Вечер первый: http://proza.ru/2026/01/15/1686
Вечер второй: http://proza.ru/2026/01/18/677
-----
Снова собрались селяне вкруг стола, на котором остался лежать рисунок с солнцем и дорогой. Сказитель о Доме и Просторе решил выслушать тех, кого тронул прежний рассказ, ответить на вопросы, а то и поведать новое.
Первым заговорил здоровенный мужик, что торговал лесом.
— По твоим словам выходит, что я живу вернее всех. Был хилым сиротой, подрос и сам выучился, занялся делом, отстроил дом на свои – ни у кого не спросил! Теперь жёнушка славная, трое сыновей и дочь. Пусть не каждому в окрýге я мил... а потому, что у них чаша не так полна, как моя! А уж это – оттого, что не все любят побегать за грошиком, вот без целковых и сидят.
— Где ж ты богатство своё берёшь? – усмехнулся сказочник.
— В лесу, где ещё?! Бери не хочу. Но не думай, что всё так просто. До леса-то добраться надо, свалить, очистить, вывезти да напилить. Продать выгодно – тоже забота.
— Скажи: если знаешь, что цена твоему лесу – 100, приехал на рынок, а все продают такой же по 300, почём своё выставишь?
— Ха, по 300 конечно! Хлеще того, скажу, что мой лес лучше прочего, выставлю 350, а кто нос будет воротить, тому по 320 отдам.
Тут присутствующие рассмеялись.
— А что такого?! – вспылил мужик. – Мне семью кормить надо. У старшего и среднего внуки пошли, и дочка выросла, а без приданого кто ж возьмёт?...
— Ты ведь и дочку просто так не отдашь, – прищурился рассказчик. – Ведь с зятем-то у себя поселишь, нет?
— Конечно! Если дельный будет. Захочет лес со мной валить – всегда пожалуйста.
— Вот так, – пробурчал староста. – Всё у него в дом, ничего из дома.
— Ты не подумай! – я щедро по праздникам подаю. И во храме жертвую, вот, святой отец подтвердит, – кивнул лесопромышленник в сторону. – А кто что попросит – тому пила в руки, будь добр, поработай, оплачу по-честному.
— Жертвы твои не почестями воздадутся, – печально проговорил священник.
— Да сколько ты заплатишь?! – воскликнул староста. – 50 заплатишь, а то и 20. Ты вон и дочкой торговать взялся... приданое, ишь как! Ждёшь 350, а цена-то сотня, может?...
— Уймитесь, хватит покá что! – повысил голос сказочник. Обратился к лесоторговцу:
— Сам ты сказал, что не всем такая жизнь по нраву. Рук не покладая, живёшь достойно, будь спокоен... – тут он улыбнулся и прибавил, – ...до поры. Дом твой крепок. А торгуешь с наценкой, чтоб был ещё крепче. Крепок и забор, верно?
— Верно! – подбоченился лесоторговец.
— Теперь взгляни: забор защищает от вора, но и разделяет с соседями.
А если даришь только во храм, за остальное же просишь возмещение – значит Дом твой высасывает соки из того, что рядом: сколько отдал, столько и взял, а может и больше.
И придёт время, когда внутри ограды – изобилие, а вокруг – иссохшая поляна. Как если бы и подземные потоки шли только вовнутрь, не питая окрестность.
Таким, как ты, впору идти в лес и закладывать новое поселение. Но – в одиночку, одной властью, одной волей. А если подступит пожар, накатит стосильная буря – выстоишь?
— Ну... – замялся мужик. – Может и выстою. А если сломаюсь... – он пристукнул кулаком, – значит был я плох! Значит смерть мне поделом.
— Вот это ещё мудрее! – похвалил рассказчик. – Ветры Простора оценили тебя и нашли негодным. Всецело служил Дому, жизнь вложил в его стены и, лишившись, теряешь всё до крошки. Горько ведь?
