Прорыв. Книга Вторая http://proza.ru/2026/02/22/2222
“МОДЕЛЬ 90/10”(ТРИЛОГИЯ)
КНИГА ПЕРВАЯ. «РАЗЛОМ» (ИЛИ «КОД СПРАВЕДЛИВОСТИ»)
Название: «Разлом» (или “Код Справедливости”)
Жанр: Интеллектуальный роман, социальная драма, утопия
АННОТАЦИЯ
В заснеженных предгорьях Заилийского Алатау, на старой правительственной даче, встречаются два мира, разделенные не просто возрастом, а непреодолимой ментальной пропастью.
Джахангир Абдуллаев (46 лет) — архитектор будущего, создатель цифровой Модели «90/10». Его цель — не просто реформа, а этическая революция. Он предлагает навсегда отсечь чиновника от народного кармана, заменив «честного вождя» непредвзятым алгоритмом, который автоматически возвращает каждому гражданину его долю от национальных богатств.
Александр Жданов (64 года) — «человек-процесс», реликт ушедшей империи. Он искренне презирает «цифровое право», считая его угрозой порядку. Его идеал — сильная рука и «справедливое распределение» сверху. Александр олицетворяет миллионы «манкуртов» — людей, которые так долго жили в ожидании пайки, что начали бояться собственности больше, чем нищеты.
Главный конфликт: Это не просто спор об экономике. Это битва за саму суть человеческого достоинства. В ходе дискуссии Джахангир возводит свои аргументы к сакральным истокам — к борьбе Христа с фарисеями и законам справедливости Мухаммеда.
Кульминация наступает, когда в спор вступает сын Александра, Андрей. Его выбор становится «клинком в спине» старой идеологии: он отказывается быть просителем и выбирает путь Хозяина, объявляя поколение отцов «социальным балластом».
Почему это стоит прочесть: Роман «Разлом» дает жесткий и честный ответ на вопрос, почему богатейшие страны живут в бедности. Это книга о том, как техническое решение может победить многовековое рабство, и о том, как трудно убить в себе манкурта, чтобы наконец обрести право на собственную землю.
Цитата: «Вы боитесь, что бездельник получит лишнее. Но вы не боитесь, что фарисеи сегодня забирают всё. Вы скучаете по своим цепям, потому что они блестели на солнце. Но время ведер и сторожей прошло. Пришло время Трубы и Закона».
ПРОЛОГ: Генезис цифрового права
Алма-Ата задыхалась в объятиях ночной духоты перед грозой. Свинцовые тучи, сползавшие с ледяных пиков Алатау, прижали город к земле, вытесняя из него остатки дневного тепла. В кабинете Абдуллаева царил полумрак, густой и вязкий, как деготь. Единственным источником света был монитор, чье холодное голубоватое свечение выхватывало из темноты лицо хозяина — сорок шесть лет жизни, высеченные в резких скулах и глубокой складке между бровями.
На экране замерла формула. Простая, как удар меча, и беспощадная, как приговор: «90/10».
Наш герой не моргал. В эти минуты он не видел цифр — он видел тектонический сдвиг истории. Девяносто процентов национального богатства — напрямую человеку. Десять — государству за сервис. Это не была бухгалтерия. Это было цифровое пророчество, которое должно было разрушить многовековую кастовую систему распределения. Код, который превращал раба системы в Хозяина своей земли.
— Это конец эпохи фарисеев, — прошептал он пересохшими губами.
Он верил, что стоит лишь показать людям этот ключ, и двери темницы распахнутся сами собой. Он ожидал сопротивления от тех, кто сидел на вершине пирамиды, от олигархов и «вождей». Но первая же попытка выйти к народу в районной библиотеке на окраине города обернулась столкновением с реальностью, которая была страшнее любого силового запрета.
Зал библиотеки встретил его запахом пыли, старых газет и застоявшегося страха. Перед ним сидели люди, чья память была перегружена руинами прошлого.
В первом ряду, сложив набалдашником руки на тяжелой трости, сидел Жданов. Шестьдесят четыре года жизни в системе, которая сначала давала пайку, а потом забирала душу. Его выглаженный, видавший виды пиджак и взгляд, полный колючего недоверия, были воплощением «глухой стены».
Джахангир только закончил объяснять суть Модели, когда Жданов медленно поднялся. Скрип его стула прозвучал в тишине как выстрел.
