Проклятые - Cursed. Ночь I

Проклятые / Cursed. Ночь I. http://proza.ru/2025/12/23/149

Рейтинг: 18+/NC-17. Не забудьте прочитать аннотацию, если вы еще этого не сделали! http://proza.ru/2025/12/20/36

Кошмар I
Непостоянство счастья

Этот роковой момент лета до сих пор всплывает у меня перед глазами, словно выжженное на сетчатке клеймо… Жара. Конец августа – 25-е число, а сентябрь уже ощутимо дышит в затылок. Воздух сделался вязким, превратившись в тяжелую взвесь. Всю неделю небо душил свинец. Солнце, тщетно пыталось продраться сквозь мглу, но лишь бессильно растворялось в сером мареве.
Мне двадцать три, я стою на пороге родного дома, куда заехал погостить перед началом учёбы – навестить мать, увидеться с младшим братом Ноа, да и с Леей, подругой детства и по совместительству – моей девушкой. Домик небольшой, но достаточно уютный – он неизменно пробуждает во мне хрупкие, почти осязаемые воспоминания о времени, когда мир еще казался безопасным.
Однако сейчас я нахожусь на пороге не один… Рядом со мной замерли двое — мальчик и девочка лет двенадцати: Бельф и Лили, судя по всему – близнецы. Новые соседи, чьи пожитки еще пылились в нетронутом чреве грузовика. Они настырно вцепились в мои руки, требуя немедленного знакомства с младшим… и что с такими делать? В их взглядах таилось нечто едва уловимое – словно мутное отражение чего-то нечестивого, запрятавшегося в самых глубинах зрачков. Миловидность детских лиц казалась лишь маской, сквозь которую проступал леденящий дискомфорт.
Близняшки продолжали напрашиваться к нам. Пытаюсь мягко отказать, но матушка – добрая душа, распахнула перед ними двери. Странные гости совсем не притронулись к еде, лишь цедили напитки, изредка бросая короткие фразы о своей семье. Восьмеро домочадцев в одном доме… Я с трудом мог представить этот хаос. У нас ведь всегда царила тихая троица. Дети уселись на пол, и начались бесконечные партии в «Уно». А потом мать, словно подталкиваемая злым роком, упомянула о моих стихах: неумелых, угловатых попытках зарифмовать душу… Мне было неловко, но отступать некуда. На удивление, детям очень понравилось – они светились неподдельным восторгом.
Тем временем сгущались сумерки. Когда малыши собрались уходить, мама настояла, чтобы я проводил их. Мне было не в тягость – всё равно собирался дойти до лавки. Вернулся уже глубоко за полночь. Домашние спали. Тишина внутри была такой плотной, что казалась ощутимой. Разложив покупки, я провалился в сон.
Близнецы снова тянут меня за руки, заклиная идти за ними, познакомиться со старшими. Кроме нас троих, в их доме больше никого. Настало время уходить, но их мёртвая хватка не отпускала, а шёпот лип к моей коже, как невидимая паутина: «Либо ты идешь с нами… либо мы заберем младшего». Тогда-то я и увидел их глаза по-настоящему. Вместо белков — мутные склеры цвета гнилой вишни, пронизанные сеткой черных, пульсирующих капилляров. Зрачки – бесформенные кляксы, расплывшиеся, словно чернила в воде. Левая глазница Лили оказалась лишена роговицы; у брата же в правом теснились сразу два зрачка – будто один он украл у сестры. Их руки держат так крепко, словно страх обрел костлявые пальцы. По спине стекал холод и вместе с ним приходило осознание происходящего. А ведь я так много еще не успел…
Дёргаюсь – и просыпаюсь. Но просыпаюсь ли? Тело превратилось в неподвижный камень. Из вязкой тьмы, сгустившейся под потолком, медленно выплыло лицо Бельфа. Он навис надо мной, начав медленно вытягивать жизнь. И тогда – я вспомнил всё. Сделка заключена. Каждое произнесенное слово имеет цену. Мысленно пролистываю воспоминания последних трёх месяцев – и с болью принимаю тот факт, что они же были и последними… Пора засыпать…

Ночь I
Посмертие

Мой взгляд упирается в потолок, будто намертво приклеенный к нему. Кажется, если я попытаюсь отвести глаза, то сотру роговицу о шероховатую побелку. Сон бежит прочь, оставляя после себя гулкую пустоту. Где я? Тело превратилось в чуждую, едва отзывчивую, оболочку, но мне все же удаётся опустить ноги на пол, где ступни тотчас обволок мертвенный холод досок. Сознание колышется, словно масляное пятно на воде, тщетно пытаясь зацепиться за острые края реальности. Несколько долгих минут беспорядочно оглядываю помещение, пока зрение не торопясь возвращает очертания предметов. На мне – собственная одежда. Они забрали её прямо из моего дома. Значит… принесли сюда, в комнату, напоминающую тесный ящик.
Помещение душит. Кровать зажата в тисках трех стен у самого окна, которое наглухо затянуто шторами. Массивный гардероб высится над душой, точно надгробный камень, а поодаль стоит винтажное зеркало, чей холодный блеск кажется неуместным в этой духоте. Правее виднеется неприметная тумбочка, ещё правее – дверь. Меньше этого пространства может быть разве что чулан под лестницей. Стены, выполненные из темного древесного массива словно пропитаны чужими историями: они не настолько черны, чтобы скрыть очертания углов, но и недостаточно светлы, чтобы дарить покой.
