гл. 1 "Поцелуев мост" - http://proza.ru/2026/03/11/372
гл. 2 "Конец века" - http://proza.ru/2026/03/11/396
гл. 3 "Медный всадник" - http://proza.ru/2026/03/13/409
гл. 4 "Каскад" - http://proza.ru/2026/03/18/1701
Дивными распевными и высокими голосами две девчонки подпевали двухкассетнику «Галактика»:
– Ах, какая женщина, какая женщина… Мне б такую.
У украинок самые мелодичные голоса на всем пространстве бывшего Союза. Неоспоримый факт. Может быть, еще и поэтому соседи не стучали по батареям или в дверь: похоже, им тоже пришлось по душе довольно громкое исполнение.
– И что ты решила? – «Фристайл», взяв последний аккорд, погрузил комнату в тишину.
– Что мне решать? – пребывая в волнах кем-то обещанной, но пока не случившейся романтической встречи, пожала тонким плечиком Галина. – Он уже все решил за нас.
Юлька добавила чуток «Южнобережного Токая» в бокал Галине и побольше – себе. Галина к вину не прикасалась, потому что её уже мутил обычный в необычном положении токсикоз.
– Будем живы, сестрица!
– Будем! – Галина радовалась приходу подружки. Ей совершенно не с кем было перемолвиться парой слов по душам. Уже месяц как она уволилась с работы. Деньги пока имелись – Тенгиз дал ей хорошие «отступные» помимо суммы на аборт, и комната в коммуналке им оплачена вперед, до Нового года. Не на что жаловаться, и главное – некому.
Сегодня был прекрасный вечер: наконец-то Юлькин гражданский муж двинулся в Европу за тачкой. Вовчик перегонял «бэхи» и «мерсы» на заказ. Юлька работала официанткой на пароме, мотавшемся между Питером и финнами. Она окончила еще до развала страны училище в Николаеве и успела сходить в одну «загранку». В конце восьмидесятых в Николаевскую мореходку, их, наивных дурёх со всего Союза, ловили на «морскую романтику» как рыбу на блесну. Обещали красивую жизнь и белые теплоходы, а на деле – заперли в вечернем училище при обувной фабрике.
Это был честный украинско-советский развод: днём ты за копейки гонишь план на конвейере, а вечером, полуобморочная, слушаешь про обслуживание кают. Тех, кто не справлялся с нормой или ерепенился, быстро спускали с небес в «чёрный цех» – клеить подошвы и каблуки. В довольно ядовитой вони, от которой слезились глаза и дурела голова, быстро объясняли: сама виновата, не тянешь – травись химией.
Именно там, в удушливых парах клея, Юльку закалило посильнее, чем в любой одиннадцатибалльный шторм: через пот и вредное производство, система отбраковывала будущих стюардесс, приучая их к тому, что за право увидеть Марсель нужно заплатить своим здоровьем.
– Мы с тобой, Галчонок, Золушки без фей в крестных, – Юлька прошла в торец комнатки-пенала и посмотрела в окно: горизонт не украшал какой величественный питерский дворец – серела громада обычного городского колодца. – И кареты наши в гарбуза нам никто не превращал. Мы сами в эти тыквы вгрызались, чтоб хоть как-то выжить. Сами себе и феи, и кони...
Немного подрасстроенная накатившими воспоминаниями Галина не ответила. Она тихо, почти прозрачно, запела, глядя в серое небо так много ей обещавшей столицы:
– Дивлюсь я на небо та й думку гадаю. Чому я не сокiл, чому не лiтаю? Чому менi Боже ти крилець не дав? Я б землю покинув i в небо злiтав...
Сами себе волшебницы: Средиземноморье тоже так и не исполнило мечту Бегущих по волнам и растаяло за Босфором с крушением гражданского флота на Черном море. Отчего дипломированные официантки небольшим коллективом, сговорившись, рванули на Балтику, где курсировал разрекламированный паром «Анна Каренина».