— Ловко вы, Абдуллаев, в цифры облекаете старую ложь, — голос Жданова был сухим, как осенний лист. — Мы это уже проходили в девяносто первом. Нам тоже обещали, что мы «хозяева», а потом на наших глазах делили заводы, пока мы стояли в очередях за хлебом. Теперь вы пришли с «цифровым кодом».
— Александр Ильич, это не обещание власти, это алгоритм, который невозможно подделать... — попытался вставить Джахангир.
— Алгоритм? — Жданов горько усмехнулся. — Жизнь — это не программа. Жизнь — это когда есть порядок и когда вождь знает, кому дать джинсы, а кого направить в цех. Вы хотите раздать всё всем? Так ведь бездельник пропьет свою долю на следующий день! Нам не счета нужны, нам нужно, чтобы ворье расстреливали, а нам давали честную пайку за честный труд.
Абдуллаев замолчал, глядя в эти глаза, полные странной гордости за собственное бесправие. В этот момент его пронзила пугающая ясность.
Главный враг Модели 90/10 не сидел в высоких кабинетах. Он сидел прямо здесь, в первом ряду библиотеки. Это был ментальный балласт — миллионы «Александров», которые так долго жили в ожидании подачки, что само право собственности вызывало у них ужас. Они не хотели быть Хозяевами. Они хотели иметь «хорошего Сторожа».
Абдуллаев понял: ему придется бороться не с системой управления, а с психологией манкуртов, для которых цепи стали привычнее свободы. Битва за будущее начиналась не в компьютерах, а в этих прокуренных, уставших залах, где прошлое мертвой хваткой держало живых за горло.
Снаружи ударил первый гром, и Алма-Ата содрогнулась от ливня. Абдуллаев выключил монитор, но голубой квадрат формулы 90/10 продолжал пылать на сетчатке его глаз, как выжженное клеймо. Пути назад не было.
ГЛАВА 1: Столкновение у ледяного ручья
Воздух в предгорьях Заилийского Алатау был настолько плотным и чистым, что казался осязаемым. С террасы старой правительственной дачи «Алма-Тау» открывался вид на вечные снега пиков, которые в лучах заходящего солнца отливали холодным золотом. Глядя на них, легко было поверить в незыблемость законов мироздания. Прямо под окнами дачи, пробиваясь сквозь гранитные валуны, ревел ледяной ручей. Его шум был ровным, мощным и безучастным — этот поток тек тысячи лет до рождения собравшихся здесь людей и будет течь тысячи лет после того, как их споры развеются прахом.
Внутри зала заседаний вечность заканчивалась. Здесь царила затхлость: запах старого мореного дуба, кислый аромат вчерашнего чая и тяжелое дыхание тридцати человек, запертых в клетке своих убеждений.
Джахангир Абдуллаев стоял у массивного стола, на котором покоился его планшет — тонкий лист стекла и металла, выглядящий здесь как артефакт из другой галактики.
— Послушайте этот ручей, — начал Абдуллаев, указав на открытое окно. — Ему не нужен приказ министерства, чтобы течь. Ему не нужен «распределитель», чтобы питать долину. Это — естественное право. И Модель 90/10 построена по тому же принципу. Мы просто убираем плотину, которую воздвигли между вами и богатством вашей земли. Девяносто процентов дохода от ресурсов — на личные счета граждан. Напрямую. Без права чиновника запустить туда руку. Десять процентов — государству на сервис. Это не милостыня. Это закон природы, переведенный на язык цифр.
Жданов, сидевший в первом ряду, тяжело подался вперед. Его трость с костяным набалдашником глухо стукнула о паркет.
— Красиво поете, Джахангир Каримджанович, — Жданов прищурился, и в глубине его глаз вспыхнул огонек фанатичной убежденности. — Только природа — это хаос, а человек — существо общественное. Вы нам тут «права» суете, а мы о справедливости говорим! Я помню время, когда справедливость была осязаемой. Когда передовик производства шел в «Березку» или отоваривался в спецраспределителе не потому, что у него «цифры на счету» капнули, а потому что он это заслужил перед лицом страны!
Жданов обернулся к залу, ища поддержки у своих соратников, чьи седые головы согласно закачались в полумраке.