Снаружи шелестят шаги. Они замирают у самого порога, а затем дверная ручка оживает со скрежетом, похожим на стон. Тот, кто стоит там, медлит, смакуя мгновение. Дверь распахивается, впуская в комнату вихрь неестественной живости. Входит девочка. Волосы цвета спелого ячменя мягко ложатся на ее плечи, две пряди задорно торчат в стороны, перехваченные кроваво-красными бантами. В своем бордовом болеро, белоснежном платье с каскадом воланов и черными туфельками она кажется фарфоровой балериной, сбежавшей из старой музыкальной шкатулки. Лили. Теперь ей нет нужды притворяться. Здесь, на своей территории, она – хищник, сбросивший маску. Палач, что вместе с Бельфом — оборвала нить моей жизни, превратив ее в декорацию для своей чудовищной игры, в которую меня вынудили играть. В груди фантомной болью отзывается имя Ноа… но Ноа остался там, в мире живых. А я здесь. В лакированной тюрьме, где меня насквозь пропитывало оцепенение.
— Уже проснулся, братик? — ее уголки губ едва приподнялись.
Пытаюсь ответить, но горло сковало спазмом. Я – рыба, выброшенная на берег: ни звука, ни глотка воздуха. Беспомощность накрывает волной. Челюсть безвольно опускается, а веки дрожат, словно глазные яблоки пытаются вырваться из орбит.
— Что такое? Не можешь вымолвить ни слова? – склоняет голову набок. — Не беспокойся, милый, это нормально. Нужно лишь немного практики, чтобы снова приручить звуки. Говорят, новенькие быстро осознают, что их легкие теперь — лишний груз. Ты не станешь исключением.
— Не… дышу…, — выталкиваю я вместе с остатками несуществующего тепла.
— Именно так! — ее лицо озаряется восторженным блеском. — Помню, как учила другого братика. Давно-о это было… Он так искренне пытался заплакать... Но ты ведь не расстроишь сестренку, верно? Я ведь и отсюда вижу твое прелестное личико. Давай-ка я тебе помогу.
Паника парализует меня, но Лили уже рядом. Ее мягкие, прохладные ладони – обхватывают мои щеки, слегка потряхивая.
— Во-от та-ак. Видишь, совсем несложно. И немного напряги животик. Попробуй теперь сам.
Это было обучение? Или насмешка? Ее прикосновение странным образом притупляет острые иглы тревоги, оставляя лишь смирение. Не дышу. Как же так… Но нужно попытаться… говорить.
— К… Где я?
— Ты дома, братик.
Она не дает мне времени на осознание ужаса этих слов.
— Я так рада, что мы поладили! А теперь будь лапочкой: помой ручки в ванной – она через коридор, а потом спускайся в трапезную. Семья заждалась, всем прям не терпится познакомиться с тобой! От ванной налево, потом вниз по лестнице – не заблудишься. И для справки: мы сейчас в западном крыле. В самом же сердце дома находится столовая. Двинешься от нее на юг – упрешься в пустой холл, а на севере встретишь уютненький сад! На этом представление окончено – оставляю братика наедине в его новенькой комнатке! … И глубоко надеюсь, что здешний холод еще не успел стать для тебя невыносимым.
Она исчезла мгновенно, словно растворилась в сгущающихся сумерках.
— Н… Но…
***
Ощущение такое, будто я все еще плыву в вязком киселе наркоза. Кончики пальцев совсем не отзываются на попытки пошевелить ими. Я не отрывал взгляда от приоткрытой двери, не в силах поверить в произошедшее. Кто я? Что со мной? Разве эти вопросы я собирался задать? И так ведь ясно кто… Нащупываю на шее два аккуратных, крохотных шрама. Дрожь прошивает позвоночник. В тусклом свете кожа кажется восковой, с отчетливым желтовато-зеленым отливом. Нет ни пульса, ни биения сердца — лишь тишина, расползающаяся, как ледяная плесень по всем внутренностям.
Тяну время. Цепляюсь за каждую секунду, зная, что перед смертью не надышишься… Ха… перед смертью, да? Вовремя спохватился. Но от того, что я буду сидеть здесь, ничего не изменится, верно? Прости, Ноа. Прости, мама. Надеюсь, в вашей памяти сохранятся воспоминания о самой лучшей части меня. Ведь, теперь она может раствориться в безвестности…
***
Собрав остатки воли, я встаю и направляюсь к выходу, но замираю перед большим зеркалом. Рука машинально касается подбородка. В отражении – незнакомец. Разве я был таким? Лицо вроде и мое, но суть его изменилась. Если не смотреть на синеватые тени под глазами и фиолетовый контур губ – этот отчетливый цианоз, то в остальном… всё не так уж и плохо. Но глаза… Они мутные, подернутые дымкой, с вертикальными кошачьими зрачками. Взгляд мертвеца. Ногти налились пронзительной синевой, притворяясь, будто руки вынули из ледяной проруби. Приподнимаю губу: клыки прежние, человеческие – небольшая деталь от прошлого меня. Впрочем, как и вьющиеся русые волосы, делавшие меня похожим на близняшек. На мгновение я даже поверил в наше кровное родство. Таков он – новый образ, натянутый поверх старого. «Костюм», надежно обволакивал всё тело, напоминая клетку. Где-то в глубине кричал прежний я, но этот голос невозможно было расслышать сквозь надежные стены новообретенной личины. Но хватит на сегодня об этом – внизу заждалась семья.
До ванной рукой подать, но почему-то зеркалом она была обделена – странно. А коридоры… они казались бесконечными, вырезанными из чужого кошмара. Половицы стонут под ногами, жалуясь на мой вес. Приглушенный свет бьет по вискам, а мертвая тишина оказывается вполне осязаемой. Я прислоняюсь ухом к стене: там, внутри массива, слышится едва уловимое копошение, бесформенное и жуткое.