— Горько. И свет не мил, если такое случится, – повесил голову лесоруб и вдруг опомнился:
— А потом начинается твоя притча. Заново, с шалаша на пустом месте и я начну.
Сказитель молча кивнул.
* * *
— Больше бы людям отдавал, жил бы подружнее, с участием, глядишь, и выстояли бы против стосильных бед сообща, – сказал на это староста. – Я за то, чтобы богатеи не заносились, жили по-среднему. Человек ведь больше тазика не съест, больше жбана не выпьет. А излишек лучше на общее дело пустят!
— Излишек тебе... А знаешь ли, чем он достаётся?! Поруби-ка в лесу делянку! – распалился лесоторговец.
— Знаю-знаю, про цены твои всé слышали!
Тут сказочник примирительно коснулся обоих:
— И я знаю. Сила играющая даёт больше, чем можно съесть. А ещё и разум простирает крылья дальше своего забора – так из простых людей вырастают большие промышленники. Неужели силе не играть и разуму не простираться?!
— Вот... – продолжал староста, – Лишняя сила не помешает. И деньги тож. Нам бы дорожное полотно укрепить да болотину рядом засыпать. Пока каждый на свой двор молится, так и будем до города в объезд ковылять. Сын, как ни навестит, весь изругается, мол, ухаб на ухабе.
— А сын у тебя в городе чем занят? – спросил рассказчик.
— Главный инженер на заводе. Работа так работа, не то что торговать! С одного завода полгорода кормится.
— А что ж твой сын не поможет выровнять дорогу в родное село?
— Какое там! Разве с завода технику снимешь?...
— Вот так, – улыбнулся сказочник. – Кто строит большое, небрежен к малым или не может расходовать нá сторону. Знаю точно, что твой сын радеет за общее дело, говоря: "Что хорошо моему дому, должно быть у всякого". Но приходит тот, кто вдохновлён ещё бóльшим, говорит: "Во имя общей постройки не следует хорониться по дворам," – и принуждает служить делу в ущерб малому кругу личных забот.
Люди, для которых и строится Мост, не станут спать на его полотне посреди реки. А если Мост постоянно внутри них, как замысел и стремление, те и в домашней постели не улягутся ровно. -
Он взял лист с давнишним рисунком. Показал на Дом слева от солнечного диска, потом на Мост справа. Посмотрев на лесоторговца, продолжил:
— Один поклоняется Дому, другой Мосту, сделав центром мира и притяжением сил и мыслей. То, что будет выстроено общим стараньем, даст пищу, дорогу и дело на многие годы. Но кому? Работнику ли с муравьиной сноровкой, чей дом скуп и годен только для сна, чьи руки обучены немногому – строить и строить?... А тот, у кого был счастливый очаг, но разрушен во имя общей радости – станет уклоняться от работы или вредить ей. Значит в основание великого Моста лягут досада и слёзы.
* * *
— Точно, ведь причина этих слёз – чужая гордыня и суетность, – заговорил священник. – И в том, кто копит мирское, та же гордыня. Она не устоит пред Господней волей. В вашей притче о человеке в лесу я увидел согласие с ней. И даже покорность.
— Покорность?! – удивлённо поднял брови рассказчик.
— Да. Возможно, вашему герою стоило остаться отшельником. Было бы время поразмыслить глубже.
— То есть, смиряясь, урéзать свои силы и стремления, так?
— Точно так, в противовес прежней гордыне. За которую, возможно, Господь и перенёс его в пýстынь.
— Даже хижину не строить?
— Ну почему... Но не оставаться в ней надолго. А значит, скитаться и проповедовать, как многие благочестивые иноки.
— Вряд ли выйдет проповедь иная... – засомневался сказочник, – ...чем его же жизнь. То есть, призовёт лишь к скитанию. И покинет мир почти без следа, как и братия его.
— Нет, разве не видите? – встрепенулся священник. – Наследием будет призыв к благим делам в ущерб себялюбию и гордыне. И к миру лучшему, который за рубежом смерти.
