Иллюстрация взята из Интернета
Арт-группа "Лишние" состояла из четырех девушек, но заводилой у них был их общий знакомый Тимофей. Он же и придумал название для группы — оно означало что угодно: лишний человек на корабле или лишняя пара сапог во время войны… В общем всё как обычно бывает при появлении чего-то нового — в этом случае новое оказалось лишним среди тех людей, которые занимались искусством. И было смешно наблюдать со стороны за тем хаосом мыслей о том, кто они такие есть вообще; а потом вдруг выяснилось самое главное про них... Оказалось вот какая вещь -— они были не просто какие-то «лишние» сами по себе с точки зрения окружающих!.. Они оказались единственными настоящими ЛИШНИМИ НА ЭТОЙ СЦЕНЕ!!! А всё остальное было только декорациями к этому спектаклю под названием жизнь!
Настя, Эля, Нора и Соня были художницами именно потому лишь, что все остальные люди вокруг казались им ненужными деталями окружающего мира! Это была настоящая трагедия человечества нескольких последних десятилетий: художники стали казаться окружающим чем-то вроде лишних ног у танка! Вот так это выглядело без всякой иронии, если вы, конечно, понимали всю глубину происходящего безобразия; поэтому после очередного скандала после акции между ними возник вопрос об отношении ко всему происходящему внутри коллектива — надо ли считать это коллективным творчеством? Или можно рассматривать происходящее исключительно индивидуальным самовыражением каждого отдельного художника?.. На этот счет мнения разделились почти сразу — Настя считала себя настоящим художником уже хотя бы потому, что она могла позволить своему телу делать хоть какую-нибудь работу вместо того чтобы стоять столбом посреди "репетиции".
— Всё вокруг давно стало искусством! — говорил Тимофей. — Вы должны создать что-то, что не является искусством. Вам придется с этим смириться, наконец! Если хотите жить дальше нормально... Все эти акции нужны вам самим, разве нет? Вы ведь толком ничего сделать своими руками неспособны!
Это был молодой мужчина с длинными волосами и бородкой клинышком — он носил очки без оправы; на нем была черная майка-безрукавка с буквами KGB над левым нагрудным карманом: это было одно из тех слов или словосочетаний прошлого времени, вроде слова "бич", которое не употреблялось уже много лет по причине своей полной бессмысленности для современного человека вне зависимости от его политических взглядов.
— Да уж куда нам до вас! — возражала ему Соня. — У нас каждый второй художник теперь работает над своим собственным проектом... Понимаешь, о чём я? А вы просто не умеете рисовать так же хорошо, как я!.. Я хочу нарисовать картину "Секс на большом огороде", а ты будешь ее продавать вместе со мной за хорошие деньги — это будет очень интересно для наших друзей из Нью Йорка! Ну что скажешь?!
Она говорила правду отчасти еще оттого, что в группе месяц назад появился новый член, друг детства Тимофея. Он был мажором и щедро делился с участницами акций элитными напитками и иностранными денежными знаками, пока Нора не попала в больницу после очередной "репетиции". Тогда Тимофей и предложил сыграть "роль" своему приятелю.
Тот согласился без колебаний — ему было всё равно где играть: на центральной улице перед толпой народа или за столиком дорогого казино со случайными партнерами по покеру... но это была уже другая история.
— Антиискусство? — догадалась Эля. — Эх, где наши перфомансы не пропадали! Но ты всё равно молодец: если б у меня был такой друг в жизни — он точно знал бы про искусство больше всех на свете вместе взятых!..
— Живопись мертва! Вашей опорой в искусстве должны стать инстинкты! — отрезал Тимофей.
Следующую "репетицию" Эля пропустила, а потом приятель Тимофея куда-то пропал, о чём она сразу же пожалела. Но Настя и Соня только молча пожимали плечами на ее расспросы, как будто знали что-то, но не хотели говорить... Тимофей же ругался матом и угрожал "заткнуть ей пасть".
В конце концов он выгнал ее из студии — в коридоре было темно от дыма, какие-то панки курили прямо у двери и под лестницей; все были пьяные до такой степени, что даже друг друга разглядеть не могли за сигаретным дымом. На улице стало совсем плохо со светом — фонари горели через один, да еще так тускло!