В дальнем конце коридора мелькает тень – всего одно мгновение – и снова пусто. Сглатываю несуществующий ком в горле и иду подальше отсюда, к окну, которое светится призрачным сиянием где-то впереди.
***
Луна медленно прощупывала каждый дюйм пространства, словно пытаясь выведать, какие тайны скрывает этот дом. За стеклом, в душных объятиях ночи, надрывно стрекотали цикады – их сухой, колючий звон вгрызался в тишину, заглушая шепот ветра, устремляющегося куда-то в ночь.
Заблудился... Но в этом странном месте даже ошибки казались частью чьего-то замысла: коридор, петляя, вывел меня на галерею второго этажа. Передо мной раскинулся просторный зал, залитый призрачным серебром. Огромные окна, с распахнутыми шторами, обнажали черноту неба, превращая стену в гигантскую витрину. Две изогнутые лестницы, точно костяные объятия, сходились внизу у круглого эркера. Там, в вечном карауле, застыло чучело гризли – могучий страж, встречающий каждого, кто дерзнет приблизиться к дверям сада.
Я стоял наверху у окон, возле одного из балконов. Снизу у лестниц высились колонны-близнецы, подобно безмолвным Атлантам, подпирающие потолок, с которого свисала массивная люстра похожая на застывший водоворот света. Внутри помещения красовались несколько внутренних окон – вероятно, ведущих в спальни наверху. Между ними висели картины с золочеными рамами, а дальше в глубине поблёскивали ещё две массивные лестницы. Стены же, облицованные дорогим деревом, дышали тяжелым лоском.
Спускаюсь. Я взволнован. Ноги дрожат, а эхо моих шагов кажется слишком громким, почти непристойным в этой тишине. Пальцы крепко сжимают перила – последнюю опору в мире, который перестал быть моим. Нижняя ступенька – и вот я уже направляюсь к обеденному столу в центре, способным принять десятерых, но сейчас за ним сидело семеро. Два стула пустовали, а третий был отодвинут, ненавязчиво предлагая меня присесть. Прямо напротив него находилась Лили, еле сдерживающаяся, чтобы не начать разговор. Терпение это оказалось недолгим.
— Заплутал маленько? — произнесла она с заметной змеиной усмешкой. — Не беда. Иди скорее к нам, а то на тебе лица нет. Садись, пока ноги держат… Мы то уже почти откушали.
Присаживаюсь. Лили продолжает буравить меня взглядом с долей хищного любопытства.
— Ну, как тебе наша обитель, братец?
— Ба… Басараб… оценил бы… по достоин-ству, — неумело, с трудом выдавил из себя.
— О, неужели? — она картинно вскинула брови. — Наш дом скромнее замков, но сравнение мне льстит… Его портрет висит прямо у меня над камином, между прочим. Печально, что не голова. — произнесла девчушка с неожиданной досадой. — Это ж надо, жалкого человечишку сравнить с нами… Хотя что ещё ждать от людей?
— Значит, вы не… родствен-ники?
— А ты надеялся? Пф… Картину подарил дедушка. А подарки нужно чтить, какими бы они ни были.
На минуту беседу прервала двустворчатая дверь, со скрежетом распахнувшаяся вдалеке.
***
— Как раз вовремя! — выкрикнул Бельф, едва переступив порог. — На самом интересном поспел!
Перекошенная ухмылка, зачесанные назад короткие волосы, прячущиеся под восьмиклинкой, лазурный безрукавный свитер и ладонь, методично почесывающая живот под неряшливо заправленной светлой рубашкой. Завершали образ: чёрные штаны с туфлями – так он и явился. Лили дождалась, пока брат плюхнется рядом, чтобы продолжить.
— Нас двоих ты уже знаешь, — она повела рукой по часовой, указывая на застывшие фигуры родни. — Руфус – наш отец, средний брат Вельз, старшая сестра Асма, матушка Астер… и дядя с тетей: Акеди и Мам;. Теперь мы твоя семья. Запоминай, братик, мы – это всё, что у тебя есть.
— П-приятно… познако-миться, — мой голос надломился. — А меня зо-вут…
Лили драматично поперхнулась.
— Да никак тебя не зовут. Рано ещё, — обрезала она мою едва начавшуюся речь.
— В смы-сле ни…
Бельф ударил кулаком по столу. Тяжелый гул, словно от погребального колокола, заставил посуду вздрогнуть. Все притихли. Он перехватил слово.
— Не стоит тебе лепетать о прошлом, братец. Считай, не было его. Как и имени. Надеюсь, повторять не придется?
Я не знал, что сказать. Просто молчал.
— Вот и славно. Поживи пока так. Подрастешь – и имя найдется, — подвёл он.
Девчонка снова ухватилась за своё:
— Изволь наконец присоединиться к ужину, а то еда пропадет, почем зря.
Верно подмечено, чувствую себя слабо. Передо мной лежал стейк, сочащийся темным соком, и бокал с густой багровой жидкостью. На минуту закрыл глаза. Теперь я один из них, и как бы сейчас себя не чувствовал, не стоило выдавать настоящие эмоции. Выбор был сделан давно – ещё до трапезной, до пробуждения в спальне. Ещё в тот день, когда они переступили порог моего дома. Это просто цепочка причин и последствий. Имеет ли смысл сейчас сопротивляться? Внутри борются две силы, но сильнейшая ведёт меня. Беру в руки нож и вилку. Приступаю нарезать… кровавый стейк.
***
Лили выждала паузу, не сводя глаз и продолжила.
— Разве тебе не интересно, из чего он? — слова прозвучали, когда первая вилка замерла у моих губ.