— Вы хотите всё превратить в базар! Раздать деньги пьяницам и бездельникам наравне с учеными? В СССР была система! Был социалистический учет! Мы знали: если ты трудишься, государство о тебе позаботится. Квартиру даст, путевку выделит. А ваш «автоматизм» — это смерть души. Это предательство самой идеи великого общего дела ради личного кошелька.
— Александр Ильич, — Абдуллаев подошел к окну, и гул ручья на мгновение заполнил паузу. — Вы тоскуете по «Березкам» и спецпайкам, потому что вам нравилось чувствовать себя «выбранным» из толпы. Но вы не понимаете главного: пока вы ждете, что государство «даст» вам квартиру или путевку, вы остаетесь просителем. Вечным ребенком, за которого решает отец.
Он обернулся, и его голос зазвучал в унисон с рокотом воды снаружи:
— Вы спорите о том, кому и сколько воды выдать из ведра. А я говорю — выбросьте ведра! Я предлагаю систему, где вода течет в каждый дом по праву владения. Вы боитесь, что бездельник получит долю? А вас не пугает, что сегодня один «распределитель» забирает долю целого города, просто потому что он сидит на кране, который вы сами ему доверили?
За окном ручей с силой ударил о камни, рассыпавшись мириадами брызг. В зале стало невыносимо тесно от столкновения двух правд: правды иерархии, держащейся на пайке, и правды свободы, текущей по закону естества.
Жданов сжал набалдашник трости так, что побелели костяшки пальцев. Разлом между ними стал виден почти физически — как трещина в граните под ногами.
ГЛАВА 2: Тень Пророков и фарисеи экономики
Сумерки сгустились, и тени в зале стали длинными, зыбкими, словно ожившие призраки прошлого. Александр сидел неподвижно, его лицо в неверном свете лампы казалось застывшей гипсовой маской. Он ждал цифр, графиков, экономических выкладок, которые можно было бы оспорить статистикой или лозунгами. Но Джахангир молчал, глядя на пламя свечи, стоявшей на трибуне.
— Вы говорите о «порядке» и «социализме», Александр, — начал Джахангир, и его голос в тишине зала приобрел странную, почти проповедническую глубину. — Но вы путаете веру с церковной бюрократией. Вы тоскуете по системе, где человек был придатком к распределительному механизму. А я хочу вернуть человека к самому истоку его прав.
Джахангир медленно прошелся вдоль дубовых панелей.
— Вспомните Иерусалим два тысячелетия назад. Там тоже были «хранители порядка» — фарисеи. Они окружили Бога тысячей правил, запретов и ритуалов. Они приватизировали Небо, объявив себя единственными посредниками. Хочешь прощения — иди к фарисею. Хочешь понять истину — слушай фарисея. Христос пришел не для того, чтобы изменить налоги. Он пришел выгнать торговцев из храма и сказать: «Разрушьте этот храм посредников. Бог — в каждом из вас».
Джахангир резко обернулся к Жданову.
— Ваши нынешние «распределители» — это фарисеи от экономики. Они приватизировали землю, недра и само право на жизнь. Они говорят вам о «национальных интересах», сидя в золотых кабинетах, и решают, достоин ли ты своей пайки. Модель 90/10 — это экономическое христианство. Это разрушение храма посредников. Это право каждого на свою долю по факту рождения, без поклонов в ножки «святому государству».
В зале воцарилась тишина, прерываемая лишь треском дров в камине. Ветераны замерли. Параллель с Писанием ударила по ним сильнее, чем любая критика Госплана.
— Кощунство… — прошептал Петр Ильич, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Нет, — подала голос Айя, стоявшая в тени у окна. Она сделала шаг вперед, и свет лампы выхватил ее молодое, решительное лицо. — Это не кощунство. Это возвращение к истине, которую несли все великие. Александр, вы знаете, как начинал Мухаммед в Мекке?
Жданов нахмурился, не ожидая такого поворота.
— Он пришел к курайшитам — богатейшим кланам, которые держали в руках всю торговлю и все святыни, — продолжала Айя. — Они смеялись над ним. Они спрашивали: «Кто ты такой, чтобы менять наши обычаи?» А он принес закон Заката. Он сказал, что избыток богатства не принадлежит владельцу — он принадлежит общине, вдове и сироте. Это был не совет, это был Закон Справедливости.