— А разве грехом будет выстроить тысячу домов и сотню мостов по эту сторону рубежа?! – ведь то, что вы честите "гордыней", не всегда самонадеянный замáх, если в руке инструмент, а в голове знание. Да хотя бы детям по домику и скромный мост через ручей. И всё это дополнительно к миру грядущему... если он, конечно, éсть там, за гранью, – и сказочник подмигнул окружающим.
— Тут мы с вами не сговоримся, – развёл руками священник. – Кто не верует в жизнь после смерти, тому не понять иноческих дорог.
— Так мы дойдём до того, что наш мир бесполезен, и всякий плод в нём с изъяном. И радости в нём тоже нет. Верно ли это, друзья? – рассказчик оглядел стоящих возле стола. И не увидел согласия. Тогда продолжил:
— Можем тяготиться тем, что по эту сторону моря: бедными землями, холодным летом, суровой зимой. Можем говорить так: и души человеческие плохи здесь, мелочны и завистливы, склонны к предательству и раздору. Тогда дорога наша на тот берег: там и только там точь-в-точь наоборот. Что же найдём на новом месте? – верно ли, что в награду за прежнее благочестие дастся там всё без труда? А благочестие не означало ли, что мы лишь сетовали, не поднимая рук, и звали спутников покинуть даже скупые жилища?
Тут рассказчик взял со стола бумагу.
— Взгляните теперь на третий вид преклонения, – сказал он, показывая в низ рисунка. – Перед Дорогой. Кто служит ей, говорит: пусть ведёт меня. А в её извивах видит то испытание, то наказание. Потому и отказывает себе в своеволии, называя его "гордыней".
— Но ведь вы прекрасно говорили о воле Господней, прямо указывая, что она сверхсильна! Ваш "Простор" – ещё одно обозначение для Господа и величия его Творения, – воскликнул священник.
Рассказчик медленно похлопал ладонями по столу.
— Слышу от вас то, что назову "Прежним словом" и дальше, может быть, поговорим о разных учениях, – сказал он. – Надо ж такому статься, что в прежней речи есть своя правда. Подобная мудрость годна, чтобы сделать слово о Доме и Просторе понятным, связав его с древними мыслями. Тогда поймёт и крепкий хозяин подворья, и радетель за общее вместе с сыном-инженером, и прихожанин церкви, да не одной! Верно ведь, отче, что нет согласия меж священными книгами разных народов, и внутри одного народа, и меж образами единого Бога?
Священник развёл руками.
— ...Тáк то. – качнул головой сказочник и добавил, – Я же ищу тропу от верований прежних времён к вере бóльшей, которая едва брезжит в сумерках. Вот только в руках у неё не кадило, а инструменты.
— Серп с молотом? – спросил староста.
— Может и они, – ответил сказочник и задумчиво продолжил:
— ...Чтобы возделывать землю и поднимать стены Дома своего, как было исстари. Но и просто шагать по Дороге, ведь воля её благáя. И мечтать о новых Мостах, больше того – чертить их! – от чего уже недолго до постройки.
Улыбаясь, он взял со стола один из своих инструментов:
— Получается, нужен ещё крепкий сапог и... карандаш.
* * *
Пока присутствующие забавлялись появлением новых символов, к столу шагнул житель лет семидесяти, пепельно-седой, но крепкий. На лице его будто врéзалась то ли усмешка, то ли надмение, а пальцы и жилистые кисти были изрисованы синевой.
— По твоей вере толкую, кореш, что сейчас я повернулся к Дому, – начал он. – Но было так не всегда, и для самогó оказалось неожиданным. Ведь шатался долго, как волк по лесам. Староста, вон, знает мою историю... но он поручится за меня. Доводилось мне разбойничать и убивать тож...
Тут народ с ропотом от него отпрянул.
— Не шебутитесь, тридцать лет уже я не нарушаю зарок. А за прежнее расплатился. Верно?