– «Каренина» эта закончила так же плохо, как и героиня у Тургенева, – сегодня Юлька из-за каких-то наездов между собственниками вновь оказалась без работы. – Надо было догадаться еще в Одессе и рвануть к румынам.
– Обслуживала бы надоедливых толстяков, пока бы тебя не скормили рыбам у Констанцы, – смеялась над глупыми идеями Галина.
– Почему это? – удивилась захмелевшая от крымского «Токая» Юлька.
– Потому что надоела бы – и чтобы не тратиться на зарплату: чик-чик и за борт.
Юлька еще раз перемотала кассету и ошеломительным голосом подпела: «Вся в луче ночного света…»
Галине стало смешно: Юлька делала её стремную ситуацию вполне себе заурядной – с кем из девчонок не бывало? До ресторана грузинской кухни у Тенгиза Галя тоже училась «не отходя от производства» – в сети придорожного сервиса Степана Глуся. Именно оттуда у неё была эта вышколенность английской прислуги высшей пробы, которая, как была уверена девушка, и помогла быстро найти отличное место в Питере.
– Глусь тоже отличился: назвал сеть «Hedgehog». «Ёжик в тумане»… вот и укололся, и постигла его участь мужа Анны Карениной, – молодо-зелено: им было смешно, невзирая на сложность выживания в бесчеловечной системе нового мира.
На этой веселой ноте девочки перешли к танцам. Когда Галина кружилась, показывая настоящие па своей художественной школы народных танцев, в такт движениям за плечами прыгала змеей толстая темно-русая коса, сразившая своим щелоковым бархатистым блеском с первого же взгляда горячего горца. Сегодня «красавец-мужчина» поставил девушке условие: уничтожить их общего ребенка. И даже выделил четыреста пятьдесят долларов.
– В знак уважения, – кивнула Юля. – Все же хорошо, что ты связалась с грузином. На его месте кто-то из русских просто послал бы тебя куда подальше: выкручивайся сама.
Гале было все равно: от перемены мест слагаемых сумма не менялась. Был бы питерский интеллигент – нищеброд, лишившийся смысла жизни без привычного антуража каких-то искусственных «женщин с веслом» (тоже мне, работы мирового значения!). Или того лучше – местные боевики. Хазы да малины. Все то же, что и дома, только хлещут более паршивый самогон.
– Я и на этих, пока устроилась, насмотрелась, – Юлька тряхнула своим отлично уложенным каре и провела указательным пальцем по плечу, имитируя погон.
Она давно подбивала Галину отказаться от старомодной косы до попы и сменить дресс-код на более урбанизированный, не выделяться «сельской» внешностью. Никто в Питере никаких кос не носил отродясь.
– Потому что у них климат паршивый. Вот у них и три волосинки – какие уж тут косы до пят, – не шла на поводу у современных веяний Галя.
Вволю натанцевавшись, девчонки упали на диван.
– Как ты себя чувствуешь? – посерьезнев, уточнила Юля.
– По-моему, отлично. Только боюсь идти на операцию, а срок все растёт.
– А ты вообще никуда не ходи! И всё тут!
– Нельзя. Я же взяла деньги, значит, согласилась. Тенгиз сказал: это грех, если ребенок вырастет безотцовщиной. Думаю, он прав.
Юлька едва не подскочила на месте:
– Он накосячил – а ты согласилась?! То есть аборт – не грех? А выжить – грех? Все же они сволочи, независимо от группы крови!
Девочки замолчали, каждая по-своему переживая ситуацию.
– Па-перше, – собралась с мыслями Юля, – у тебе вполне может наступить бесплодие.
Юля знала тему не понаслышке: два аборта – один еще в Николаеве, второй в Одессе. С одной стороны, Вовчик убеждал, что в Европе вообще не рожают детей и это нормально. Но всегда ли он будет равняться на Европу?