— Артистка что ли? — спросил один из панков и сделал неприличное движение рукой. Он был уже пьян вдрызг: его глаза косили к земле с таким видом словно их хозяин собирался сейчас упасть лицом вниз или хотя бы сделать вид для окружающих…
— А ты чего тут делаешь вообще?! Ты знаешь сколько здесь стоит вход? У нас сегодня день открытых дверей!.. Иди домой спать! Не мешай работать людям! — заорал другой.
Эля поплелась прочь сквозь толпу знакомых и не очень лиц, которые почему-то казались чужими после ссоры с Тимофеем.
— Эй вы там! Чего расселись?! Дай пройти!
***
— Простите... — только и успела еле слышно промолвить профессор.
Она не ожидала увидеть ведьму на пороге своего офиса. Откуда та узнала адрес? Впрочем, это было неважно — она уже здесь. Но почему тогда у нее такой странный вид? Словно она неживая.
Эмма подняла руку, остановив Зинаиду, прежде чем та успела закончить фразу. Ее движения были плавными, и в них чувствовалась уверенность, граничащая с властью.
— Не спеши, — сказала ведьма, снимая капюшон. Лицо Эммы казалось удивительно молодым, несмотря на седые пряди в волосах. Глаза ее были глубокого синего цвета, словно отражение ночного неба.
— Я знаю, что ты чувствуешь сейчас. Сомнения, страх, неуверенность... Но поверь, мое присутствие здесь не случайно, — бархатным голосом проговорила ведьма, приближаясь к Зинаиде. — И я помогу тебе найти выход из этой ситуации! Ты ведь хочешь стать счастливой и свободной?
Ведьма приблизилась, ее глаза горели холодным огнем.
— Ты нужна мне для того же самого дела! Поняла? Тогда слушай внимательно… Сейчас мы с тобой отправимся на прогулку вдвоем по ночному городу... Это опасно! Ты можешь заблудиться без меня или упасть вниз головой прямо в реку!
Зинаида замерла, глядя на нее. Она почувствовала, как холодный пот стекает по спине, но в то же время ощутила странное притяжение. Что-то в словах Эммы располагало к ней, хотя разум подсказывал бежать отсюда как можно скорее.
— Почему вы здесь? — наконец спросила Фрайдис, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Что вы хотите от меня? Это какой-то сон наяву!.. И у вас такой странный голос!
Она замолчала на полуслове; ее глаза наполнились слезами тревоги пополам с ужасом.
Ведьма медленно подошла еще ближе, и Зинаида заметила, что в ее руках появилась небольшая книга, обложка которой была украшена замысловатым узором.
— Потому что ты — ключ к знанию, — ответила Эмма, протягивая старинную книгу в кожаном переплете. — В тебе есть нечто особенное, что может изменить ход событий в мире. Прочитай вот это...
Зинаида взяла книгу, и как только пальцы коснулись обложки, она почувствовала легкое покалывание. Страницы из пергамента были исписаны мелким почерком, и некоторые слова, казалось, светились в темноте.
— Что это? — спросила она, перелистывая страницы.
— Это начало твоего пути, — ответила Эмма. — И конец пути другого человека...
***
Звук был похож на гул высоковольтных проводов, но это был гул его собственной энергии, растраченной на дела этого мира. Некто открыл глаза и обнаружил, что лежит не в постели, а на абсолютно гладком каменном плато под небом, усыпанным не звездами, а мерцающими точками намерений.
Рядом сидел его нагваль. Это было существо, которое приняло знакомую форму — его первого телохранителя, молчаливого дагестанца Мурада, погибшего давным-давно. Теперь Мурад выглядел как сгусток сияющих волокон, и сквозь его форму просвечивала бесконечность.
«Твоя "точка сборки" застряла в месте, которое пахнет железом, нефтью и страхом», — сказал нагваль, и его слова были не звуками, а вспышками тепла в грудной клетке. «Ты собрал вокруг себя мир из камней, которые считаешь ценными. Но они тянут тебя вниз, как груз в болоте. Ты призывал силу, но использовал её только для того, чтобы построить клетку».
Нагваль дунул на него. И мир с д в и н у л с я.