— Верно, – сказал староста. – Наш лесничий отсидел за своё лиходейство по-полной. Помню я его парнем, а вернулся – как старик. Зато былая удаль на пользу: ведёт лесное хозяйство строго, никто палки без спроса не выломит. Подкупить пытались, да не смогли.
В этот момент лесничий глянул в сторону лесоторговца, а тот нарочито отвернулся.
— И не то чтобы мало отсыпáли... – проговорил бывший бандит. – Но новая жила во мне не пускает назад. Потому что полюбил место, где осел, выше людей. Начальников подавно не терплю, один у меня царь – лес. ...И простых людей-то я не жаловал. В жёны здесь немую девку взял, только слышать может... Пока слушает, годами говорю мирно и с любовью. А думаю: ответь она словом, не делом, дойдёт до розни, до ножа, и лететь мне опять по лагерям.
— Вспомните первую притчу, – перебил сказочник. – Не в человеческой общине укоренился на первых порах её герой, а в диком месте. Он был наедине с собственной волей, никем не ведóм и не поощряем, разве что подкреплён прошлым, которого не помнил.
— Но послушаю, как разочтёшь с другого края, – тронул его за плечо лесник. – Прошлая моя братва, да и сам я-молодой, подняли бы на смех, толкай ты фуфло про "Дом", а тем более "Мост между людьми". Какое для людей! – если шелушили их без жалости. Какóе строить! – если слаще пнуть и сжечь. Бежали стаей, налегке, а кто накопил добытое, того свои же разденут.
— Вижу здесь... – сказочник задумался, – не одно толкование, не одно русло. Скажи, были ли среди твоих спутников чересчур алчные до крови и зла?
— Бывали и такие. Но немного.
— А возраст какой?
— До беспредела доходили чаще, кто помоложе. Один хотел властвовать над всей кодлой, ради власти рвал других вслепую. А ещё один – будто смерть искал. Долго, правда, с малолетки. Так и вышло – как бы лихо меж пулями ни плясалось, но одна зацепит и ко второй повернёт.
— Страстью, огнём движимы были, – кивнул сказочник. – Кто-то от упоения своей силой, от полноты и большей жажды. А кто-то от червоточины в душе, от слабости, которую не может забыть – и ярится от отчаяния, значит, вроде бы от пустоты своей.
— И ещё кое-кто беспределил по-иному, – лесник качал головой. – Я стал бы таким, коль не образумился.
— Матёрые волки? – усмехнулся собеседник.
— Волки-людоеды, я бы сказал, – лесник жевал губами, будто сомневался, говорить ли дальше. – Свирепы слишком. И зло своё творили спокойно да быстро – как люк захлопывали. Они... честно скажу... и не заметны были, и исчезали без следа. Как если б шёл человек по болоту – и сгинул, но не оттого, что его жижа съела, а сам он такой жижею растёкся.
— Хорошо сравнил... – с горечью произнёс сказочник. – Что эти, болотные, что другие, огненные, – все уподобляются стихиям Простора, полноводным, бегущим слепо и убивающим без сожалений. Тем они выходят за предел человеческого. Верно ли, что цели у них совсем разные?
— Цели?! – саркастически воскликнул лесник. – Нет у нас... у них целей. Хватать, что блеснуло. Бежать от легавых. Урвать мясного да женского. Разве это цели? Чья-то цель была не сдохнуть, а чья-то – разбиться, как я рассказал.
— А кто движим целью поболее, чем эти полузвериные, тот получает и Дом, что требует постройки и охраны. То же с властью, как целью, то же и с богатством, – закончил мысль сказочник. Тут лесник, поводив глазами в раздумье, согласно кивнул. И его собеседник продолжил:
— Взгляните в итоге на четвёртый вид поклонения – Простору. Уподобиться стихии и даже кичиться тем! Следовать её зову изнутри себя и даже самому чёрному. Приносить тот же плод, что приносят потоки, ветры и пожары – разор Дому и гибель Мосту, прерывание Дороги... чему надо помнить иные толкования: потерю человеческих накоплений, знаний и самой жизни.