Я не хотел знать. Глотнул. Слюна мгновенно заполнила рот, инстинкты хищника среагировали быстрее, чем разум успел осознать ужас происходящего. Ломтик быстро исчез внутри.
— Молодчинка! — просияла Лили. — Теперь ещё один за меня, и ещё семь за остальных!
Донимать меня – её новое занятие? Безвкусно. На миг остановившись, решаю спросить почему.
— Со временем ощущения вернутся. Потерпи пару-тройку дней..., — задумчиво почесала нос. — И старайся резать помельче. Пока клыки не прорезались и челюсть не окрепла – жевать будет тяжко.
И правда тяжело жуется. Стоп, что?
— Клы-ки? У меня всё на… месте.
— Нээ…, — прошамкал Бельф с набитым ртом. — Эт пока такх… Падажжи пар дней, они и выпдут.
Отрезаю еще кусочек. В голове пульсировала мысль: я точно тронулся. Сижу, как ни в чем не, бывало, за столом с монстрами и обсуждаю типичные для них будни.
— Слышь, — Бельф уставился на меня. — Тэбе как, намана есть задм наперет?
— О чем… речь?
— Я канеш не знаю наврняка, но ты не всегда был лефшшой, а?
Посмотрел на свои руки. Вилка в левой, нож в правой… Раньше всё было иначе. Я даже не заметил, как тело перестроилось, вывернулось наизнанку.
— Значт, угадал, — проглотил он остаток. — Теперь тут на одного уникального больше. Как же я польщён тем, насколько сильно мы повязаны, — брат тронул кулаком правую грудь. — Аж сердце прыгает! Но ты не обольщайся. Поскольку семья тебя приняла, — веди себя прилично. Любой торчащий гвоздь забивают по самую шляпку. Был тут у нас один такой казус… — Бельф мельком глянул на безмолвного Вельза. — Да весь вышел. В общем, можешь обращаться к нам с сестрой, мы для тебя, как открытая книга. Хоть я и не люблю играть в няньки, но твоя мордашка мне по душе, так что окажу услугу, коль придется. Не бросать же на произвол своего опарыша.
— То есть ты мне… и брат, и отец? — уже получше выговариваю.
— Ха! Технически — да. Но у нас всё просто: старшинство по силе крови, то есть — по возрасту.
Он перевел взгляд на полутень в дальнем углу стола.
— На худой конец, — растянул губы в подобии улыбки. — обратись к Акеди, местному заморышу. Этот запоёт хоть с кем, что в его положении со-овсем не удивительно. Или можешь… Хотя не, беседа с Асмой – пустая затея. «Пташка» опять начнет проявлять свою бунтарскую сущность. Не то, чтобы это было плохо, но уж очень она любит забивать голову всяким мусором новооперившимся. Всюду сует свой клюв, куда не просят, и — что совсем уж прискорбно – порой позволяет себе слабость, именуемую жалостью. В нашем роду презираются подобные девиации, но увы — в семье не без урода.
Внезапно раздался звон упавших на тарелку столовых приборов, ненадолго прервавших разоткровенничавшегося Бельфа.
— Я не голодна.
Бросив короткую фразу, Асма поднялась и вышла, не глядя на присутствующих, дядя молча последовал ее примеру. И тогда мать семейства, доселе хранившая безмолвие, подала голос:
— Дорогая, брат лишь констатирует факты. Даже сейчас, сбегая из-за стола, ты проявляешь малодушие. Пора бы уже выказать достоинство, подобающее твоему имени!
Сестра ушла, так и не обернувшись. Мать же не удостоила Акеди даже взглядом, будто на его стуле зияла пустота. Иногда безразличие куда страшнее ненависти. Интересно, замечал ли его здесь хоть кто-то? Бельф, сделал вид, что не заметил демарша и прокашлялся, возвращая себе власть над моментом.
— Кхм, кхм… Надеюсь, ты уловил суть, братец – многого от тебя не требуется. Держись паинькой – и все будет тип-топ. Capiche?
— А у меня… есть выбор?
Малой ехидно улыбнулся.
— Быстро смекаешь, — Бельф поднялся, поправляя кепку. — Ну, я к себе. Устал от этой болтовни. Покеда!
Он ушёл. Вот тебе и близнецы: лица будто фарфоровые маски, аристократические черты, хищный прищур. Такие похожие – и такие разные. Никто не посмел перечить им. Каждый держал язык за зубами. Остальные члены семьи сидели неподвижно, как восковые фигуры в музее ужасов.
Передо мной еще остался бокал. Следовало начать именно с него, а не бросаться на более сложное, но уже не суть важно. Пытаюсь искать запах в молчаливом хрустале – напрасное занятие. В глубине багряной жидкости плавают два кубика льда. Пора попробовать.
— Миленько! — Лили возникла прямо у моего плеча, словно выползла из тени.
Я вздрогнул, несколько капель напитка плеснули на пол. Кровь неестественно быстро потекла по доскам и юркнула в щель странного закрытого металлического люка.
— Куда смотришь? Я здесь! — щелкнула пальцами прямо перед моим носом.
— Этот люк…, что там?
— Обычная, канализация, не бери в голову. Лучше пей давай. Кровь в твоих жилах густеет без «топлива» и быстро станет как деготь, коли не будешь питаться. Потому сейчас твое лицо так и сияет! Потому – никогда не забывай про еду. Но не отвлекаю более. У тебя впереди много дел. — она наклонилась к моему уху. — Следуй совету братца или осмотрись в доме. Здесь мно-ого всего занятного. Только в подвал ни-ни — я сама отведу туда позже. И даже не пытайся сбежать. Мы не выпускаем детишек из яслей — мало ли где споткнутся, да шейку свернут. — Лили снова растворилась в воздухе черным росчерком дыма.