– Па-друге, кто может знать, что это мальчик? А что, если это дочка? Допустим, Оксанка. Ты вполне способна вырастить девочку без какого-то там залетного отца. Сколько женщин так вырастили себе поддержку и помощь? А ты сидишь тут в четырех стенах, как замурованная. Чем ты вообще занимаешься?
Галя занималась вышивкой. В соседнем магазине продавалась канва с нанесенным рисунком – теперь на стене в комнате висели вышитые подбором ниток Ростральные колонны.
– Вот! Это же как пить дать – у тебя будет дочь. Она мне еще вышиванку подарит за всё хорошее, – Юльке реально нравилась картина на стене. Дома стены всегда украшались вышивками, а что на этой не цветы, так ведь времена изменились.
– И самое важное! – Юлька встала на диване в полный рост, как пророк. – То, что его бог сказал ему, это еще доказать надо! Возможно, наш Бог скажет: «Нельзя идти на аборт». А потом посмотрим, чей бог круче – твоего Тенгиза или наш, из твоих Сарн!
И этот вечер решил судьбу ребенка. Галя, явно искавшая сторонней поддержки в своем колебании на весах «или – или», наконец её обрела.
Девочки обсудили дальнейшие действия: как и что Галя заберет домой. Пересмотрели гардероб, в котором обнаружилось новенькое, еще с этикеткой, французское платье-комбинация полночно-синего цвета на бретельках-спагетти.
– Ты потратила такие деньжищи? – Юлька покрутила платье и так и эдак. Оно было ей явно мало. – Тебе дома его некуда носить. Мы его продадим. Зачем ты его вообще покупала?
И тут Юлька сообразила:
– Ты полная дурочка! Куда?.. Ну куда бы он тебя пригласил, если его тут каждый перец знает?
Через неделю Юлька проводила Галю на киевский поезд. Тенгиз, в глазах Юльки был верхом порядочности, не выселив Галю на улицу до разрешения всех дел. По договорённости ключи Галина пообещала Тенгизу в любое удобное ей время до истечения срока аренды. И здесь в голове Юли созрел план: «Что добру пропадать?» Она решила подзаработать, сдавая комнату посуточно парам для конспиративных встреч. Свободного времени теперь у безработной официантки было в избытке.
Перед девушками замаячил соблазн: «с паршивой овцы хоть шерсти клок». Конечно, конкуренты-сутенеры могли пронюхать о Юлькиной самодеятельности, но та уповала на связи и удачу.
– Может, ну её, эту кухню и паромы? Подамся в «мамки»? – рассуждала Юлька.
Идея представлялась Галине сомнительной, но лишать принцессу на бобах возможности подзаработать она не решилась.
– З тоби будь-хто може мотузки выты, – сокрушалась бабушка. – Ты, моя голубка, не з мого тиста.
И в самом деле Галинка пошла не в бабушку с её польским норовом, а в дедовскую породу – тех русских железнодорожников, что приехали строить Сарны еще в конце XIX века.
Чуть что шло не по её, бабушка выпрямляла спину и смотрела так, что и без всякого «нет» становилось ясно: этого не будет никогда – она так решила. В этом взгляде свысока читалась порода истинной польки, слишком хорошо знающей себе цену, чтобы опускаться до споров.
– Вот именно из-за таких «неприхильных» девчин сам царь Александр-освободитель не позволил тянуть дорогу до Белостока! – подначивал жену дед Павел.
Конечно, дед едва ли знал всю подноготную упоминаемых им событий, но история была громкая. Когда империя только вступала в эру железных дорог, полесские магнаты подали Александру II прожект: ветка от Белостока через Пинск на Волынь. Царь поначалу сомневался – боялся, что на полесской дрыгве ничего не построишь. Припятская пойма по непроходимости могла поспорить с джунглями Амазонки.
