснулась в четыре утра с мыслью, от которой нельзя было отделаться, как нельзя отделаться от собственной руки:
Зеркало дал человеку Дьявол — если хочешь так думать. Или не дал никто, и это всего лишь стекло с амальгамой, опоясанное незримым полем. Но одно неоспоримо: в одиночестве человек разговаривает с самим собой. А перед зеркалом — с тем, кто смотрит изнутри. И тот, кто сидит позади твоего отражения, не всегда — ты.
Утром Вера позвонила мужу. Просто так. Просто услышать живой голос.
— Ты чего звонишь? Что-то случилось? — удивился он.
— Нет, — сказала она. — Просто проверила, что ты есть. Что мы есть.
Он засмеялся и что-то сказал ей нежное и нелепое, и она смеялась в ответ, и всё было хорошо, по-настоящему хорошо.
А зеркала она через неделю отвезла в деревню. Поставила в бабе-Зинином доме — в разных комнатах, повёрнутые в разные стороны, как два свидетеля, которых развели по углам, чтобы не сговаривались.
Она так и не узнала, что видела в коридоре: будущность, чужую память или собственную усталость. Знала только то, что знала всегда, — теперь уже не умом, а кожей:
Одиночество очищает душу. Но есть тишина, которая не очищает, а расщепляет. И та тишина, что разбита на тысячи отражений, — не от Бога.
А от того, кто очень любит, когда ты снимаешь крестик и засовываешь его под пятку. Потому что так тебе никто не мешает. И никто не поможет.
______________________________________________
______________________________________________
III. Правило слепых
(глава из цикла «Зеркала»)
Потом Зинаида Павловна ещё снилась Вере дважды. Первый раз — молча, на белой кухне, где она протирала стол, которого уже не было. Второй раз — со словами.
— Ты не всё взяла, — сказала она во сне, стоя у окна бабе-Зининого дома. — Ящик. В столе. Нижний.
Вера проснулась в шесть утра и в тот же день поехала в деревню — отработать и отпустить. Дом стоял под замком с февраля, пах внутри талой пылью и высохшей мяты. Нижний ящик старого комода отказался открываться, и Вера потянула сильнее, чем нужно, — ящик вышел целиком, вместе с деревянным дном, под которым лежал свёрток в вафельном полотенце.
Внутри было небольшое зеркало. Ладоней восьми в диаметре, в медной оправе, потемневшей до цвета смородины. Ручка — витая, стёртая до гладкости, как будто её держали сто лет подряд. И листок, сложенный вчетверо, с бабиными строчками, косыми, старушечьими, с нажимом:
«Это его она смотрела. Дед его сделал. Слепой был — не родись, а лишился. Говорил: зрячему нельзя. Зрячий оставит в стекле то, что сам видит, а видит он не только свет. Бери, Вера, и помни: зеркало зеркалу рознь».
Вера сидела на полу бабиной горницы и не понимала ничего. А потом поняла и похолодела.
«Дед» — это её собственный прадед. Мамина дедушка. Слепой мастер, о котором в семье говорили шёпотом и никогда — при детях. Тот самый, который в тридцать девятом сделал зеркала. Для обеих семей.
И «его она смотрела» — значит, смотрела прабабушка. Та самая, про которую баба Зина однажды проговорилась, когда Вера была маленькой: «…а она после этого и не вставала».
История открылась к вечеру, по чужим разговорам, по маминым записям, по почерку двоюродного деда. И вышло, что никуда ей от этой фамилии не деться.
На Руси говорили: зеркало способно подхватить порчу и «подарить» её любому, кто в него заглянет. Поэтому зрячие мастера нехорошего глаза боялись. Иван Грозный, страшившийся дурных сил и сглазов до желчи в горле, распорядился, чтобы зеркала для его благоверной делали лишь слепые умельцы. Парадокса здесь не было никакого: слепой не видит порчи — а значит, не может её оставить. Он не способен наложить на стекло ни зависти, ни ненависти, ни простого человеческого «ой, до чего же она у тебя лицо некрасивое сегодня». Он вносит в стекло только своё умение. Чистую руку. Пустое стекло.