Залпом осушаю бокал, чувствую, как по жилам разливается чуждое тепло. Подымаюсь из-за почти опустевшего стола – здесь мне более нечего делать.
***
Решил выйти в сад «подышать» ночным воздухом в надежде отогнать напряжение. Здание обступало этот клочок земли с трех сторон, но давящей тесноты не возникало, пространство дышало собственным пустынным спокойствием. В центре застыла округлая беседка, чьи ажурные тени казались вырезанными из холодного лунного сияния. А далее… далее, на самом краю обрыва, возвышалось мёртвое дерево – иссушенный страж, застывший на границе миров. Белёсые и лазурные ликорисы хаотично рассыпались по земле, но все они, повинуясь немому приказу, тянули свои хрупкие лепестки к высохшему стволу. Направляюсь к нему и замечаю, как корни древа опасно зависли над бездной. Высоко. Далеко внизу волны с яростью дробились о скалы, вспарывая темноту взбешённой пеной. Океан был беспокоен; он рокотал, словно знал правду, о которой живым знать не положено. Впрочем, таких здесь и не было. Лунная дорожка дрожала на воде натянутой струной, и мне показалось, что эта бездна еще не раз позовет меня к себе.
— Яблоня, — произнес голос за спиной, тихий, как шелест опавшей листвы.
Я не успел обернуться – незнакомец сам шагнул в круг лунного света. Видимо, бесшумность здесь была желаемой нормой. Это был дядя Акеди. На нем были: серая юката с едва различимым узором, запаханная слева направо, перехваченная широким темным поясом, а также обычные сандалии. Его руки венчали темные когти, а лицо, не сильно старое, но и не молодое, хранило печать глубокого шрама, тянувшегося от уха к губам. Правая мочка была рваной, а в черных волосах, собранных в небольшой хвост, густо проступала седина. Что ни говори – поздновато его обратили.
— Это яблоня, — вторил он, не сводя глаз с мертвого древа. — И, как видите, жизнь давно покинула её.
— Проводите аналогию?
Его губы тронула тонкая, печальная улыбка.
— Хм… значит, вы не так просты, как пытаетесь казаться. Тогда позвольте сразу поинтересоваться — как вы смогли?
Я промолчал, и он продолжил:
— Когда мне впервые довелось вкусить человеческую плоть, я колебался, но вы… вы другое дело.
— Полагаю, каждый, кто колеблется…, рано или поздно — проигрывает. Я предпочел иной путь.
— Истинно так. Но этот выбор – он не обязан быть окончательным. Неужели вы так легко отбросите свою человечность?
— Мы уже прокляты, — отрезал я. — Какой смысл играть в лицемера? Не лучше ли поскорее… примерить новую кожу, чем цепляться за… наивных призраков прошлого?
Тут Акеди резко бросил взгляд на балкон второго этажа. Так он простоял несколько секунд. Мне тогда показалось, что вдалеке прозвучал едва уловимый звук закрывающихся дверей. Потом он развернулся обратно и положил ладонь на моё плечо. Его когти слегка коснулись ткани.
— Вы правы. Ничто не изменит монстров снаружи, но то, кто останется внутри, зависит лишь от нас. Не стану давить, но… попробуйте искусство. Оно может стать мостом, удерживающим тень того человека, которым вы когда-то были. Даже Асма не оставила свои кисти.
— Хорошо…, — слова соскользнули с губ прежде, чем я их осознал. — А что вы такого сделали близнецам? Почему они так недоброжелательны к вам? — отчасти бестактный вопрос, но его невозможно было не задать.
Дядя вздохнул, его взгляд затуманился.
— Не стоит засорять этим голову.
— И все же. — настаивал я на своем.
Он медленно почесал лоб, протяжно выдохнул и продолжил речь.
— Эти дети злятся не на нас. Они в ярости от того, что они — другие. Им претит сама мысль, что у нас была жизнь до этого. Близняшки родились в проклятом мире и не знают иного солнца, кроме луны. Единственное, что они умеют в совершенстве — это причинять боль. Не ждите от них любви. Увы, их никто не в силах изменить...
— Не очень похоже на счастливую семью, верно?
— Верно. Но мы с Асмой птицы высокого полета, — он убрал руку. — Не бойтесь за нас. Близнецы лишь сотрясают воздух, они не посмеют перейти черту. В доме Руфус — господин, он не любит вмешиваться, но знает, где предел, да и сам я за себя постоять смогу. А обидные слова… они не ранят того, чья душа чиста. Надеюсь, вы тоже не окажетесь исключением…
— Зачем тогда надо было покидать стол?
— А зачем сидеть за ним, когда тарелка пуста и нет подходящего собеседника?
— И то верно.
— А теперь, не изволите ли оставить меня?
Кивнув головой, неспешно направляюсь к дому, затем останавливаюсь у самой кромки сада и решаю обернуться:
— Дядя… В прошлом… я писал стихи.
Акеди замер. Его взгляд стал мягче, теплее.
— Не только вы, — едва слышно ответил он, возвращаясь к созерцанию горизонта.
Легкий ветер продолжил ласкать хрупкие цветы с травинками, словно заботливая мать лелеет дитя, пока в саду задумчиво стоял одинокий самурай, сторожащий улыбающуюся Луну.