Айя подошла ближе к столу ветеранов.
— Рядом с ним была только Хадиджа. Она поверила в эту истину, когда весь мир ополчился против него. Она отдала всё свое состояние, чтобы эта идея жила. Модель Джахангира — это тот же Закат, переведенный на язык блокчейна. Это защита вдовы и сироты от современных «курайшитов» в дорогих костюмах. Это гарантия того, что никто — слышите, никто! — не сможет отнять у слабого то, что принадлежит ему по праву гражданина.
Джахангир посмотрел на Айю с благодарностью, а затем перевел взгляд на Александра.
— Вы боитесь, что бездельник получит лишнее, — тихо сказал он. — Но вы не боитесь, что фарисеи сегодня забирают всё. Хадиджа верила в справедливость, которая выше клановой верности. А во что верите вы, Александр? В честного надсмотрщика?
Александр Жданов промолчал, но его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, заметно дрожали. Тень Пророков легла на этот зал, заставляя каждого заглянуть внутрь себя и спросить: кто он в этом мире — свободный человек или раб, влюбленный в свои цепи?
ГЛАВА 3: Призрак «Кремлевки» и китайский кнут
В зале стало заметно холоднее. Горный воздух, просачивающийся сквозь щели старых оконных рам, принес с собой запах сырой хвои и надвигающейся метели. Жданов тяжело поднялся, опираясь на свою верную трость. Его лицо, изрезанное морщинами, как топографическая карта былых сражений, выражало суровую решимость.
— Пророки, фарисеи... Красиво говорите, Джахангир Каримджанович, по-интеллигентски, — голос Жданова скрипел, как старая половица. — Но жизнь — это не притча. Жизнь — это борьба и дисциплина. Посмотрите на Китай! Вот она, правда века. Там не рассуждают о «цифровых правах» пьяниц. Там партия ведет народ железной рукой. Накосячил, украл — пуля в затылок. И страна прет вперед, как танковая колонна!
Рядом с ним, словно по команде «смирно», вскочил полковник Савельев. Его лицо налилось багровым цветом. — Порядок! Вот что нужно этому народу! — гаркнул он, ударив кулаком по дубовому столу так, что стаканы в подстаканниках жалобно звякнули. — Раздадите вы свои «девяносто процентов», и что? Да на следующий день половина страны будет в канаве валяться, пропив эти деньги, а вторая — работать перестанет. Сильная рука нужна! Чтобы вождь решал, кто достоин пайка, а кто — плетки. Бездельник должен голодать, а передовик — получать спецпаек. Так было в «Кремлевке», так было в «Березках», и это было справедливо!
Абдуллаев молча выслушал этот залп гнева. Он подошел к окну и посмотрел на белеющие в темноте пики гор.
— Вы хотите порядка ценой превращения людей в скот, — тихо произнес он, оборачиваясь. — Вы поклоняетесь кнуту, надеясь, что сами окажетесь в руках того, кто его держит. Но вспомните Древний Рим. Он не пал от мечей варваров. Он сгнил изнутри, когда свободные граждане превратились в социальный балласт. Система «хлеба и зрелищ» — вот ваш идеал. Власти бросали толпе подачки, чтобы та не бунтовала, и забирали у нее право быть Хозяевами. Римляне перестали созидать, они стали ждать распределителя. И империя рухнула, погребая под собой и вождей, и просителей.
Абдуллаев сделал шаг к Жданову, сокращая дистанцию до предела. — Вы боитесь, что люди «всё пропьют». Но вы не боитесь, что вожди, которых вы так превозносите, сегодня пропивают всё ваше будущее? Вы говорите о «Кремлевке» как о вершине справедливости. Скажите мне прямо, Александр Ильич: вы считаете правильным, что один человек ест икру, пока другой ждет талон на ботинки, просто потому что первый «ближе к телу»?
Жданов замялся, его взгляд метнулся к соратникам, но те молчали, ожидая ответа. В нем боролись старая закалка и честность рабочего человека. — Да... — наконец выдохнул Жданов, выпрямляясь. — Да! Вожди несут груз ответственности! Они заслужили свои привилегии, свои дачи и свои спецпайки, потому что они управляют механизмом! Без них мы — ничто.