Но за проектом стояли интересы куда более тонкие, чем просто логистика. Орден иезуитов, прикрываясь заботой о нищем крае, пытался создать здесь замкнутую экономическую систему. План был в том, чтобы воссоединить католические и униатские очаги Полесья с Варшавой, повысив лояльность местных элит.
Все эти невидимые процессы перечеркнуло восстание 1863 года Кастуся Калиновского. Когда страх “Мужицкой правды” прошел и Александр «прозрел», то похоронил идею консолидации Полесья вокруг Белостока. Специальный комитет по надзору за мятежным краем вынес вердикт: цель правительства не в том, чтобы соединять западные губернии с Польшей, а в обратном – центрировать их на Москву и Петербург.
На волне освоения края российскими инженерами в Сарны потянулись добровольцы из центральных губерний – так здесь оказались родители Павла.
– Зачем же ты за деда пошла? – подначивали родные Ядвигу, стоило той обиженно надуть губы. Венчались они в тридцать седьмом, как раз перед приходом Советов.
Ответ Ядзи был прост: после войны народу на Полесье было мало, выбирали из тех, кто выжил. А Павел – машинист паровоза: зарплата добрая, паек, по тем временам – завидный двадцатипятилетний жених. Когда Красная армия неожиданно вернулась в сорок четвертом, многие не верили, что это надолго. Сарны ведь до тридцать девятого были польским пограничьем. Думали: постоят и уйдут. Кое-кто из родни под шумок перебрался подальше – во Львов и Люблин, но дед уперся. Наотрез отказался уходить на Запад – точно так же, как в тридцать девятом жена отказалась ехать с ним на Волгу. Старший брат Павла, Пётр, при первой же возможности увез свою семью подальше от границы, но позже был призван и погиб где-то в Польше.
За то, что бабуся послушалась мужа и осталась в Сарнах, отрезанная от своих, она всю жизнь вымещала обиду на «упертом как баран» Павле. Дед же, привычно приструненный женой, только посмеивался:
– Ты же у меня серна! Лань лесная! Сарны – как раз место для таких косуль.
Когда Галина вышла из холодного вагона на перрон, воспоминания о счастливом детстве рассыпались. Ни добрейшего дедушки, ни волевой бабушки Ядвиги уже не было – онкология, «подарок» Чернобыля, скосила их быстро. Добротный дом в Сарнах достался матери, Марине. Родне из Львова и Франковска болотные топи были неинтересны, да и совесть не позволяла обирать сестру, годами досматривавшую лежачих родителей.
Галю не встречали. Сумерки скрывали обшарпанность роскошного каменного вокзала – памятника имперского величия, который когда-то выбили у царя полесские магнаты Витгенштейн и Сангушко. Этот вокзал был немым укором их несбывшемуся проекту дороги на Белосток. После года в Питере, куда Галя уехала на заработки от украинской нищеты, вид родных стен принес облегчение. Юлька предупреждала: «Береги себя, в твоем положении чемоданы не тягают», но Галя лишь упрямо подхватила поклажу.
– А я вглядываюсь – кто это такая знакомая? – удача шла в руки в лице одноклассника Сашко. Он подхватил чемодан и махнул в сторону «копейки»:
– Догоняй! Это сестра Руслана! – бросил он водителю. Через пятнадцать минут Галя уже стояла на пороге своего дома.
– Мама, это я! – только и успела сказать она, как Марина залилась слезами счастья.
Вечером Галя, измотанная почти двумя сутками пути в холодных вагонах украинской «зализницы», только и успела, что помыться в натопленной кухне да заглушить голод картофельной бабкой с копченым салом. Сон накрыл её внезапно, мягкой детской волной. Мама уже разобрала постель в комнате дочки, прогрела на печи одеяло и теперь сидела на краю кровати. Она едва сдерживала расспросы, то и дело тревожно оглядываясь: не забыла ли чего важного?
Позже заехал брат Руслан, до которого быстро дошел слух о приезде сестры. Галя слышала сквозь сон их шепот с мамой, но встать и обнять брата было выше её сил.