***
Внутри поместье встретило меня неприветливой пустотой. Я миновал колонны и стойки с доспехами рядом, чьи пустые глазницы провожали меня подозрительным блеском. Трапезная опустела, но ощущение, что у этого дома есть своя воля, не исчезало. Казалось, стены наблюдают за мной, впитывая каждый шаг. Окружение выглядело так, словно кроме семьи здесь не существовало никого: ни захудалого слуги, ни даже тени дворецкого. Лишь мои чувства уверяли в этом, как всегда ненадежные и способные подвести. Снова медленно провел глазами по залу. В дальних углах ютились небольшие круглые столики с вазами, рядом – уютные скамьи с мягкими сиденьями; возле которых лениво отсчитывали время напольные часы с маятником. Но не они притягивали внимание. Сейчас я заметил то, что упустил ранее: прямо над дальней дверью висело колоссальное полотно – зимний сад с той самой яблоней. От картины веяло таким осязаемым холодом, что казалось, будто иней проступает сквозь краски прямиком в реальность.
Направляюсь туда, откуда должен был спуститься по совету Лили, если бы не заблудился. Ковровая дорожка тянулась вверх, словно язык голодного зверя, и я шел прямо в его пасть – дверной проем, пока путь не преградили Вельз и Мам;. Они встали как вкопанные, словно два стража у ворот. Оба были в темных перчатках, скрывающих когти. Видимо, когтей не было у меня, да и близнецов, но зато лишь двойня обладала слегка заостренными ушами, сильнее отдалявших их образ от человеческого. На вид брат — несколько младше, при условии, что подобное замечание вообще уместно среди нас. Он уставился всепожирающими глазами, обрамленными болезненной бледностью. Его волосы отличались от моих – только рыжим оттенком, а в довесок шли редкие веснушки на щеках и переносице. Нижнюю половину лица скрывала черная маска, а на плече темнела татуировка: два коралловых уробороса, вцепившихся друг другу в хвосты – символ бесконечного, зловещего цикла, живущий собственной жизнью. Смоляного цвета безрукавка с капюшоном, серые бриджи и простые кроссовки завершали образ.
Тетя же держалась с вызывающим достоинством, балансируя на грани вульгарности. Кожа цвета сандала, гладко выбритая голова, возвышающаяся над нами с Вельзом почти на половину, длинные золотые серьги и массивное ожерелье, сияющие на фоне сапфировой рубашки с глубоким декольте. Почти черная обтягивающая юбка с высоким разрезом и торчащей из нее ногой, а также темные туфли на каблуках были дополнительной изюминкой ее образа. Разношерстная семейка – как ни крути. Ее взгляд, не менее голодный и пронзительный, оценивающе скользнул по мне, и она едва заметно кивнула брату, мол – «ну что скажешь»? Вельз слегка прищурился; за маской угадывалась улыбка. Он протянул ко мне руку – тем самым зазывая вглубь восточного крыла, где, по всей видимости, располагались спальни взрослых, но тишину разорвал нарастающий шум из холла.
Мы вышли на балкон, нависающий над ним. Успеваю заметить закругленные лестницы по обе стороны, очередные напольные часы и кучу зашторенных окон, выстроившихся у главной двери, словно легионеры вокруг центуриона. Где-то подо мной журчал фонтан, но этот звук тонул в приближающемся грохоте — снизу доносились крики и звук бьющегося фарфора. Постепенно в этом хаосе начали различаться слова…
— Ну сколько можно лезть под ноги, выродок?! — голос Бельфа вибрировал от ярости.
— П-п-прос… — заикался кто-то внизу.
Парень, предположительно лет семнадцати, в ливрее слуги и с темными волосами до плеч, ползком пятился к дверям спиной, сметая все на своем пути. Вельз нахмурился, но вмешиваться не стал. Мам; взяла его под руку и, кажется, это самую малость успокоило брата. Мне же оставалось лишь наблюдать. Бельф впечатал бедолагу в дверной косяк, схватив за шиворот и начал причитать.
— В прошлый раз ты едва не утопил мою сестру! Теперь еще и мельтешишь под ногами! Заруби себе на носу: ни один слуга не должен попадаться на глаза хозяевам! Понял?!
— Я… п-п…
— Завали варежку! П-п… Ф-ф…
— Довольно! — голос Руфуса, низкий и властный, оборвал расправу. Бельф нехотя разжал пальцы инцидент угас, но не без яда напоследок.
— Запомни паскуда, тварь! Еще раз ошибешься — мигом окажешься за нашим столом. И уж поверь — не в качестве гостя. — он отпустил бедолагу.
— С-с-пас…
— Иди, пока дают, шваль…
Парень испарился в тенях мгновенно, будто испуганная крыса, сверкнувшая хвостом.
— Ну даешь, братик, — из ниоткуда возникла Лили. — Показал, кто здесь хозяин!
— Дедушка Зереф гордился бы мной, — осклабился Бельф.
Они стояли там довольные собой, пока на сцену не вышел еще один игрок.
— Какие чудесные детки… — раздался вкрадчивый голос Астер, там же внизу. — Но вам пора в библиотеку, мои сладкие. Идите к мамочке, я провожу вас к книгам…
Так близнецы исчезли, а в холле снова воцарился покой. Мой взгляд был вновь переведен на второй этаж. Вельз, наблюдавший за сценой, с облегчением закрыл глаза и снова протянул мне руку. Его жест был безмолвным призывом следовать за ним. Но прежде, чем я успел ответить, вмешалась Асма…
***
Сестра вцепилась в мою ладонь с неожиданной, почти лихорадочной силой. Она увлекла меня прочь, и мы неслись по коридорам так стремительно, что стены превратились в смазанные древесные полосы, а ее длинный рубиновый шарф, почти до пола, вилял, словно хвост собаки.
Мы ворвались в спальню, соседствующую с моей. Асма разжала пальцы, и я по инерции сделал еще шаг, прежде чем остановиться. Она резко обернулась, и в глазах у нее вспыхнул холодный гнев.
— Что ты творишь?! — голос сестры сорвался на свистящий шепот.