В зале повисла невыносимая, звенящая тишина. Даже полковник Савельев замер с открытым ртом. Абдуллаев видел, как в глазах старых учителей и инженеров, сидевших за спиной Жданова, что-то надломилось. Они годами верили в «равенство», в «общее дело», а сейчас их лидер открыто признал: система, за которую они страдали, была построена на узаконенном неравенстве.
Эта фраза стала точкой невозврата. Ждавнов, пытаясь защитить свою идеологию, невольно оправдал тех самых олигархов, которых он проклинал в начале встречи. Он сам расписался в своем манкуртстве.
— Значит, вы не за народ, Александр Ильич, — негромко сказал Абдуллаев. — Вы за Хозяина. А я за Человека.
Снаружи ледяной ручей взревел сильнее, словно подтверждая: природа не знает иерархий, она знает только законы, единые для всех.
ГЛАВА 4: Притча о Трубе и Стороже
В зале дачи «Алма-Тау» повисла тишина, какую можно встретить только высоко в горах перед сходом лавины. Джахангир видел, как признание Жданова о «праве вождей на икру» подействовало на остальных: старые инженеры и учителя сидели, опустив глаза. Идол «всеобщего равенства» дал трещину, обнажив под собой обычную пирамиду, где наверху всегда сидит тот, кто ест за счет тех, кто внизу.
Джахангир медленно подошел к большой меловой доске, оставшейся здесь со времен партсобраний. Он взял кусок мела и нарисовал один круг.
— Давайте забудем о терминах «ВВП», «бюджет» и «инфляция», — Абдуллаев постучал мелом по центру круга. — Представьте, что это — наш Колодец. Всё наше золото, медь, нефть и газ. Это — единственное, что у нас есть.
Он нарисовал вокруг колодца тридцать маленьких кружков.
— Это вы. Народ. В ваше время, Александр Ильич, у этого Колодца стоял Сторож. Он был строг, он носил форму и говорил вам: «Колодец — общий! Но черпать из него буду только я, потому что вы неразумны и всё расплещете». И вы верили. Вы стояли в очереди с ведрами, и Сторож наливал вам ровно столько, сколько считал нужным. Вы радовались каждому литру, называя это «бесплатной медициной» и «социальными гарантиями».
Абдуллаев перечеркнул фигуру Сторожа жирным крестом.
— Но вот Сторож ушел. А колодец остался. И на его место пришли его дети — те самые, которых вы называете олигархами. Они не стали ничего менять в системе «распределения». Они просто сказали: «Колодец всё еще общий, но теперь мы будем продавать воду за границу, а вам дадим понюхать пустую кружку». И вы снова стоите в очереди, только теперь просите не «пайку», а «ипотеку» или «пособие».
— И что вы предлагаете? — хрипло спросил полковник Савельев. — Снова всё поделить? Разобрать колодец по кирпичу?
— Нет, полковник. Я предлагаю убрать Сторожа как класс.
Абдуллаев провел тридцать линий от центрального круга к каждому маленькому кружку.
— Это и есть Модель 90/10. Это не «раздача денег». Это Труба. Индивидуальная, цифровая магистраль, которая идет от каждой нефтяной вышки, от каждого карьера напрямую к вашему личному счету.
Он начал быстро набрасывать техническую схему на доске:
Точка Входа: Ресурс добыт и продан на бирже.
Смарт-контракт: В ту же микросекунду алгоритм, который невозможно подкупить, «расщепляет» платеж.
90% потока: Уходит мгновенно и безвозвратно на Личные Индивидуальные Счета (ЛИС) граждан.
10% потока: Уходит на Счет Государственного Сервиса (армия, полиция, суды).
— Видите разницу? — Абдуллаев обернулся к залу. — В вашей системе деньги сначала попадают в «общий котел», где их варят, делят и разворовывают чиновники, а до вас долетают лишь брызги. В моей системе деньги вообще не заходят в правительство. Чиновник не видит ваших девяноста процентов. Он получает свои десять — как зарплату от Хозяина — и за эти деньги обязан строить дороги и охранять границы.
— Но это же хаос! — вскрикнул Жданов. — Как можно управлять страной, если у правительства нет денег?!
— У него есть десять процентов от богатства всей земли, Александр. Если страна богатеет — богатеет и правительство. Если люди нищают — чиновник голодает первым. Это и есть ответственность.