Прадед ослеп в тридцать лет — говорят, на лесоповале, говорят, от лихорадки, — и после этого, к общему изумлению, перестал быть тем, кем был, а стал тем, кем стал: лучшим в округе зеркальных дел мастером. Зеркала его были знамениты на три уезда. К нему ездили из волостей. Вера нашла у мамы в записях его собственные слова, записанные кем-то за ним:
«Зрячий, он чего делает? Он смотрится в стекло, пока ещё стекло холодное, — и всё, что в нём у него нутре, туда и отпечатывается. Зло он нутре носит — будет стекло злое. Тоску — будет тоскливое. А я не вижу. Я гляжу в стекло, как слепой в стену, — и стекло остаётся пустым. А пустое стекло — оно честное. Оно ничего своего не добавляет. Только показывает. Да и то — тому, кто смотреть умеет».
Пустое стекло. Честное стекло.
Тогда, в тридцать девятом, он сделал два зеркала: одно — своим, другое — по заказу соседей, у которых дочь выходила замуж в дальнюю деревню. Своё — Вере прабабушке. То, чужое — и есть «его», о котором писала баба Зина. Только не «его» — её. Невесты, которая после свадьбы заболела, а к весне стала «не вставать», и все в деревне сошлись в одном: прежде, чем ехать к венцу, она девять вечеров подряд гадала в коридоре — два зеркала, свечи, под пятку крестик. Как положено. Как у всех.
Девять вечеров — девять комнат. Никто не знает, что на десятый.
Всё, что видела та девушка в коридоре, осталось в стекле, которое привёз ей дед. Зеркало везло через три деревни, и в каждой, по поверью, оно темнело чуть сильнее.
Прабабушка Веры зеркала деда не касалась. Ни разу в жизни — так сказала маме прабабушкина сестра. Смотрелась в речку. В медный самовар, в отполированный полировщиком. Только не в зеркало. Это её и спасло — или то, что дед, отдавая ему работу, сделал его глухим к чужому: «Я гляжу в стекло, как слепой в стену».
А вот соседское, в котором сидела та, не вставшая, — везло наизнанку: оно несло в себе всё, что видело. И несло дальше, по рукам. Оно исчезло в пятидесятых. Баба Зина писала в записке, что след его потерялся у тех же людей, у которых «складывались плохие дворы»: в одном доме пила, в другом — огонь, в третьем — трое на веку ушли до старости. Совпадения. Конечно, совпадения. Зеркало зеркалу рознь, но и двор двору рознь.
Были и другие запреты, и Вера, листая мамины тетради, узнавала их как узнавали своё имя — не впервые, а как будто вспоминая.
Девушкам не полагалось пользоваться зеркалами в «женские дни» — во время менструаций, при беременности и сразу после родов. Не потому, что грязно, — потому что отворено. В такие дни душа стоит у женщины окном, как хозяйка у незапертой двери, и всё, что глянет на неё из стекла, войдёт в дом.
В Европе верили ничуть не меньше — только делали всё по-хозяйски, на оборону. Зеркала монтировали в окна, чтобы «отбить» энергию недоброго соседа: встанет он поутру у своего забора и шепнёт дурное — а его же шёпот и стукнется в гладкое окно да и отлетит обратно. На одежду младенца цепляли множество маленьких зеркал — сотни серебряных долек, мигающих на груди, — для защиты от завистливых взглядов. Зеркальце отражало взгляд, а вместе с ним и то, что в него зашито.
И вот что странно, думала Вера, собирая всё это по крупицам: в этих запретах не было страха перед зеркалом. Был страх перед человеком. Зеркало — стеклянный стык между тем, кто смотрит, и тем, кто смотрится. Гладкое поле между двумя мирами. И если смотреть нечестно — с ненавистью, с завистью, с чёрной мыслью под пяткой крестика, — то стекло эту нечестность копит, как копит пыль. А потом возвращает. Не сразу. Отражению — тому, кто остаётся внутри.
Ей вспомнилось собственное «уродливая», сказанное в ванную. И тяжесть за грудиной, которая ушла, только когда она вымыла стекло. Совпадение. Конечно, совпадение.
Серебряное зеркальце Вера нашла в том же свёртке — маленькое, с петелькой, тусклое, размером с монету. К маминой записке прилагалось: «Для младенца. На одёжку».
Она сидела с ним в сумерках, и деревенская тишина за окном была настоящая, полная, — та, что очищает, а не та, что расщепляет. И вдруг Вера поняла, зачем баба Зина отдала ей всё это: не для страха. Для права.
