1
За окном не просто метель, за окном декабрьская мясорубка: снег летит горизонтально, будто кто-то высыпает из мешка тонны сахарной пудры прямо в лицо миру. Ветер воет так, что кажется, будто кто-то огромный и обиженный орёт матом на весь лес.
Внутри маленькой однокомнатной квартиры на последнем этаже старой «хрущёвки» пахнет мандаринами, корицей и чем-то неуловимо одиноким. Яна сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, в огромном свитере, который когда-то был чьим-то, а теперь просто её. Перед ней чашка с какао, в котором плавает одинокий зефир-единорог (да, такой бывает, купила на ярмарке ради смеха). На коленях — блокнот, в котором она только что пыталась писать стихи, но выходило одно сплошное «холодно, одиноко, опять декабрь».
И тут — тук-тук-тук.
Не в дверь. В окно. На пятом этаже.
Сначала она думает: галлюцинация. Потом: белка-алкоголик. Потом всё-таки встаёт, подходит к окну, отдёргивает штору.
На подоконнике, припорошенный снегом, как будто его только что вынули из морозилки, сидит… некто.
Ростом с кота. Тело — будто сплетено из тончайших серебристых нитей, которые всё время движутся, перетекают, будто ртуть. Вместо лица — тёмная пустота, но в этой пустоте горят две маленькие звёздочки-глаза, ярко-фиолетовые. На голове — подобие короны из ледяных игл, но не холодных, они светятся тёплым янтарным светом. Крылья? Нет, не крылья. Плащ из северного сияния, который он сейчас судорожно пытается собрать вокруг себя, но тот всё время расползается, будто живой.
Он стучит снова. Когтистая лапка оставляет на стекле следы инея в форме крошечных звёзд.
Яна открывает форточку. Холод врывается в комнату, как незваный, но давно ожидаемый гость.
— Ты кто? — спрашивает она шёпотом, будто боится спугнуть.
Существо поднимает голову. Голос — будто кто-то трёт стекло стеклом, но нежно, почти ласково:
— Я — Эхо Последней Песни. Меня выдуло из Межзвёздного Хора. Я… заблудился. Можно войти? Ещё немного — и я рассыплюсь на ноты.
Яна молчит секунду. Потом отодвигает форточку шире, хватает существо в охапку (оно холодное, но не обжигает, скорее как лёд, в котором кто-то спрятал тёплое сердце). Оно весит почти ничего, но в руках дрожит, будто птица.
— Проходи, — говорит она. — У меня какао осталось. И зефир-единорог. Он, правда, один, но мы поделим.
Эхо Последней Песни (просто Эхо, сокращает он позже) осторожно ступает на пол. Его шаги оставляют за собой тоненькую дорожку из светящихся нот, которые тут же тают. Он оглядывается: книги повсюду, гирлянда мигает жёлтым, на стене — постер с надписью «Я переживу этот декабрь, даже если он меня убьёт».
— Ты поёшь? — спрашивает Яна, ставя перед ним блюдце с какао.
— Я и есть песня, — отвечает он тихо. — Но я оторвался от хора. Теперь я… просто обрывок мелодии. Если не найду, куда приткнуться до Нового года, растворюсь. Стану просто шумом в чьём-то сне.
Яна смотрит на него. Потом снимает с себя свитер (под ним футболка с котом в шапке Санты), накидывает на Эхо, как на ребёнка. Свитер огромный, существо в нём тонет, только фиолетовые глаза и янтарная корона торчат.
— Оставайся, — говорит она. — У меня как раз не хватает кого-то, кто будет шуметь в моих снах. И кто не боится моих стихов.
Ночь они проводят так: Яна читает вслух свои самые сырые, самые больные стихи декабря, а Эхо подпевает — не словами, а просто звуками, которые ложатся прямо в строки, как будто они всегда там были. Иногда он плачет — не слезами, а маленькими звёздочками, которые падают на пол и гаснут. Яна их собирает в ладонь и прячет в карман: «На счастье».
В три часа ночи она засыпает прямо на полу, прислонившись к батарее. Эхо сворачивается рядом, как кошка из света и холода, кладёт голову ей на колени. Его плащ-сияние тихо мерцает в такт её дыханию.
За окном всё ещё воет метель, но теперь это уже не просто декабрьская злость. Это будто кто-то огромный поёт вторым голосом.
А в квартире пахнет мандаринами, какао и чудом, которое решило, что иногда даже оторванной песне можно найти новый дом. Хотя бы на одну ночь.
Пока что.
продолжение: http://proza.ru/2025/12/27/1070