Абдуллаев подошел к Жданову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Вы боитесь Трубы, потому что Труба не умеет «награждать» любимчиков и «наказывать» строптивых. Труба не выдаст вам спецпаек за лояльность. Она выдаст вам вашу долю, потому что вы — человек. Это техническая невозможность кражи. Чтобы украсть у вас деньги в Модели 90/10, вору нужно взломать не банк, а саму физику цифрового пространства.
За окном ручей с грохотом сдвинул пласт льда. Джахангир стоял на фоне доски, исчерченной линиями, которые больше не были просто рисунком. Это была схема новой цивилизации, где «Сторож» больше не имел власти над жаждой народа.
— Вы всю жизнь искали «честного распределителя», — тихо закончил Абдуллаев. — А я принес вам систему, в которой честность распределителя больше не имеет значения. Мы просто проложили Трубу.
ГЛАВА 5: Клинок в спине
Метель снаружи превратилась в сплошную белую стену, отрезав дачу «Алма-Тау» от цивилизации. В зале стало так тихо, что было слышно, как остывает металл в радиаторах отопления. Андрей стоял в центре круга, образованного тусклым светом ламп, и его мокрая куртка дымилась в тепле, создавая вокруг него призрачный ореол.
Александр Ильич тяжело поднял голову. В его глазах, затуманенных возрастом, боролись гнев и мольба.
— Андрей, — прохрипел он, — ты ведь мой сын. Ты видел, как я вкалывал. Ты помнишь мою красную папку? Тридцать лет безупречного стажа! Грамоты от министра, медали «Ударник пятилетки»… Я хранил их для тебя. Чтобы ты знал: твой отец был не просто винтиком, он был уважаемым человеком в великой системе!
Андрей горько усмехнулся. Он медленно подошел к столу, взял в руки одну из старых папок, которые отец притащил с собой «для веса», и раскрыл её. Пожелтевшие листы с тиснением и печатями зашуршали, как сухие листья на кладбище.
— Уважаемым человеком, папа? — Андрей поднял одну из грамот. — Вот эта бумага с подписью чиновника, который даже не знал твоего имени... Ты понимаешь, что это такое на самом деле?
— Это признание моих заслуг! — выкрикнул Жданов, стукнув тростью.
— Нет, папа. Это квитанция. Квитанция о том, что у тебя купили жизнь за бесценок. Тебе выдали эту бумажку вместо доли в заводе, который ты строил. Тебе дали значок вместо права владеть землей, по которой ты ходил. Эти медали — это просто стекляшки, которыми колонизаторы всегда одаривали туземцев, чтобы те за бесценок отдавали золото своих недр. Ты радуешься фантику, пока они съедают твою конфету.
В зале послышался возмущенный ропот ветеранов, но Андрей не остановился. Он швырнул грамоту обратно на стол.
— Ты защищаешь свою «Кремлевку» и спецраспределители, потому что тебе внушили: быть избранным рабом почетнее, чем быть свободным Хозяином. Ты манкурт, отец. Ты забыл, что человек рождается с правом на свою долю мира. Ты согласился на роль домашнего пса, которому иногда дают сахарную кость с барского стола, и ты готов загрызть любого, кто предложит тебе выйти из вольера и самому добывать себе дичь.
— Ты не имеешь права… — голос Жданова сорвался на шепот. — Я кормил тебя на эти деньги…
— Ты кормил меня крошками, которые тебе разрешили подобрать! — Андрей в упор посмотрел на отца. — И теперь ты хочешь, чтобы я тоже встал в эту очередь? Чтобы я тоже ждал «милости» от государства, заглядывая в глаза очередному Сторожу? Джахангир предложил Трубу. Он предложил мне стать субъектом, партнером земли, а не вечным просителем в приемной. А ты называешь это «смертью души». Твоя «душа» просто боится остаться без поводка, потому что без него ты не знаешь, куда идти.
Андрей обернулся к Абдуллаеву, который всё это время стоял в тени, наблюдая за семейной драмой с печальным спокойствием хирурга.
— Они не изменятся, Джахангир Каримджанович. У них в крови — потребность в иерархии. Если им дать свободу, они первым же делом пойдут искать себе нового господина, который объяснит им, как этой свободой пользоваться. Это социальный балласт, который добровольно приковал себя к якорю.