Страх загнать человека в угол: не смотри, не трогай, не ходи. А баба Зина оставила ей не запрет, а знание: зеркала бывают разные. Бывают — как открытая форточка, через которую влетает всё подряд. А бывают — как окно со ставнями, которое открывают по своей воле и по своей воле закрывают.
Уже темнея, она вышла во двор и отнесла оба больших зеркала в сарай, к старым дедовым доскам. Поставила их лицом к стене — свидетелей, которых развели по углам, чтобы не сговаривались. А маленькое, серебряное, оставила себе: положила в шкатулку к маминым вещам, туда, где ждали своего часа такие же вещи с петельками — на будущее.
«Вдруг, — подумала она, улыбнувшись себе в темноте, — и на самом деле для младенца».
Уходя из деревни, на последнем повороте, она глянула в зеркало заднего вида: бабин дом сжимался в точку, окно в окно, как бесконечный коридор, уходящий вглубь.
Вера отвернулась раньше, чем он исчез.
Не всё, что видно в стекле, надо досматривать до конца.
______________________________________________
______________________________________________
IV. Здесь и сейчас
(глава из цикла «Зеркала»)
Когда Вера вернулась из деревни, она думала, что главное осталось там — в сарае, лицом к стене. Глупость. Главное ходит за человеком домой, в кармане, вместе с ключами.
Не прошло и месяца.
Первое случилось в понедельник. Вера опаздывала на работу, вышла на площадку, вспомнила, что не выключила утюг, — вернулась. Утюг, естественно, был выключен. Но правило есть правило: вернувшись, непременно посмотри в зеркало — иначе пути не будет, день пойдёт наперекосяк, ночь — вкривь. Она знала это правило с детства, как знают таблицу умножения: не откуда-то, а отовсюду. И вот что странно — с детства же знала и его обратную сторону, которую никто не произносит вслух: зеркальная защита, поставленная при уходе, от возвращения разваливается. Надо ставить заново.
Она подошла к прихожему зеркалу. Посмотрела. Из вежливости пожелала отражению доброго дня.
И увидела, что стекло треснуло.
Трещина шла от верхнего левого угла — тонкая, ветвистая, как молния в миниатюре, как морозный узор. Вера замерла. Так. Когда? Этой ночью? В её отсутствие? Никто в квартире не был. Никто ничего не ронял. Трещина просто — появилась. Как появляется наутро после ссоры, о которой утром стыдно вспоминать.
Она вспомнила бабу Зину: «Зеркало падает — к перемене. Трескается — к беде. Но беда не в трещине, милая. Беда в том, кто её привёл».
Вера осторожно коснулась стекла. Оно было холоднее, чем должно быть холодным стеклу в тёплой прихожей.
Вечером она позвонила маме — спросить между прочим, чем заканчивалась та история с соседским зеркалом, которое исчезло в пятидесятых. Мама помолчала и сказала то, чего Вера не ждала:
— А ты зеркало в прихожей не трогай. Дед его, значит, в шестьдесят первом собирал. Из старого. Из чужого, которое по рукам ходило.
— Какого чужого?
— Не знаю, — сказала мама, и по её голосу было слышно, что знает. — Баба твоя велела заново собрать, а старое — внутрь. Сказала: в новом пусть старое работает, оно умеет.
Старое — внутрь. Зеркало в зеркале. Память в памяти. Вера сидела с телефоном в руке и понимала, что её прихожее зеркало, в которое она четыре года смотрелась каждое утро, — это не предмет. Это луковица, у которой внутри — ещё одна, потемневшая, с неизвестной судьбой.
И свод правил, который она знала с детства и которому наполовину верила, вдруг встал перед ней не как суеверный список, а как инструкция к обращению с оружием.
Свод
Правила были простые. В этом и была их страшная убедительность — они не требовали веры, они требовали дисциплины. Как правила у станка: можешь не верить в отрезанные пальцы, просто не совай пальцы.
Не подходи к зеркалу с дурными мыслями. Не ругай себя перед ним — Вера это уже знала на собственной грудине. И уж тем более не ругай само зеркало: стекло, которому сказали «тресни», запоминает приказ лучше, чем человек запоминает обещания.
Выбирай высоту. Отражение не должно оставаться «без головы» — обрубленное, неполное. Неполное отражение — это искажение, а всё искажённое в зеркале не исчезает, а правится там, внутри, до полноты. Каким способом — лучше не выяснять.
