Также полезно иногда читать плохих авторов. Это весьма опасно, но если за это взяться умеючи, то может быть и весьма полезно.
Это опасно:
-- Почему вы, как мне представляется, любите, дураков"?
-- Они меня бесконечно забавляют.
-- Однако не стоит предаваться слишком этому занятию. Это нездорово. Это удовольствие, которое иссушает и опустошает душу. Флобер обожал дураков. Он мечтал создать энциклопедию дураков и он выдал два больших тома таковой. Это слишком. В этой игре пристращают себя к неумеренной гордыне и рассматривают себя как существо высшего порядка, что во-первых, достаточно неприятно, и что, во-вторых, обессиливает человека перед великими свершениями. Ибо глядя вверх только можно расти над собой и вытягивать из себя все, что только можно вытащить.
Нет также ничего более бесполезного, чем как Буало всю жизнь проводить за чтением плохих авторов, чтобы смеяться над ними. Есть в этом какая-то мелочность духа. Занятие, которому так страстно предавался Буало, оправдывает себя только тогда, когда речь плохой автор имеет громкую репутацию, и потому следует исправить всеобщую ошибку вкуса. Но атаковать Пиншена и Боннокорса -- это обвинять себя самого, потому что это значит признаваться, что ты их читаешь, и то что тебя принуждает к этому, это желание найти там материал для эпиграмм. Подобное желание совсем не христианское. Литературный жанр, который строится на нем, пожалуй, самый презренный изо всех литературных жанров.
Среди пацанов, как все мы знаем, множество маленьких насмешников, которые умеют великолепно замечать нелепости старших товарищей и своих сверстников и которые благодаря этой способности образуют вокруг себя кружок преданных друзей, как другие это делают благодаря силе и инстинкту или задаткам лидера. Лабрюйер их хорошо знал: "Нет такого внешнего недостатка или телесного изъяна (а также душевного, но в меньшей степени), которые бы не были замечены детьми. Они их схватывают с первого взгляда и знают, как обозначит их соответствующими словами: невозможно порой найти более удачного определения. Став взрослыми, они уже сами перегружены всеми теми несовершенствами, над которыми они в свое время смеялись".
Вы вспомните без сомнения некоторых из ваших друзей детства. А теперь прикиньте, кем они стали. Родители полагая своим долгом бранить их за это и показывать свое недовольство, в сущности были горды ими. А теперь они стали дураками. Ничто так не обличает глупости и недостатка ума, как склонность к насмешничеству.
[Предаваться насмешничеству -- это уже быть беспомощным или записываться туда] Стоит однако избегать того, чтобы пытаться примеривать эту тенденцию на себя, подтверждая собой данное правило. Предаваться насмешничеству -- это уже быть беспомощным или записываться туда.
Однако не стоит отказываться совсем от глупых книг. Это прежде всего катарсис. Катарсис, как известно -- это способ освобождаться от чувства, которое гнетет, очищаться таким образом, что в нас не остается того, что нас мучит или того, что как камешек в ботинке натирает на душе мозоли. Согласно Аристотелю мы очищаемся от страха и мизера, предаваясь этим чувствам в театре в отношении воображаемых героев. И таким образом эти чувства не утемняют нашего духовного горизонта. Актеры знают, что нужно обладать trac'ом, эмоцией парализующей до или во время представления, и они говорят: "Если trac прошелся в вас до, то во время его не будет. Вы очиститеть". Возможно, так они и есть.
[насмешка над плохими книгами -- это род катарсиса] Итак насмешка над плохими книгами -- это род катарсиса. Насмехаться над плохими книгами -- это испытывать удовлетворение, и после этого более уже нет желания смеяться над их написавшими авторами. Это один из предохранительных клапанов. Это часть огненной стихии; злобность нашла свою пищу, она успокаивается и более не воодушевляет нас.
Я сказал: "возможно", потому что в этом не до конца уверен. Буало -- вот вам пример, подтверждающий теорию, Расин -- противостоящий ей. Буало, поизгилявшись на плохими произведениями, был человеком вполне любезным в бытовых ситуациях. Расин, накатывая эпиграммы на плохих авторов, оставался во власти злобы дома и даже по отношению к своему лучшему другу.
Альцест, мне кажется, так же ворчит на книги, как и на персоны, и так же на персоны, как и на книги. Мольер не ошибается в характерах. Но, возможно, насмешки над книгами как раз выражают его неприятние их.
Что касается меня, то я знаю одного подобного типа. Почему он любит читать книги, если он ни разу в своей жизни не нашел там ничего хорошего? Почему? Очевидно, потому что он находит страшное удовольствие видеть их плохими. Это очевидно. И он производит на их счет постоянные колкости, дублирует их, троит, порождает одни вслед за другими. И кажется, он читает только за тем, чтобы обновить истощающийся время от времени материал для своих колкостей. Само собой, он никогда ничего не пишет.
Ничего не делать -- это, как сказано, большое преимущество, но не следует этим злоупотрелять. Но этим прекрасно злоупотребляют. Спрашиваю: "Почему бы тебе не написать книги?" Отвечает: "Допустим, ее найдут хорошей. Найти какую-нибудь работу хорошей, было совершенно выбить из колеи того, кто пишет плохие книги". Итак, я говорил, что знаю этого человека. Он экстремально приятен и доброжелателен по отношению к каждому, у этого человека превосходный характер.