– Устала она, не тревожь, – вздохнула Марина. – Завтра приходите с Надейкой, и девочек возьмите, пусть у меня на выходных побудут. Какая-то она... как в воду опущенная. Может, болит что. Да и поезда эти – как после войны: грязные, холодные.
– Говорили ей: не едь ты к расейцам, – брат тихонько позвякивал ложкой, уминая любимую с детства бабку с сальцем, пахнувшим дымком от груши-дички.
– Сынок, не мучай ты её. Поехала бы за Олесей в Италию мыть жопы старым пердунам – лучше бы было? Кто сам не досматривал стариков, не понимает, сколько они сил выпивают.
Руслан видел, как быстро сдает мама, чьей красотой он так гордился в детстве.
– А ты еще: «внучек привези да привези»... – пробормотал он. Ему казалось, что мама из последних сил пытается окружить заботой каждого из них.
– Нет, сынок, растить детей – это вкладывать в будущее, это дает силы. А когда тратишь себя на чужих стариков – это не возвращается. Свои родители – понятно, тут долг, тут «не хочу» не бывает. А вот чужие... Да еще больные, слабоумные, что душу выматывают, лишь бы твоей молодостью подпитаться да протянуть еще лишний год. Этого ты желал сестре?
Руслан спорить не стал, приутих. Марина отметила это с облегчением: значит, завтра не будет досаждать Галинке.
– Добре. Подумаем. У нас теперь есть на кого надеяться, – глухо ответил он.
Марина тут же переключилась на местные дела – мутные, по её мнению, но притягивающие молодых парней, желающих заявить о себе.
– Далась тебе эта Заруба... Ну, жили же мы все спокойно.
– Когда это мы тут жили спокойно? – Руслан невольно повысил голос, но мать строго приложила палец к губам. Он перешел на полушепот: – Я что-то не припомню спокойных времен. То одни, то другие, то табор, то хабор... Деда моего кто раскулачил? Местные горлопаны верх взяли – и всё пустили по миру.
– Руслан, сынку, тебя же еще на свити не было! Зачем ты вспоминаешь и на сердце копишь этот гнев? – Марина не любила тему раскулачивания. Тогда и правда всякая голота да бездельники пролезли в уряд и пошли шнырять по дворам, объявляя недовольных кулачьем. Сколько об этом говорено-переговорено – только воду в ступе толочь. Она перевела разговор на отца: – Как там Лёня? На завтра пригласила Раю с мужиком, может, и Лёня заглянет? Что ему зимовать в этих болотах...
– Да ему там тепло, светло и мухи не кусають, – отшутился Руслан. – У них там боевой пост, можно сказать.
Марина махнула рукой и пошла проверить, не разбудили ли они Галочку. Укрыла дочку поплотнее, как маленькую, и вернулась к сыну.
С отцом её детей после возвращения с заработков в Польше приключилось что-то странное. Стал злой, как леший, начал чураться людей. Не то чтобы в выпивохи заделался – он человек сильный, крупный, его не перепьешь. Марина поначалу переживала, как бы он с тоски в тех болотах не повесился, а потом то ли привыкла, то ли просто устала для всех быть хорошей. Не маленький же мальчик. Да и свекор, Богуслав, был такой же – на весь мир обиженный. Кто им тут только ни был виноват: не немцы, так венгры; не венгры, так поляки; не поляки, так русские. И у каждого свой порядок.
Марининой матери, Яде, лучше жилось при поляках. Отцу, Павлу, и при поляках было хорошо, и при русских нормально. А вот брат его, дядька Петька, всё хотел как лучше: боялся, что грянет война с немцами и все тут погибнут. Увез семью на Волгу – там его на ту самую войну и призвали. Сложил дядька голову где-то под Радомом. А Павел остался дома, и война его почти не зайняла.