Не дарить и не принимать зеркала. Дар — это связь. Зеркало, отданное из рук в руки, уносит с собой и того, кто дарил, и то, что он о тебе думает в момент передачи. Вера вспомнила, как на новоселье тётка подарила им большое зеркало в деревянной раме, — и как через год в их доме началось то, что началось. Тётка потом плакала, что не знала. Теперь Вера знала, что тётка — нет: тётка-то как раз знала. Просто её попросили, и она не решилась отказать.
Не подходить с младенцем. Иначе зубки будут резаться трудно, а слово скажет поздно. Зеркало смотрит на ребёнка — а у младенца окно души не заперто ещё даже на щеколду. Всё, что глянет, — войдёт и осядет.
Не есть перед зеркалом. «Съешь свою красоту» — говорят старики. Вера однажды ела перед зеркалом завтрак, спеша на работу, и в тот же месяц разболелись зубы — все, до единого, будто по расписанию. Совпадение. Она теперь знала, что совпадение — это просто наука, которая ещё не догнала бабушки.
Не смотреться в полумраке и при свечах. Полусвет — это то время, когда зеркало показывает не только то, что есть. Полумрак — его рабочее время. При свечах коридор открыт, и не обязательно гасить все отражения сразу — как это случилось у неё в декабре.
И не позволяй отражению смотреть на тебя во время сна. Спящий человек не охраняет своё лицо. Усни напротив зеркала — и увидят тебя того, кого ты сама не видишь: с открытыми глазами, с другой мимикой, со всем тем, что копится за день и днём прячет правая половина лица. Кошмары — это не результат. Это отчёт о просмотре.
А главное — помнить: есть зеркала, которые хранят память о покойниках, о скандалах, о насилии. Заряженные предметы. А особенно — зеркала с неизвестной судьбой. Как то, что дед собрал из старого в шестьдесят первом. Как то, что тётка подарила на новоселье.
Первым умершим в её кругу стал дядя Коля — мамин брат, дальний, добрый, живший за семьсот километров. Вера прилетела на похороны в дом тёти Лизы — дом старый, зеркал много, и все они висели себе висели, как висели всю жизнь.
Их занавесили.
Тётя Лиза делала это молча, простынями и полотенцами, поверх того, что зеркала могли бы возразить. Соседка пришла помочь — и тоже молча несла простыни. Никто ничего не объяснял. Все знали.
Зачем занавешивают? Вера выросла на этом ритуале и никогда не спрашивала. Теперь — впервые — спросила. У соседки.
— А то душа не ушла, — сказала соседка, как говорят о соседе, который встаёт в шесть утра: без всякой мистики, факт. — Она же тут ходит первые три дня. Родные стены смотрит, родных людей. А зеркала открыты — она в них и уйдёт. А в зеркале — лабиринт. Заплутает и не выйдет никогда. Будет там ходить, между стеклом и ртутью, пока зеркало живо.
— И что тогда?
— А то, что ты её будешь слышать. По ночам. Шёпотом. Всю жизнь. — Соседка разгладила простыню на трюмо. — Это не ей легче и не тебе. Это чтобы каждый шёл своей дорогой, как положено.
Заточение души в зеркале, пусть даже нечаянное, — это груз на карму, который обойдётся дороже любого наследства. Вера вспомнила строчку из своих конспектов по «МираСоциуму» и впервые за долгое время поразилась: это писали не писатели-фантасты. Это писали хозяйки, которые веками занавешивали трюмо простынями и не нуждались ни в какой эзотерике, — потому что видели то, что после.
В доме дяди Коли Вера пробыла три дня. Простыни висели. Покойник лежал в горнице, где не было ни одного зеркала — тётя Лиза нарочно за много лет так расставила мебель, чтобы в главной комнате зеркал не было вовсе. И только на четвёртый день, когда тело увезли, простыни сняли — все разом, и дом как будто вдохнул.
А через месяц тётя Лиза прислала Вере короткое письмо, от руки, как писала всегда:
«Вера, милая. Забирай у меня трюмо с зеркалом, что от Коли. Мне теперь страшно в него смотреть: оно с ним, с мёртвым, три дня простояло открытое, когда меня не было дома, — я в больницу езжала, а соседка запаздывала. Одно окно не занавесила. Ты же понимешь сама. Забери и сделай что знаешь. Мне не надо».