Абдуллаев кивнул. Он видел, как в глазах молодежи, стоящей в конце зала, разгорается холодный огонь понимания.
— Выбор сделан, Александр Ильич, — тихо произнес Абдуллаев. — Вы можете хранить свои грамоты. Но ваши внуки будут хранить ключи от своих счетов. Мы уходим.
Андрей в последний раз посмотрел на отца. В этом взгляде уже не было злости — только бесконечная, ледяная усталость. Он развернулся и пошел к выходу. За ним, один за другим, зал начали покидать молодые люди. Шум их шагов перекрывал завывание метели.
Жданов остался сидеть в своем кресле. Тень от его трости на полу была похожа на трещину, расколовшую мир надвое. В зале пахло пылью и поражением. Старый манкурт остался наедине со своими медалями, которые больше не светились в темноте — они превратились в обычные куски дешевого металла, какими и были всегда.
ЭПИЛОГ: Наследники Свободы
Прошло десять лет. Снег на вершинах Алатау всё так же сиял под утренним солнцем, но жизнь в долине обрела иной ритм — спокойный, уверенный, лишенный суеты выживания.
Внук Александра Жданова, двенадцатилетний Тимур, сидел на террасе своего дома, листая учебник истории на планшете. Его отец, Андрей Жданов, только что вернулся из центра мониторинга Системы. Они жили в доме, который не был «выделен» государством и не был обременен кабальной ипотекой. Этот дом был построен на капитализированные дивиденды семьи — овеществленный результат их доли в богатстве земли.
— Пап, посмотри на этот снимок, — Тимур указал на архивное фото начала 2020-х: длинная очередь людей в серой одежде перед дверью с табличкой «Департамент социальной помощи». — Учитель сказал, что это называлось «социальное обеспечение». Почему они все выглядят такими виноватыми? Как будто они что-то украли?
Андрей присел рядом, глядя на экран. — Они не украли, Тима. Они пришли просить то, что и так принадлежало им. Но тогда правила были такими: чтобы получить свою каплю воды, ты должен был доказать свою нужду, свою лояльность или свою немощность. Это называлось «адресной помощью».
Тимур нахмурился, не понимая. Для него, выросшего в мире, где Личный Индивидуальный Счет (ЛИС) пополнялся автоматически каждую секунду, когда где-то в недрах добывался барель нефти или тонна руды, сама идея «просьбы» казалась дикостью.
— То есть они ждали, пока им разрешат пожить? — спросил мальчик.
— Именно, — ответил Андрей. — Твой дед Александр Ильич считал это высшей формой порядка. Он называл это «заботой государства». Он верил, что человек становится лучше, когда за него решает Сторож.
Тимур посмотрел на горы, а затем на уведомление на своем устройстве. Там мягко светилась цифра его образовательного накопительного счета, который рос вместе с ним с самого дня рождения. Девяносто процентов прибыли страны, распределенные на миллионы таких же, как он, создали не общество бездельников, как боялся полковник Савельев, а общество заказчиков.
В этом новом мире люди не искали «работу ради выживания». Они инвестировали свое время в созидание. Исчезла психология «урвать у государства», потому что воровать у государства теперь означало воровать у самого себя — напрямую, через прозрачный код Трубы.
— Знаешь, пап, — Тимур улыбнулся, — я рад, что мы живем сейчас. Я не хочу стоять в очереди. Я хочу строить свои оранжереи в предгорьях. И мне не нужно спрашивать разрешения у Сторожа, чтобы использовать свою долю воды.
Андрей положил руку на плечо сына. Он вспомнил тот душный зал библиотеки и надломленный голос отца. Балласт прошлого окончательно растворился, став удобрением для этой новой, суверенной жизни.
Снег на пиках искрился, как россыпь алмазов. Вечный ручей под террасой пел о том, что справедливость — это не когда все равны в нищете, а когда каждый равен в праве на наследство своей планеты.
КОНЕЦ.
ПОСЛЕСЛОВИЕ: Как родился «Разлом»
Эта книга не была плодом чистого литературного вымысла. Она родилась из ярости, из долгих ночных дискуссий и из одного-единственного вопроса, который годами не давал мне покоя: «Почему в странах, сказочно богатых недрами, люди живут в долг, а их достоинство измеряется размером государственной подачки?»