«Мне при любых законах надо думать, как семью накормить да троих детей вырастить», – примирительно рассуждал отец. И надо отдать ему должное: работал от темна до темна. Машинистом тянул лямку, но и дома не ленился: что по хозяйству управиться, что в лес за косулей или грибами – всегда первый.
В начале девяностых, когда всё старое рухнуло, тогда Марина и хлебнула лиха. Родители тяжело болели, обезболивающих лекарств не достать. Перебивались кто как мог. С одной стороны – места заповедные, прокормиться можно, а с другой – лес начали нищить да продавать направо и налево.
Вроде как работа для людей, а доход – одним браконьерам. Хорошо еще, что нашлись в Зарубе «неравнодушные», воссоздали лесную стражу, переименованную нынче в «Варту». Поставили-таки местные хлопцы заслон чужакам. Но стала эта Русланова организация всё больше напоминать послевоенные времена: схроны, «раскопки» какие-то, вышколы, патрули... С одной стороны – дело благое, лес беречь. Но зачем знаков натыкали: «Осторожно, радиация!»? И это спустя почти десять лет после Чернобыля.
Местные-то понимали: тут дело нечисто. Старались помалкивать про «заповедник строгого режима» у Сырого болота. Ракетчики, когда уходили, не стесняясь, всё распродавали – и патроны, и гранаты. По радио тогда в новостях всё хвастались, как в Сарнах по договору «Меченого» последнюю ракету на металлолом пустили.
– И про нас на международном уровне вспомнили! – горделиво кивали тогда старожилы.
Может, с тех самых пор ребята и прятали доставшиеся за бесценок арсеналы, а теперь потихоньку ими промышляли? Иначе что там, в пустых лесах, с таким рвением охранять? И долго ли Киев будет смотреть на это сквозь пальцы? В воздухе явно что-то назревало. Хорошо бы, если к добру.
Руслан, словно уловив тревогу матери, подмигнул ей:
– Будем живы, мамо!
Но Марина думала уже не про мальчишеские игры в «Варту». Её не покидало чувство, что Галя вернулась домой не в гости, а несолоно хлебавши в чужом городе.
– Сынок, ты уж помоги как-то сестре, – тихо попросила она. – Если у вас и правда всё налаживается, придумай ей какую работу. Я вижу, твои приятели как-то выбивают себе места в урядах.
– Я подумаю, мамо.
И Руслан не просто пытался отделаться привычным кивком – он видел, как территория меняет лицо после мрака безвременья. Молодежь верила: пришло их время. Теперь у них были все шансы взять власть на этой земле в свои руки. И дело было не только в бестолковом Киеве, где царил разброд и никому не было дела до каких-то там Сарн. И не только в идеологах из Львова, старавшихся оседлать патриотический дух молодых парней. Они просто хотели занять достойное место в новом мире, а не идти в «заробитчане» – батрачить на поляков или гнуть спину на стройках в России.
У них всё было впереди.
На завтра собрались гости – отпраздновать возвращение Галочки. Брат Руслан с женой и шумными племянницами-погодками: четырёхлетней Региной и трехлетней Маричкой. Ухоженная для своих пятидесяти тетя Рая, родная сестра отца, и её мужик - Андрусь, любивший за компанию и похохмить, и выпить. В общем, глядя на родных, Галя как-то потихоньку приходила в себя, что не укрылось от радующейся переменам с дочкой Марины.
– Привезла нам подарки? – прямо с порога взяла быка за рога Регина, пока тётя Галя осыпала её поцелуями.
Галя заговорщицки подмигнула и повела девочек в комнату. Вскоре те вылетели оттуда с визгом восторга, сжимая в руках заветные яйца «Киндер-сюрприз». Надя с Галей тут же принялись помогать им разворачивать фольгу и собирать игрушки.
– А мы – по первой! – Андрусь уже по-хозяйски занял место во главе стола и разлил горилку.
– С возвращением, племянница! Ну, как тебе дома? – Рая поддержала порыв мужа.