— Пытаюсь стать частью декораций, — огрызнулся я, потирая запястье. — Вливаюсь в коллектив.
— Ты хоть на миг задумался, куда и зачем они тебя звали?
— Полагаю, — хотели устроить мне незабываемую первую ночь, в лучших традициях этого склепа.
— Вот как…, — она выдохнула это так тихо, словно из нее выпустили воздух. — А я надеялась, что в тебе осталось хоть капля сопротивления. Что ты не станешь относится к этому кошмару, будто происходящее здесь – норма. Еще и эти любители инцеста… — брезгливо дернула плечом. — Благо, проклятые бесплодны, хоть в этом природа над нами сжалилась.
Она замолчала, и в комнате воцарилась тяжелая пауза.
— Сегодня я уберегла тебя. Посмотрим, надолго ли хватит твоей удачливости. Впрочем, после трапезной с тобой и так всё стало ясно.
— Не слишком ли быстро вынесла мне приговор? — подошел к ней на шаг ближе. — Вдруг на деле я лучше, чем кажусь?
— Охотно верю, — в ее голосе прорезался горький скепсис.
— Значит, для тебя я настолько… негодяй?
— А разве нет? Тогда объясни мне — почему?
— Я уже говорил Акеди: нет смысла сражаться с ветряными мельницами, когда ты… сам — часть ветра.
— Но некоторые продолжают бороться…
— Заметно. Близнецы просто в восторге от твоей «борьбы».
Она окинула меня взглядом, в котором не было ярости – только бесконечное, вымораживающее презрение. Так смотрят на предателя или на покойника, который еще не понял, что умер.
— Думаешь, они тебе друзья?
— Ну… у мелких весьма скверный характер, не стану лукавить. По крайней мере, мы плывем в одной лодке. По одну сторону черты.
— Поживи здесь еще немного, — она отвернулась, — и от твоего «мы» не останется даже пепла. Если вообще останется тот, кто сможет это осознать.
Асма отошла к балконной двери. Комната тонула в густом полумраке, изрезанном косыми лезвиями лунного света. Занавески бились на ветру, точно бесплотные призраки, пытающиеся сорваться с крючков. Посреди этого хаоса стоял мольберт. Холст на нем был изорван когтями, а разлитые краски темными лужами запеклись на полу – немой крик о чьем-то дне, закончившемся катастрофой. Здесь не было зеркал, но зато стояла огромная двуспальная кровать – намек на иную степень одиночества.
Я подошел к Асме, вглядываясь в профиль. Мы казались ровесниками, но в ней чувствовалось едва заметное старшинство – или усталость. Лицо бледнее остальных; казалось, она намеренно недоедала, истощая себя. Ветер играл ее каштановыми кудрями, прихваченными гофре, а крошечная родинка под левой губой ловила бледный отблеск, точно застывшая слеза. В белом платье-водолазке, сером кардигане и парусиновых туфлях, она казалась слишком хрупкой для этого дома, неуместной здесь творческой натурой. Ссориться с ней сейчас казалось особенно неправильным.
— Прости, — тихо произнес я, и это слово показалось мне чужеродным в окружающей тишине. — Я не хотел ссоры. Тем более в первый день. На меня… навалилось слишком много. Это просто оправдания, понимаю…
— Видел Вельза? — ее вопрос прозвучал резко и с долей волнения.
— Что…?
— Когда-то он был ярким, словно пылающее солнце, наполненное жизненной энергией… А теперь? Он принял свою тьму без боя. Сложил оружие. Посмотри, во что превратилось то, что от него осталось. Хочешь стать таким же? Бледной оболочкой, тенью прежнего себя?
— Я не знаю, Асма. Просто не хочу создавать проблем или… чтобы их создавали мне. Прошлого не вернуть, как ни старайся.
— Сегодня у тебя вышло пройтись по краю пропасти, но что ты будешь делать завтра?
Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза: вместо клякс зрачки напоминали странные, распускающиеся цветы. Такие были только у нее.
— С каждой ночью безумие здесь густеет, как кровь в бокале. То, что ты видел сегодня — лишь рябь на поверхности. Даже не вершина айсберга…
Она запнулась, и фраза рассыпалась, не успев обрести форму.
— Сколько бы веков ни прошло, это место не станет святым. Мы в яме, которая перемалывает кости вместе с душами. Никто здесь не выйдет на свет целым. Мы обречены тонуть в бездонных пучинах отчаяния, и единственный вопрос лишь в том, кто из нас захлебнется последним…
***
Теперь мы стояли плечом к плечу. сестра всматривалась в черную стену леса, а где-то на севере море дышало тяжко и ровно, словно пытаясь заглушить ее горькую исповедь.
— Получается, та картина в комнате… — я нарушил тишину, стараясь говорить ровно. — Она выглядит так, будто ее терзал дикий зверь. Это такой жест современного искусства?
— Много ли ты смыслишь в искусстве? — не оборачиваясь, спросила она.
— По крайней мере, очевидное подмечаю.
— Неудачная работа, не более. И я… несколько потеряла контроль...
— Понимаю.
Смена темы вытянула ее из оцепенения. Она чуть расслабила плечи.
— Значит, все полотна в поместье — твои?
— Увы. Но ни одна из моих картин не была завершена.
Я невольно задался вопросом: сколько еще холстов пали жертвой ее «потери контроля»?
— Муза покинула? — поспешил спросить, пока мог.
— Считай, что так. Не люблю говорить об этом.
Асма слегка приподняла голову, подставляя лицо бледным лучам.
— Знаешь, иногда я думаю о всяких глупостях.
— Например?