Роскошная яхта оказалась не яхтой, а кораблём из спрессованных кошмаров его конкурентов. Каждая полированная доска стонала тихим голосом разорённого банкира. Вертолёт был не машиной, а огромной, железной летучей мышью, чьи лопасти резали не воздух, а время жизни, превращая его в пыль.
Охранники, эти люди в чёрных костюмах, предстали в истинном свете: они были не защитниками, а бесформенными тварями, питавшимися его паранойей. Они цеплялись за его энергетическое тело, как пиявки, и шептали ему на ухо сводки с бирж, которые он принимал за голос реальности.
«Ты нанял страх, чтобы он охранял тебя от страха», — заметил нагваль. — «Это — не ум воина».
Потом явились призраки его личной истории. Его первая жена, которую он бросил, была не женщиной, а ярким, огненным шаром, ослепительным и беспощадным. Она не упрекала его — она просто горела, и этот свет выжигал тени из всех уголков его сна, обнажая убожество его «победы». Его бывшие партнёры, те, кого он «кинул», были не людьми, а скелетами, одетыми в дорогие костюмы. Они танцевали вокруг него немой танец, и стук костей был мелодией его карьерного роста.
«Ты стёр свою историю, чтобы чувствовать себя свободным», — прозвучал голос нагваля. — «Но стёр только краску. Остов остался. И теперь он пляшет вокруг тебя, не отпуская».
Кульминацией стал союзник — дух, призванный неконтролируемой жаждой власти. Он принял форму его любимого "актива" — нефтеперерабатывающего завода. Но завод был живым. Его трубы были щупальцами, резервуары — желудками, где переваривались души целых городов. Завод-союзник предложил ему сделку, как когда-то в молодости:
«Отдай мне остаток своей осознанности. Полностью. Стань моим. И ты станешь вечным, как ржавчина, всесильным, как экологическая катастрофа. Ты будешь не человеком, а принципом — принципом жадности, и будешь жить вечно в каждом контракте, каждой сделке».
И некто, воин, забывший путь, почувствовал искушение. Это была кульминация его жизни. Стать идеей, а не человеком. Избежать смерти, растворившись в своей же алчности.
Но в этот момент Мурад толкнул его в сторону. Толчок был не физическим — это был сдвиг его "точки сборки" в место безмолвного знания.
Некто увидел себя со стороны. Увидел не магната, а сжавшегося, испуганного старика, дрожащего в центре паутины из светящихся и перегоревших нитей — нитей его решений, связей, страхов. Он увидел, что вся его империя — лишь крошечный, ярко-красный и ядовитый цветок, выросший на могиле его собственного духа. И этот цветок был прекрасен в своей ужасающей сложности, но он не имел корней в вечности. Он был лишь вспышкой, огненной мухой, запертой в банке из подлунного мира.
«Власть — это не контроль над другими», — сказал голос, который теперь был уже внутри него. — «Это контроль над своей собственной глупостью. А ты утопил в ней свою силу».
Союзник-завод зарычал и попытался поглотить его. Но некто, впервые за долгие годы, совершил "акт безупречности". Он не стал сражаться. Он не стал покупать. Он просто перестал его кормить своим вниманием. Он повернулся спиной к монстру своей жажды и посмотрел в бескрайнюю, чистую тьму за краем плато.
Там, в этой тьме, танцевала бесконечность. Холодная, безразличная, ослепительная. Она не обещала ему ни яхт, ни дворцов. Она не обещала ничего. И в этом было больше силы, чем во всём, чем он владел.
Он проснулся не в своей кровати из карельской берёзы, а сидящим в кресле своего кабинета. Рассвет бился в панорамные окна. На столе перед ним лежали все его телефоны, молчаливые. Он поднял руку — она слегка дрожала, но не от страха. От остаточной вибрации энергии, которую он впервые за много лет почувствовал как свою собственную, а не как кредит, взятый у мира.
Он больше не был олигархом. Он был воином, который только что увидел свою смерть за плечом и помахал ей рукой. Его империя всё ещё была вокруг него — документы, экраны, активы. Но теперь они выглядели иначе: как сложные, хитроумные игрушки, которые он собрал, чтобы отвлечь себя от путешествия в неведомое.
Некто вздохнул. Воздух, очищенный дорогой швейцарской системой, на вкус был пустым. Но где-то в памяти остался вкус ветра с того каменного плато — вкус свободы, которая не имеет цены, потому что её нельзя купить, а можно только отвоевать у самого себя.