Марина, опасаясь, как бы Галя снова не «скисла» от расспросов, поспешила ответить за дочь:
– Да она еще и не осмотрелась толком. Дорога сейчас такая – не приведи бог, всё прямо на глазах разваливается. Хорошо, что не простыла и ноги не отморозила. Завтра в баню её поведу, сегодня недосуг было. А Руслан мне поможет протопить!
Сын согласно кивнул. Баня у Ратичей была завидная: с просторным предбанником, изнутри вся отделанная липовой вагонкой. В такой зябкий, хмурый день баня – настоящий праздник души.
– Суббота – это святое! Мы тоже заглянем, – Андрусь уже «накатывал» по второй за завтрашний пар.
– Да погоди ты! – утихомиривала его Рая. – Куда всех торопишь?
Тем временем девочки закончили возиться с «киндерами». Регинке достались четыре зверушки в лукошках: собака, котик, свинка и кролик.
– Это заяц! У него уши во какие! – Маричка забавно показала руками длину ушей. – И никакой это не кролик, это заяц! Он в лесу живет, у дедушки Лёни.
– А чего это брат не приехал? – Рая явно клонила к тому, чтобы Руслан съездил за отцом, но тот лишь отмахивался: захочет – приедет, у хлопцев там своя машина есть.
Чтобы увести разговор от отсутствующего мужа, Марина поспешила переключить внимание на Маричку:
– А ну-ка, внученька, покажи, какой сюрприз в твоем желтом бочоночке?
– У меня мамы с детками! По одной детке! – радостно объявила Маричка.
Из всех зверей она узнала только кенгуру и медведя. Еще один медведь оказался коалой.
– А это морской котик, – наставительным учительским тоном объяснила внучке Рая.
Но возбужденная Маричка заспорила и помчалась искать кота Рыжика, чтобы показать, как выглядят настоящие, не игрушечные коты. Рая и правда была учительницей – преподавала историю в одной из городских школ.
Разговор за столом под горячую картошечку, котлеты и горилку становился всё оживленнее. Галя, расслабившись, рассказывала забавные истории из своих странствий. Руслан, приструненный вчера матерью, ни разу не вклинился с колким замечанием о её неудачах. Напротив, он уже выстроил для сестры план:
– Ты у нас, Галка, учиться пойдешь! Времена теперь другие. Раньше у мамы не на что было тебя учить после школы, теперь мы наверстаем.
Андрусь тут же оживился:
– Зачем ей учиться, мозги сушить? Я её к себе возьму, старшим продавцом. Подучу малёха, конечно. Мне за всеми самому не усмотреть, а тут – свой глаз будет!
В городке Андрусь развернул торговый бизнес, и довольно успешно. Именно дядька когда-то и пристроил вчерашнюю школьницу к Семёну Глусю, пытавшемуся поднять придорожный сервис на деньги Немировского спиртзавода. Но когда начались «тёрки» между государством и частниками, желавшими оседлать производство горилки, Глусь прогорел, а Галя, как и многие тогда, уехала за лучшей долей в Россию.
Галя отчего-то притихла и погрустнела, зато Рая приняла предложение с воодушевлением:
– Что ты каркаешь? – осадила она мужа. – Ругаться с твоими безбашенными торгашами у нашей Галинки здоровья не хватит! Пусть учится.
Тёте и правда хотелось иметь повод для гордости перед соседями – за своих детей, за племянников...
Руслан тут же изложил план: учеба в частном медицинском колледже, на фармацевта.
– Это ж дорогущее удовольствие – такой диплом! – крякнул Андрусь.
Надя, понимая, что у Галиных родителей лишних денег нет – не дом же им продавать, – серьезно уточнила:
– Мы только на ноги становимся. Кто заплатит за твой колледж?
– Во-во! Именно! – подхватил Андрусь, явно испугавшись, что сейчас начнут просить в долг.
Марина же спросила о другом:
– Это где? В Ровно? Или в самом Киеве?