Идея романа кристаллизовалась в предгорьях Заилийского Алатау — там же, где происходит действие книги. Наблюдая за контрастом между величием незыблемых гор и суетой человеческих попыток «справедливо распределить» то, что нам не принадлежит, я понял: корень проблемы не в личностях политиков и не в несовершенстве законов. Он — в глубочайшем ментальном расколе нашего общества.
В ходе работы над текстом мне пришлось столкнуться с собственными призраками. Я видел «Александров» повсюду — в такси, в академических залах, в семейных кругах. Это люди, чей героизм и трудовой подвиг неоспоримы, но чья вера в «доброго Сторожа» превратилась в стокгольмский синдром национального масштаба. Они защищают систему, которая их обкрадывает, потому что свобода и право собственности кажутся им чем-то пугающе холодным, лишенным привычного «социального тепла» очереди за пайкой.
Модель 90/10, ставшая стержнем сюжета, — это не просто фантазия. Это экономический манифест.
90% — это символ суверенитета личности.
10% — это цена, которую мы платим государству за качественный сервис, а не за право дышать.
Я хотел показать, что переход к такой модели — это не техническая задача для программистов, а экзорцизм. Нам нужно изгнать из себя «манкурта», который боится ответственности за собственное благополучие.
Джахангир Абдуллаев стал для меня голосом того нового поколения, которое больше не хочет быть «балластом». Его отсылки к Христу и Мухаммеду были необходимы, чтобы вырвать дискуссию из узких рамок бухгалтерии. Справедливость — это категория сакральная. И если религия говорит о равенстве душ перед Богом, то экономика обязана говорить о равенстве граждан перед ресурсом земли.
Эта книга — призыв проложить свою Трубу. Перестать искать «честного Сторожа» и начать строить систему, где честность не является обязательным условием, потому что воровство исключено самой архитектурой жизни.
Я верю, что когда-нибудь наши внуки, подобно маленькому Тимуру из эпилога, будут с искренним недоумением смотреть на фотографии нашего времени. И это недоумение станет лучшей наградой для всех, кто сегодня пытается разглядеть код настоящей свободы сквозь метель уходящей эпохи.
Ваш Автор.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРОЛОГ. Генезис цифрового права
Ночная Алма-Ата и явление формулы 90/10.
Библиотека как зеркало прошлого: первая встреча с «глухой стеной».
Александр Жданов и страх перед свободой.
ГЛАВА I. Столкновение у ледяного ручья
Сеттинг «Алма-Тау»: вечность гор против духоты кабинетов.
Презентация Модели: отмена «плотины» между человеком и ресурсом.
Атака Жданова: тоска по спецраспределителям и «Березкам».
Метафора потока: естественное право против бюрократического ведра.
ГЛАВА II. Тень Пророков и фарисеи экономики
Сакральный разворот: Джахангир о Христе и изгнании торговцев из храма.
Экономическое христианство: разрушение культа посредников.
Айя и закон Заката: параллели с Мухаммедом и Хадиджой.
Защита вдовы и сироты: Модель как моральный императив.
ГЛАВА III. Призрак «Кремлевки» и китайский кнут
Аргументы полковника Савельева: железный кулак и опыт Китая.
Римский сценарий: «Хлеба и зрелищ» как путь к гибели империи.
Точка невозврата: Александр признает право вождей на привилегии.
Разрушение мифа о «всеобщем равенстве» социализма.
ГЛАВА IV. Притча о Трубе и Стороже
Механика кражи: кто на самом деле владеет «общим» колодцем?
Сыновья Сторожа: как государственная собственность превращается в частный грабеж.
Техническое решение: Труба со счетчиком в каждый дом.
Алгоритм как высшая форма защиты собственности.
ГЛАВА V. Клинок в спине (Суд сыновей)
Появление Андрея: когда голос крови звучит против голоса системы.
Манкуртство как диагноз: почему отцы боятся благополучия своих детей.
Ультиматум молодежи: «Мы уходим строить мир для живых».
Разрыв поколений: финал в темнеющем зале.
ЭПИЛОГ. Очищение снегом
Десять лет спустя: мир без министерских кранов.
Андрей и Джахангир: триумф автоматизированного права.
Внуки Хозяева: почему очереди за пайкой стали абсурдной легендой.
Вечный ручей: возвращение богатства законным владельцам.