Вера сжала письмо и долго смотрела в прихожее треснувшее зеркало — в ту самую ветвистую трещину, от которой уже две недели как не могла отвести глаз.
Зеркала с длинной и неизвестной судьбой не доверяют.
Зеркало, перед которым тухнут свечи, — увозить как можно дальше.
А зеркало, простоявшее открытым рядом с покойником, — вообще не держать в доме.
Она решила всё за один вечер, как решают вещи, к которым шла не недели, а жизнь.
Прихожее треснувшее — разобрать. С соблюдением всей последовательности: сначала занавесить, потом — сказать вполголоса то, что полагается сказать стеклу, потом вынуть из рамы. А осколки — не выбрасывать просто так. Не в мусор. Осколки — в проточную воду, в реку, и без взгляда назад. Так учила и мама, и баба Зина в своих записках, и вся женская линия её рода, которая, как теперь выяснилось, двести лет занималась одним и тем же: смотрела в стекла — и прятала их от того, что смотрело в ответ.
Трюмо тёти Лизы Вера забрала. По дороге в машине оно, закрытое покрывалом, лежало на заднем сиденье, и всё время пути — а ехать было четыре часа — она чувствовала спиной этот вес. Не физический. Зеркало весило килограммов двадцать, а казалось — втрое больше.
В деревне, в сарае, к дедовым двум зеркалам прибавилось третье. Теперь их стояло три — все лицом к стене, все развёрнутые друг от друга, как три свидетеля на процессе, которых развели по разным углам, чтобы не сговаривались и не путали показания.
Вера закрыла сарай на замок. Постояла немного. И вдруг поняла, что улыбается.
И вот она — в веке технического прогресса, с телефоном в кармане, с искусственным интеллектом на ладони, с датчиками и дронами, — стоит перед сараем в деревне и запирает на замок три зеркала, как запирали их её прабабушки, её бабушки, её мама. Технологии изменились всё. Человеческое зеркало — нет.
Она не была ни суеверной, ни религиозной, ни мистической. Она была просто женщиной, которая выстроила за свою жизнь самую обычную цепочку самых обычных действий: посмотреть в зеркало, уходя, — пожелать себе удачи; вернувшись — поставить защиту заново; после гостей — помыть стекло, смыть чужие глаза; перед покойником — занавесить; сломанное — не прятать, а отпускать; чужое — не брать, а если взяла — очистить.
Каждое из этих действий по отдельности — суеверие. Вся цепочка вместе — грамматика. Грамматика незримого, которую её род — и любой род — вырабатывал не тысячелетиями даже, а вечностями.
И когда Вера возвращалась со станции пешком, через поле, с тёплым от солнца рюкзаком, она поймала себя на том, что тихо, себе под нос, произносит слова, которых не знала, что знает:
— Смотри за домом.
В прихожей её ждало пустое место на стене — светлая, невыцветшая полоса там, где четыре года висело зеркало. Полоса была как щель света, как ремарка перед поднятием занавеса.
Вечером она купила новое. Маленькое, круглое, простое — с витринного стеллажа, никому не нужное, никем не любимое, без судьбы. Заводское, новодельное, честное.
Перед тем как повесить, она протёрла его тёплой водой и сказала — тихо, глядя в чистое, ещё ничем не заполненное стекло:
— Ну здравствуй. Работать будем.
И её отражение — первое в этом стекле, первая строчка в чистой книге, — медленно повторило движение.
Как будто здоровалось.
______________________________________________
______________________________________________
III. Правило слепых (для контекста) ; V. О том, из чего всё началось
(финальная глава цикла «Зеркала»)
Всё начиналось с воды.
Не с рамы. Не с амальгамы. С поверхности пруда в жаркий полдень. Человек наклонился — и увидел себя. Не как лицо, а как образ: тёмный, мокрый, дрожащий от ветра. Он не испугался. Он просто замер. Потому что это было впервые: ты смотришь на то, что не является тобой, и при этом является.
Потом появились обработанные камни. Гладкий обсидиан. Его полировали песком и водой, пока он не начинал отражать. Потом — металлы. Медь. Бронзу. Золото. Чем ровнее была поверхность, тем страшнее было отражение: оно переставало быть просто картинкой и становилось чем-то вроде собеседника. В XVI веке появилось то, что называли «хрустальным» зеркалом. Люди думали, что изобрели предмет. Они не знали, что открыли тоннель.