– Во Львове, мама. Частный колледж, я и название уже выучил – «Монада». Мона Лизой будешь! – Руслан поднял стопку. – За аптекарями будущее в нашей стране! За будущего фармацевта!
Все чокнулись, поддерживая план Руслана. Один Андрусь прилип как банный лист: откуда, мол, «гроши»?
В новые реалии Сарн всё чаще наведывались бывшие комсомольские идеологи. Только теперь они агитировали не за Советскую власть, а за национальную идею в рядах объединения «Патриот Украины». Тема для бывших военных городков с их офицерским составом была горячая: содействие Вооруженным силам и флоту. Среди лидеров движения во Львове у Руслана появились знакомые врачи, через кого можно было выбить спонсорство на обучение Гали. В частных колледжах такие программы для привлечения молодежи в патриотические организации не были секретом.
– Так я и думал! – вспыхнул Андрусь, наслышанный о «национальных силах обороны». – Еще одни нахлебники на нашу голову. Корми их, дармоедов...
На это Руслан резонно осек дядю:
– Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую.
И тут же был поддержан своей теткой:
– Все верно, Руслан, не слушай их! Они дальше своего носа видеть ничего не хотят, – камень был явно в огород мужа. Про таких, как Андрусь, Рая говорила: «Хохол – это не национальность, а профессия».
Андрусь, конечно, надулся как сыч, но спорить не отважился: кто этих «лешаков» знает? А ну как и вправду за ними власть? Лучше промолчать.
– Я своим в школе постоянно твержу: народ, не знающий своей истории, не имеет будущего! – продолжала Рая. – Мы вот еще добьемся мемориальной доски на нашем вокзале. Это же памятник архитектуры республиканского значения! Десять дней в восемнадцатом году Сарны были столицей Украины.
Тут уже Андрусь нашел повод поквитаться:
– Ты сначала денег на ремонт выбей, «историк». А то завалится скоро ваш памятник с такими-то хозяевами.
Молчаливая до этого Галя удивилась, обрадовавшись, что тема сменилась:
– Неужели правда – столица?
– У нас еще не все документы для музея собраны, – с сожалением кивнула Рая. – Однако можно утверждать: когда большевики захватили Киев, власти УНР тикали на Житомир, а потом через Коростень и Овруч – к нам. Вагон Михаила Грушевского защищал «бронепоцяг». Здесь, в Сарнах, десять дней была его ставка. Сечевые стрельцы удерживали город, пока делегация во главе с министром «закордонных справ» Голубовичем договаривалась в Брест-Литовске с австро-немцами об освобождении Украины. В тех боях погибло сто сорок пять юнакив...
Рая говорила с выражением, с расстановкой – видимо, так она вела уроки патриотизма. Недаром её в прошлом году делегировали во Львов на съезд учителей истории.
— Аукнется вам ещё этот Грушевский! Добра от воскрешения такой истории точно не жди, - Андрусь выпил уже никого не приглашая, будто запивал свою правду. — И скажи-ка мне лучше, племянничек: что это у нас в лесах забыли чечены? Откуда они тут?
– На лечении, – отрезал Руслан, ему не понравился язвительный тон дядьки, – у них там только что кончилась война.
– И они тут как тут! – Андрусь давно наблюдал за странной с его точки зрения дружбой местных и пришлых чеченцев.
Марина, чувствуя, что политическое напряжение в доме нарастает, мягко вмешалась:
– Вот и хорошо, что Сарны – одна из столиц. Давайте лучше споём.
Галочка, когда в городе еще стояла военная часть, занималась в Доме культуры народными танцами и хоровым пением. Голос у неё был отменный.
– Давайте, – сбавила пафос Рая. – Для внучки: «Чарівна Марічка»!
– Погодите, – Андрусь уже разливал по новой. – Сначала горло промочим.
А як усміхнеться, ще й з-під лоба гляне –
Хоч скачи у воду! – кажуть парубки.