— И обо всех четырёх поклонениях говорилось: "Не сотвори кумира себе", – вставил священник.
— Между тем, вера крепка, когда все четыре стороны света стоят на местах – и в разуме, и вживе, – с ехидцей дополнил сказочник. – Тем более не честят одна другую "тщетой" или "злодеянием".
* * *
Тут к столу придвинулся сельский учитель и повёл иной разговор.
— В самом начале вы сказали: "Первой стороной света назову – что? – Дом"... и ещё несколько раз по этому образцу. А ведь так строить фразу неправильно! Может быть, нужно по-другому: "Первую сторону света назову – как? – Дом" – или "чем? – Домом"? Ведь из ваших слов ясно, что каждую "сторону света" что-то символизирует.
— А это не символы, – удивлённо произнёс рассказчик. – И не аллегории. Значение не переносное.
— Может быть, схематическое отображение? Упрощение? Ведь в некоторых языках есть символы, которые поначалу были изображением настоящих предметов.
— Может и так. Когда я говорю о Доме, то имею в виду границу, внутри которой что-то существенно отличное от внешнего, или, говоря уже художественно: что-то приютилось. А когда вы называете жену "солнце моё", это не значит, что она круглая и сама светится в темноте. Вы перенесли только одну черту настоящего солнца: ощущаемый свет. С понятием "дом" я сделал то, что вы – с понятием "свет", а не "солнце". Дом – это "домообразие", отчерченность. Мост – это "мостообразие", рукотворная связь. Простор – "просторообразие", нерукотворное поле. А Дорога – это "дорогообразие", и вектор, и траектория.
— Да, понимаю... – задумался учитель. – Всё же степень уподобления, но гораздо теснее, чем художественная.
Сказочник схватил новый листок и нарисовал простую фигуру:
— Смотрите: этот круг – выделенное. Остальной лист – неразмеченное. Здесь сердцевина моих размышлений, если очистить её от красивых образов. Вот вам Дом и Простор. Не только живое существо сохраняет свою отдельность от внешнего... Так же слово и смысл отчерчиваются от неизъяснимого, перемешанного. Или государство от дикой степи, как бывало в старину.
Затем от края круга он провёл волнистую линию со стрелкой в конце:
— Вот движение выделенного по неразмеченному. Это Дорога. Дом может следовать потокам Простора, как человек, влекомый внешними событиями. А может быть и самодвижимым, как человек, принимающий решение на каждом распутье. Сюда можно включить и движение во времени: рождение и рост Дома, его старение и разрушение.
Воскликнув "И даже так!", он нарисовал волнистую линию на чистом месте, но не связал с кругом.
— Это лишь возможность движения, выделенное направление. Например, на ровном поле человек может идти по прямой, а заяц – петлять, а в других случаях – и наоборот. В глубоком же овраге – оба скорее всего выберут путь вдоль него. А вода точно побежит по самому дну.
Затем рядом с кругом он нарисовал другой круг. Линией со стрелками соединил его с первым:
— Вот обмен между двумя выделенными. Это Мост. Ведь он – не только дар одного человека другим людям, как говорилось в первой моей истории, но и простое общение. А ещё это – найденный способ перехода от одного состояния к другому, то есть итог познания. И обязательно Мост – постройка, ведь и беседа между нами тоже строится, может, прямо и поочерёдно, может, витиевато и параллельно.
— И нет в моих словах ничего нового, судите сами! – поднял он палец. – Легко прочитать всё в обыденной расстановке вещей. Даже если определить добро и зло, должное и запретное, – то в тысячелетьях были уже живущие по этой морали.
На том и закончили до поры. Когда посетители засобирались по домам, рассказчик окликнул священника:
— Отче, специально для вас у меня найдётся ещё одна история. Приходите послезавтра...