Тоннель
Со временем возникла другая мысль. Зеркало — это не просто отражение. Это память. Это энергия, которая возвращается.
Есть теория (её приписывают разным людям и разным эпохам), что зеркало, подобно любому другому предмету, опоясано незримым полем. У грубых, шершавых объектов поле рыхлое: оно впитывает окружающую энергию и теряет её. У ровных, глянцевых предметов поле плотное, непроницаемое. Оно отражает. Зеркало отражает всё. В том числе ваши собственные мысли. Ваши собственные страхи. Оттого предостережения не исчезают: собственная энергия, отражённая зеркалом, способна нанести вред.
Существуют зеркала-убийцы. Существуют зеркала, в которых рождается страсть. Ибо у такого предмета две стороны: одна — здесь. Другая — там. И эта двойственность становится реальностью тогда, когда ты перестаёшь в неё верить.
Мы взяли эти предметы и сделали их частью быта. Без предупреждения. Без инструкции. Без вопроса: «А что там, по ту сторону?»
А теперь — назад.
Вера сидела на полу бабиной горницы (это было уже после главы про слепых мастеров, после зеркал в разных комнатах, после того, как она вымыла прихожее зеркало и отвезла старые в деревню). Перед ней лежал свёрток. В нём — маленькое зеркало в медной оправе и листок с косыми строчками: «Зеркало зеркалу рознь».
Она перечитала это в третий раз.
Прадед был слепым. Он не видел порчи. Он не оставлял её в стекле. Он вносил в него только то, что умел: чистую руку, пустую поверхность, честность. «Зрячий отражает не только свет», — говорила баба Зина. А слепой делал стекло чистым.
И вот тут Вера поняла главное. Вся эта цепочка — от водяной глади до «хрустального» зеркала XVI века — это не история об усовершенствовании. Это история о выборе.
Можно полировать камень до блеска и считать, что ты просто улучшаешь предмет. А можно сделать зеркало слепым: не видеть чужого, не оставлять своего, сохранить стекло пустым. Пустое стекло — честное. Оно показывает. Оно не хранит. Оно не передаёт.
Люди изобревали всё более гладкие поверхности. Они думали, что делают мир красивее. А на самом деле они строили всё более прочные стены между «здесь» и «там». И чем глаже была стена, тем труднее было её разорвать.
Зеркало — это тоннель. Тоннель, который можно оставить открытым. А можно закрыть. Можно даже повернуть лицом к стене: два свидетеля, которых развели по углам, чтобы они не сговаривались.
В сарае стояло два таких зеркала. Третье — маленькое, серебряное — лежало в шкатулке. А в квартире было новое: круглое, заводское, без истории, без трещин, без чужих имён.
Вера повесила его на стену. Это было вечером. Свет из окна падал на него честно — так же честно, как падал на речку, когда девочка впервые увидела своё отражение.
Она подошла. Наклонилась.
И увидела себя. Только себя. Без коридоров. Без отражений в отражениях. Без того, кто сидел позади.
— Это первый акт, — сказала она.
И отражение кивнуло.
Не потому, что было обязано. А потому, что стекло было чистым.
______________________________________________
______________________________________________
______________________________________________
Как обезопасить себя
Перед выходом мысленно обратитесь к отражению: «Пусть это будет страж». Если вернётесь — повторите. Защита «разваливается».
Перед уходом пожелайте себе удачи. Тёплое отражение передаст это вам.
Не называйте своё отражение дурными словами. Лучше скажите ему что-то тёплое.
Закрывайте зеркала плотной тканью, если в доме умер человек. Душа, попавшая в зеркальный лабиринт, не найдёт выхода. Это не просто страх. Это тяжесть.
Неприятные гости оставляют в зеркале «копию». Поэтому после них зеркало стоит очистить. Просто вымыть.
Чужое зеркало — риск. Если приняли в дар — очистите родниковой или святой водой как можно скорее.
Антикварное зеркало, которое холоднее остальных, перед которым тухнут свечи, — не украшение. Это предмет с чужой историей. Его лучше убрать и уничтожить.
И ещё раз: каждый раз, глядя в зеркало, старайтесь быть чистыми. Не для того, чтобы выглядеть красивее. А для того, чтобы не оставлять в нём следов.