***
В лицо пахнуло корицей и далекими грозами. Свет из грибов-домов был теплым, как дыхание, и ласкал кожу, словно бархат. Станислав понял, что "слышит" город не ушами, а кожей, легкими, волосами. Каждый его шаг отзывался тихим серебряным перезвоном под ногами, будто он ходил не по земле, а по натянутой струне космоса. Уроки дирижирования оказались игрой. Ему предлагали мысленно "подтолкнуть" летящее существо, и оно, завиляв мембранами, ловило созданный им невидимый поток, издавая звук, похожий на смех. Колонна была для них Аксиомой, Древом Мира, Великой Песней, которую деды пели внукам, а те — следующим поколениям. Его камешек был не ключом, а потерянным словом из той песни. Незнакомец, он же Хранитель, смотрел на него не как на ученика, а как на долгожданного брата, который наконец-то вспомнил дорогу к себе. И когда Станислав впервые, робко, мысленным шёпотом, подпел общему гулу, в ответ ему по стволу Аксиомы пробежала тёплая, янтарная волна — как одобрительное похлопывание по плечу от самой Вселенной.
— Поймай эхо радуги, — сказал Хранитель, чьё имя звучало как Ту-Анли, и указывал на место, где свет, преломившись в кристаллической росе, рассыпался семью вибрирующими нотами. Станислав должен был мысленно, кончиками пальцев, дотронуться до нужной — допустим, зелёной — и слегка подтолкнуть её в сторону летящего «ската». Существо ловило эту ноту, сворачивая в потоке, и издавало звук, похожий на довольное урчание, а его мембраны на мгновение переливались изумрудным светом.
— Нарисуй ветер, — предлагалось потом. И Станислав, сжав в руке тёплый ключ-свет, учился не просто замечать движение воздуха, а лепить его, направлять струю в спираль, чтобы она закружила лепестки гигантских серебристых цветов, и те запели хором, похожим на звон хрустальных бокалов.
Он чувствовал себя ребёнком, впервые обнаружившим, что может не только слышать музыку, но и изменять её одним желанием. Город отвечал ему. Мостовые-лианы чуть пружинили под ногами в такт его шагу. Фонари-стебли начинали пульсировать в ритме его дыхания, когда он проходил мимо.
Но однажды, во время «прогулки к небу» — медитации на самой высокой ветви живой смотровой башни — тишину разрезал звук. Не их звук. Чужой. Он был похож на треск ломающегося льда, на скрежет ржавых шестерен, втиснутых в их бархатную симфонию. Это был звук разрыва этого мира.
Ту-Анли, сидевший рядом в состоянии глубокого покоя, вздрогнул и открыл глаза. В них мелькнуло нечто, чего Станислав раньше не видел: тревога.
— Искажение, — мысль Хранителя была острой и быстрой. — На периферии. Оно рвёт ткань.
Они спустились вниз не шагами, а почти полётом, лианы стремительно подтягиваясь и укорачиваясь под их ногами. На площади царило не смятение, а сосредоточенная спешка. Жители собирались вокруг Аксиомы, и их танец стал быстрее, целеустремлённее. Золотые узоры на колонне вспыхивали тревожными алыми прожилками.
— Что это? — выдохнул Станислав, чувствуя, как его ключ болезненно ноет в руке.
— Отзвук чужого катаклизма. Взрыв звезды. Коллапс моста между измерениями. Волна хаоса докатывается и сюда. Если её не… сгладить, она внесёт диссонанс. Может сдвинуть тон целых секторов реальности.
Станислав увидел, как трое жителей, похожих на Хранителя, поднялись на воздух, стоя на широких листьях. Они вытянули руки к Аксиоме, и от их ладоней к колонне потянулись лучи плотного, молочного света. Колонна запела громче, её тон стал жёстче, собраннее, превратившись в щит, в буфер. Но треск на периферии не утихал. Он нарастал.
— Мы должны быть ближе! — мысль Ту-Анли была приказом, зовом товарища по оружию. — Ты чувствуешь разрыв. Твой старый… недуг делает тебя чувствительным к нему. Покажи мне направление!