Из чего делаю вывод: его недображелательство по отношению к книгам -- это его предохранительный клапан. Возможно, что чтение плохих книг -- это нечто вроде катарсиса. Очень полезное моральное свойство.
Далее. Чтение плохих книг форматирует вкус при условии, что наряду с ними читают и хорошие, при условии, что не нужно плохие книги ни презирать, ни, возможно, неглижировать ими. По выходе из лицея молодые люди делятся на три группы: тех, кто будут инстинктивно читать хорошие книги, тех, кто будут читать плохи, или вульгарные, или посредственные; и тех, кто вообще не будут ничего читать. Школьные студии дают хороший вкус или наоборот отвращают от прекрасного, или вообще оставляют выпускников равнодушными к литературе.
Школьные знания дают чувство прекрасного тем, кто хочет его найти. Такие люди будут постоянно думать, как бы найти похожее тому, что они испытали читая Горация, Вергилия, Корнеля и Расина. По этой причине, скажем мимоходом, нужно в лицее довести учеников почти до современных авторов, чтобы между классика и лучшими авторам нашего времени не было временной лакуны, которая бы дезориентировала ученика в понимании классиков на фоне современных писателей. Или чтобы они не были похожи на тех гуманитариев, которые вообще не хотят слышать об авторах отдаленных от нас эпох, людей респектабельных и, возможно даже, достойных подражания, но которые сами себя лишили больших и здоровых наслаждений.
Школьные занятия инспирируют всегда ужас в тех, кого они раздражают. Это почти всегда случается с теми, кого вталкивают в них насильно. Возьмите для примера ребенка, который с детства не любит музыки и которого родительской властью заставляют играть на скрипке в течение десяти лет. Такой не может даже спокойно пройти мимо магазина музыкальных инструментов: его вмиг начинает колотить.
Тех, кому скучны школьные занятия подразделяются на два класса: тех, кого ужасает сама изящная словесность и те, кого отвращает литература вообще. Из первых рекрутируется контигент читателей плохих писателей, читателей глупых романов, читателей эксцентричных поэтов и тому подобное.
Вторые за всю свою жизнь читают только газеты, выбирая такие из них, где никогда нет и быть не может литературной критики; таких не стоит бранить, ибо противиться своей натуре глупее, чем потакать ей.
Вот вам три категории. Итак, мне представляется, что не нужно принадлежать никакой из них. Желательно принадлежат к третьей или вотрой, и не совсем безопасно быть целиком в рядах первой. Представьте себе только нашего современника, который читает исключительно Анатоля Франса или Лоти, Леметра, Бурже или Ренье.. Мне представляется, что подобный читатель как раз будет в положении того гуманитария, о котором я говорил выше: но будет испытывать только возвышенные чувства, с некоторой долей ограниченной презрения к остальному человечеству.
Есть ли чувство превосходного? По правде говоря, не знаю. Ведь благодаря сравнению появляется чувство особенного. Возможно, не только благодаря ему, возможно, прекрасное может нас поразить и само по себе и как раз благодаря неожиданному согласию между тем, как один воспринимает и как другой создает.
Но не в меньшей степени это чувсто обязано способности определить дистанцию между нами и оцениваемым. Нет ничего плохого в том, чтобы знать предшественников и современников Корнеля, чтобы правильно и отчетливо понять, насколько он нов и насколько он велик, велик для всех эпох. Спускаясь до посредственностей, мы возвращаемся к великим к обновленной и удвоенной способностью восхищаться ими.
[мудрый человек должен время от времени делать обзор плохих авторов, чтобы обновлять свою способность к восхищению] Шатобриан говорит об одном авторе, своем современнике, который каждый год делал обзор идей в Германии; мудрый человек должен время от времени делать обзор плохих авторов, чтобы обновлять свою способность к восхищению.
Отнюдь не кажется невозможным, что Буало, читая Николя Прадона (1632-1698, руанский драматург), искал там резонов еще более восхищаться Расином. Эта мысль утешает. Стоит присматриваться к плохим авторам, чтобы еще более восхищаться величиной великих. Хороший автор может говорить о плохих: "Чем и кем бы я был без вас? Я бы казался лилипутом". Плохой же автор может отпарировать великому, который его забижает: "Неблагодарный! Был бы ты великим, если бы не существовал я".
Может и стоить свой дух для людей большого ума, окуная его в общение с посредственностями. Некоторые меню оказали влияние на формирование моего вкуса более, возможно, чем Сент-Бев. Где бы я был, если бы я не читал Пелевина? Я не знал бы противоположности хорошему, которому я доверял изначально; все же от идеи противоположного часто безошибочно приходят к идее абсолютного.
Давайте читать помаленьку плохих авторов; при условии, что это делается не из зловредства. Давайте культивировать в себе ненависть к плохой книге. Ненависть к глупой книге -- чувство само по себе бесполезное, но которое полезно тогда, когда оживляет в нас жажду тех книг, которые умны.
ТИТУЛЬНАЯ СТРАНИЦА
http://proza.ru/2026/02/27/357