— Луна так далеко… Даже оттуда, отраженный свет умудряется заливать землю холодным серебром. Но всё, что творится в этих стенах, будто не имеет к ней отношения. Кто она – безразличный странник или безмолвный надсмотрщик? Как и этот дом, она неизменна… как и эта нескончаемая ночь.
— Почему же «нескончаемая»?
— Из-за силы данного места… Мы заперты здесь в вечных сумерках. Попытаться покинуть дом можно через парадный вход или шагнув в пропасть – прямиком в забвение. А стоит уйти в лес — и не заметишь, как поместье вновь вырастет перед тобой, точно мираж.
— Значит, у нас тут карманная версия бермудского треугольника? — я попытался усмехнуться, но губы остались холодными.
— Почти. Однако не все здесь подвержено неизменности. Нашу природу никакой силой не обманешь. Как только тело начнет клонить в сон – сляжешь там, где стоишь. Поэтому часы здесь повсюду. До шести утра мы обязаны быть в постели.
— Полагаю, ванную лучше посетить заранее… пока на массу не надавил.
Сестра едва заметно усмехнулась, но тут же ее лицо омрачила тревога.
— Ванную? Нас моют слуги, пока мы пребываем в летаргии. И за порядком в комнатах следят они же.
Меня передернуло. Мысль о том, что чьи-то чужие руки касаются моего неподвижного тела, была невыносимой.
— Слуги… купают нас, пока мы спим? Насколько же крепок этот сон?
— Крепче, чем ты можешь вообразить. Хотя при истинной опасности мы пробуждаемся. Так было с Лили – когда она выскользнула из рук Натаниэля в наполненную ванну.
— Натаниэль… тот заикающийся мальчишка из холла? Знаешь его?
— Некоторых знаю. Увы, я не лицезрела тот случай, но уверена — это был он. Всего год назад парень говорил совершенно нормально.
— Значит, это из-за…
— Моих младших брата и сестры.
— Твоих? Они тебе кровная родня?
Асма горько вздохнула. Тема отнюдь не располагала к обсуждению в первое знакомство, но то ли от одиночества, то ли от желания мне довериться — она молчать не смогла. За долгие годы всякое могло накипеть, а потому, секрет так и просился наружу.
— Увы – это правда. Мы прямые потомки Руфуса и Астер. Я – первенец. Близнецы же родились мертвыми. Наш дед пожертвовал всем ради вечности рода, и Владыка исполнил его просьбу даже для них. Мы все прокляты, но участь Лили и Бельфа страшнее. Он забрал их тела… а спустя долгие века вернул. Представь, что чувствовала мать. Столетия безвестности – и вот ей уже не важно, что за существа вернулись к ней. Лишь бы были рядом. А отец – его душа загадочнее этой ночи… Близнецам почти все сходит с рук. Да – я старше по роду, но они получили проклятие напрямую. Так что сложно сказать, чья они семья на самом деле…
Ее лицо дрогнуло, но слеза так и не сорвалась – глаза мертвецов умеют лишь смотреть.
— Хватит о них, — резко оборвала она саму себя. — Давай сменим тему. — настаивала Асма, намеренно лишая шанса узнать о Владыке.
***
Долгий разговор о пустяках сделал ее лицо немного светлее. Словно два раненых зверя, мы молча зализывали друг другу раны в этом таинстве для двоих. Но идиллию прервал звон. Из глубин дома неслось многослойное биение десятков часов. Механизмы слились в гулкую какофонию, напоминая каждому о своём присутствии. А затем наступила тишина. Обманчивая, выжидающая, как хищник перед прыжком.
— Тебе пора. Не забыл? Нужно лечь вовремя.
— Помню. Расскажи только одно, напоследок: почему мне нельзя в подвал?
Она посмотрела на меня потускневшим, почти прозрачным взглядом.
— Там всё и ничто одновременно. Рождение и смерть. Тайна, к которой не стоит рваться в первую же ночь. У тебя впереди целая вечность, Лиам. Иди. Со временем дом сам заговорит. — Асма запнулась. — Можно я буду называть тебя Лиам? Только между нами. Без имени совсем плохо, не находишь?
— Разве что, между нами, — кивнул в ответ. — Благодарю… Постарайся не потерять себя…, брат.
***
Я ушел. Тяжко осознавать, что в любой семье свои трещины, будь ты человек или его тень. Всегда найдутся те, кто обходит неприятности стороной, и те, кто упивается чужой скорбью. Вопрос лишь в том, куда это приводит. Асма посеяла во мне сомнение – крошечное, но живучее. И всё же моё решение оставалось прежним. Одно ясно: многие скелеты придётся находить самому, и не уверен, что всегда это будет даваться легко…
Выйдя в коридор, слева замечаю промелькнувший силуэт Вельза. Согбенный, иссушенный, он скользнул в проем своей комнаты, напоминая полутруп. Что сделала с ним Мам;? Хотелось мысленно произнести: куда уж хуже, чем уже есть? Настолько изможденным он выглядел.
Так прошла моя первая ночь в новом обличье – существа, ведомого жаждой и тайнами. Раздвигаю шторы в своей спальне, в последний раз вглядываясь в оковы вечной ночи и приземляюсь на кровать. Мой взгляд снова упирается в потолок, будто намертво приклеенный к нему. Закрываю лицо ладонью, и тяжелый, летаргический сон уносит меня туда, где мне больше не суждено оказаться – подальше от этой прекрасной тюрьмы, которая навсегда ей и останется.
Тем временем, «айсберг» продолжал таять…

Холодным взглядом Луна
светит на одинокую яблоню,
вместе мы мерзнем в ночи.

© Copyright: Алекс Мортис, 2025
Свидетельство о публикации №225122300149