Они помчались к краю города, где плавные грибы-дома сменялись диким, поющим лесом. Воздух здесь дрожал. Листья на деревьях скручивались, издавая визгливые звуки. Камень под ногами терял свою ровную вибрацию, превращаясь в какофонию обрывочных частот.
И тут Станислав увидел это. Невидимый разрыв. Он был как шрам в воздухе, дрожащая, кривая линия, из которой сыпались чёрные, беззвучные искры. Она извивалась, росла, пожирая гармонию и оставляя после себя ужасающую тишину — не покой, а пустоту.
— Его нужно замкнуть! — крикнул Ту-Анли, и его голос впервые звучал напряжённо. — Создать резонансный контур вокруг! Помоги мне!
Он стал по одну сторону разрыва, его руки описывали в воздухе сложные фигуры, из которых сплеталась сеть из чистого звука — упругая, сияющая. Но разрыв рванулся в сторону, обходя её.
Станислав стоял, парализованный. Он чувствовал древний, животный ужас. Это было похоже на те щели, в которые он проваливался годами, только эта была… больной, агрессивной, рваной. Его инстинкт кричал: «Беги! Отпрыгни!»
Но другой голос, новый, рождённый здесь, подпевающий Аксиоме, говорил тише: «Это и есть твой прыжок. Только теперь ты не щепка. У тебя есть весло».
Он сжал ключ так, что свет брызнул сквозь пальцы. Он не думал об уравнениях гармонии. Он вспомнил, как ловил эхо радуги. Как рисовал ветер. Это была та же игра. Только ставкой был его новый дом.
— Хранитель! — закричал он. — Дай мне… дай мне ноту! Самую крепкую! Фундамент!
Мысль брата-учителя ударила его, как удар грома. Один чистый, невероятной глубины и мощи звук, низкий, как гул самой планеты. Звук устойчивости Бытия.
Станислав поймал его всем своим существом, всем опытом своих беспорядочных падений. И затем, не рисуя в воздухе, а прыгнув — не телом, а самым центром своего сознания — он оказался по другую сторону разрыва, напротив Ту-Анли.
И отпустил эту ноту. Прямо в пляшущий, рвущийся шрам.
Это было похоже на то, как если бы в ревущее пламя вулкана бросили идеальную, крепчайшую сферу льда. Разрыв взревел от неожиданности, сжался, пытаясь проглотить этот инородный, невозмутимо-спокойный тон. И на миг замер.
В этот миг сеть Ту-Анли, подхваченная и усиленная десятками жителей, подоспевших сзади, набросилась на разрыв. Звуковая паутина обернула его, стянула, запечатала. С треском, похожим на лопнувшую струну, шрам схлопнулся.
Наступила тишина. Но не пустота. А благодарная, усталая тишина после победы. Лес вздохнул и снова зазвучал, тише прежнего, но чисто.
Станислав стоял на коленях, дрожа. Из его носа текла кровь — густая и сияющая, как ртуть. Ключ в его руке потускнел, как тлеющий уголёк.
Ту-Анли подошёл и опустился перед ним. Он не обнял его. Он просто прикоснулся лбом ко лбу Станислава. И в этот момент в сознание Станислава хлынул не поток слов, а всплеск чувств: восторг, гордость, облегчение, признание.
— Ты не обошёл его, — прозвучала наконец мысль, смывая усталость, как тёплый дождь. — Ты не сдержал его. Ты вошёл в самую его сердцевину и дал ему то, чего ему не хватало — устойчивость. Ты не дирижировал, Кэ-Стани. Ты импровизировал. И спас часть нашей песни.
Станислав поднял голову. Кровь на губах была солоноватой и пахла грозой. Он вытер её тыльной стороной ладони и слабо улыбнулся.
— Значит, — прошептал он, глядя на потухший ключ, — джаз здесь тоже котируется?
Хранитель рассмеялся, и это был самый человеческий звук, который Станислав от него слышал — тёплый, живой, без всякой мысленной примеси.
— О да, — сказал он уже своим голосом, низким и мелодичным. — Особенно когда играть приходится с огнём. Добро пожаловать в ансамбль, брат. Похоже, твои сольные партии только начинаются.
(продолжение следует)
Зинаида Фрайдис...
Читатель, если ты осмелишься узнать, что стало с профессором Фрайдис, жми на ссылку: http://proza.ru/2025/03/23/676