______________________________________________
______________________________________________
Самое древнее объяснение мистических свойств зеркал принадлежит Парацельсу, который считал зеркала тоннелем, соединяющим материальный и тонкий миры. Сквозь зеркала тонкие энергии попадают к нам. Несомненно, эта энергия очень сильно воздействует на психику людей, вызывая галлюцинации и фантомы. Базируясь на предположении Парацельса, врачи былых времен употребляли свойства зеркал для гипнотических сеансов и всевозможных внушений.
Для чего люди заглядывают в зеркала? Очень часто мы ищем с помощью них изъяны в своей внешности. Получается это у нас довольно неплохо: морщины, прыщи, тушь криво лежит, волосы растрепались... Человек, стоя перед зеркалом, выплескивает массу негативных эмоций. А зеркало чувства и мысли запоминает и дальше начинает само генерировать их. С давних эпох люди знали о таком мистическом свойстве зеркала, как сохранение информации.
Когда-то на нашей родине очень широкое распространение получило гадание: два зеркала направляли друг на друга, расставляли горящие свечи и внимательно смотрели в зеркальный коридор, создаваемый отражением двух зеркал, надеясь увидеть свою судьбу. До начала сеанса следует закрыть иконы, снять крестик и засунуть его под пятку — иными словами, полностью отказаться от всех священных сил. Возможно поэтому существует поверье, будто бы зеркало людям дал Дьявол, чтоб они не томились в одиночестве и имели возможность разговаривать сами с собой.
Дьявол рассуждал в верном направлении: одиночество очищает душу человека, а духовный диалог, своеобразное разделение на двое, наоборот, порождает сомнения, тревогу. Интересный исторический момент: Иван Грозный, очень страшившийся дурных сил и сглазов, распорядился, чтобы его благоверной зеркала делали лишь слепые умельцы. Тут нет ничего странного, поскольку на Руси бытовало мнение, что зеркало способно подхватить порчу и «подарить» ее любому, заглянувшему в него.
Также девушкам нельзя было пользоваться зеркалами во время менструаций, беременности и сразу же после рождения ребенка.
В Европе в мистические свойства зеркал верили ничуть не меньше — здесь часто монтировали зеркала в окна, дабы отбить «вредную» энергию недоброго или нечистого соседа, либо расположенных рядом «негативных» построек: промышленных объектов, темниц... В Испании на одеяние ребенка цепляли кучу небольших зеркал, чтобы оградить его от влияния взоров завистников.
Удивительно, но и сейчас, в век технического прогресса, люди не забывают о мистике зеркал. Мы пугаемся, когда зеркало падает на пол, и заботливо проверяем — не откололся ли кусочек. Или, возвратившись за чем-то домой, перед уходом опять-таки непременно посмотрим в зеркало. После визита неприятных людей обязательно моем зеркало, очищая от них его память. Если в доме находится покойник, зеркала занавешивают, боясь, как бы дух усопшего не ушел в зеркало, где он застрянет навечно...
Можно привести целый список того, как необходимо вести себя с этим таинственным и мистическим предметом:
-Не подходите к зеркалам с дурными мыслями или в дурном настроении. Не ругайте себя, смотрясь в зеркало, и уж тем более не ругайте само зеркало;
-Тщательно выбирайте высоту, на которой будет расположено зеркало. Вы не должны отражаться в нем без головы;
-Не дарите и не принимайте в дар зеркала, а также предметы, украшенные зеркалами;
-Не подходите с младенцем к зеркалам, в противном случае у ребенка будут плохо резаться зубки или он поздно заговорит;
-Не кушайте перед зеркалом – так вы рискуете «съесть» собственную красоту;
-Кроме того, если не хотите проблем со внешностью, не смотритесь в зеркало в полумраке или при свечах;
-Когда вы спите, вы ни в коем случае не должны отражаться в зеркале, иначе будут сниться кошмары, появится недомогание, слабость и т.д.;
-Знайте, что отдельные зеркала могут быть заряжены крайне негативной энергией. Чаще всего это те зеркала, в которых отражались покойники и которые стали свидетелями страшных скандалов, насилия и прочего.
Сто раз подумайте, внося в квартиру зеркало покойного человека. Не доверяйте зеркалам с длинной и неизвестной вам судьбой. В случае, когда вы стали «счастливым» обладателем зеркала, перед которым тухнут свечи, увозите его как можно скорее и как можно дальше, после чего уничтожьте.
Невероятно, но множество современных ученых, изучая мистические свойства зеркал, не считают глупыми народные суеверия. Они уверены: зеркало, подобно любому другому предмету, опоясано незримым полем.
У грубых и шершавых объектов поле рыхлое и всасывает окружающую энергию, ровные и глянцевитые предметы обладают сильным непроницаемым полем, которое хорошо отражает энергетические излучения. Само собой, зеркало тоже имеет отражающее поле. Оно возвращает назад попадающие на него ментальные энергии, включая наши ощущения и эмоции. Оттого ученые, медиумы, маги и прочие мистики предостерегают от магических опытов с зеркалом, ибо ваша собственная энергия, отраженная зеркалом, способна нанести огромный вред.
Какой из всего вышеописанного необходимо сделать вывод? Каждый раз, пользуясь зеркалом, следует избавлять себя от грязных мыслей, становиться красивыми и счастливыми. Лишь в этом состоянии можно смотреть на себя в зеркало! А уж за ним не заржавеет...
Впервые человек встретился с собственным зеркальным отражением на поверхности водяной глади. Затем родилась мысль применять для изготовления зеркал как следует обработанные камни. Позже зеркала начали отливаться из различных металлов. В XVI веке было создано первое хрустальное зеркало.
Умельцы использовали в зеркальной поверхности золото и бронзу, благодаря которым смогли добиться прекрасного качества.
Однако, изобретя зеркало, люди и не догадывались, что изобрели чрезвычайно таинственную вещь. Со временем они начали постигать факт, что зеркало не просто умеет показывать окружающую действительность.
Мистические свойства зеркал начали применять гадалки и колдуны. Они нашло себе место в белой и черной магии. Существуют зеркала-убийцы, существуют зеркала, возбуждающие страсть – ведь только одна часть ауры зеркала находится в нашей реальности. Другая её часть пребывает в ином, неизвестном нам мире.
И эту двойственную сущность мы наивно сделали обязательным атрибутом своего быта, не думая о всех проблемах, что способны доставить нам ее свойства.
Так какие же ещё можно дать советы, для того чтобы максимально отгородить человека ото всех неприятностей, связанных с мистикой зеркал?
1. Если вы собираетесь покидать свое жилище, пусть даже ненадолго, мысленно обратитесь к своему отражению в зеркале, чтобы оно охраняло дом. Это поможет экранировать энергии и влияния потустороннего мира, пока вас не будет. Если вы вдруг что-то забыли и возвратились, защита разваливается, и необходимо ещё раз посмотреть в зеркало, дабы возобновить её.
2. Также перед уходом пожелайте себе удачи, заглянув в зеркало. Зеркальная копия поделится с вами энергией, которая будет действовать весь день.
3. Не портите отношение вашей собственной зеркальной копии к вам, не говорите о ней дурных слов. Стоя перед зеркалом, лучше всего думать о том, какие вы к себе (а значит, и к своему двойнику) питаете нежные чувства.
4. Закрывайте зеркала плотной тканью, если кто-то дома умрет. Если этого не сделать, дух покойного заплутает в зеркальном лабиринте и уже никогда не покинет зеркала. Заточение души в зеркале, даже не преднамеренное, станет грузом для вашей кармы, дорого обойдется в жизни. Кроме того, зеркало с духом внутри будет нести негативную энергетику.
5. Не забывайте того, что зеркале отражаются и гости вашего дома, которые способны сохранить внутри данного мистического предмета личную копию с определенной программой. Если это хороший человек, несущий добрые вести и мысли, то ничего страшного не случится, даже наоборот. Однако, казалось бы, привычные и не вызывающие у нас негативных эмоций слова «как-то ты сегодня скверно выглядишь», могут причинить ущерб. Вот для чего стоит каждый раз после ухода гостей мыть зеркало.
6. Принимать в дар зеркало – не самая лучшая идея. Но если вы все-таки решились на такой шаг, непременно и как можно скорее очистите его родниковой или же святой водой.
7. Отдельный разговор – покупка многовековых антикварных зеркал. Нет ничего опаснее зеркала, в котором заточен дух давно усопшего человека. Сей предмет обрушит на своего нового хозяина не просто несчастья, а целые проклятия. Единственный выход – избавиться от подобного зеркала. Распознать зеркало с духом очень легко – оно холоднее обычных зеркал и перед ним сами собой затухают свечи.