ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВОЛГЕ
(Вспоминаю свое единственное путешествие по Волге от Волгограда почти до Казани - есть такой городок Чистополь – с остановками чуть ли не у каждого дебаркадера, с песней «Как провожают пароходы»; стоял август, меня взяла с собой старшая сестра, которая с мужем везла собственные арбузы на продажу. Для девятиклассника это было первое романтическое путешествие, запомнившееся на всю жизнь.
Пушкину не удалось путешествовать по Волге, хотя он наверняка об этом мечтал. Можно представить, какие бы были пушкинские стихи о нашей великой реке. Об испанской реке он написал известное стихотворение, когда побывал там: «Шумит, бежит Гвадалквивир». Официально эта поездка никому пока не известна. Стихи пишутся под впечатлением: надо увидеть красоты или участвовать в действии. Поездки на Кавказ у Пушкина состоялись по суше, в то время еще не было пароходов).
Нижегородская ярмарка, открывшаяся 15 августа, длилась только до 25 сентября. И потому мне надо было расстаться с моими добрыми и дорогими друзьями, с которыми я охотно провел бы всю жизнь.
(И к этому предложению можно придраться: провел бы всю жизнь с друзьями, но обречен на добровольное изгнание).
Было решено, что я отправлюсь в путь вечером 13-го, в субботу.
Хотя небо было великолепным, и комета пышно распустила свой огненный хвост, затмевая звезды, холод уже начал давать о себе знать, и возникало опасение, что Волга замерзнет прежде, чем я завершу свое плавание.
(Нельзя не уточнить – я впервые об этом узнал из очерка Дюма – что путешествие Дюма-Пушкина в Россию прошло под знаком кометы Донати. 2 июня 1858 года итальянский астроном Джованни Донати открыл новую комету, названную его именем. В сентябре комета, которая считается красивейшей в 19-м веке, стала видна невооруженным глазом и прекратила видимое существование на небе в марте 1859 года. Получается, все путешествие Дюма проходило под этой кометой. В сентябре-ноябре хвост кометы достигал 40 градусов – четверть небосвода. И попробуйте не поверить в мистику – небеса помогали путешественнику, не только русские люди).
Пропустить пароход, прибывавший в Калязин в воскресенье утром и совершавший рейс от Твери до Нижнего Новгорода, значило задержаться на неделю, а эта неделя могла тяжелейшим образом сказаться в конце нашего путешествия.
К тому же нас почти всюду ждали: в Москве один молодой офицер, отвечавший за лагерное расположение войск, вручил мне бумагу, согласно которой меня должны были снабдить в Казани полковничьей палаткой.
Там же, в Москве, богатый астраханский купец, г-н Сапожников, заранее написал своему управляющему, чтобы тот предоставил в мое распоряжение его дом, лучший в городе.
И, опять же в Москве, очаровательная графиня Ростопчина написала, как я уже, кажется, упоминал, князю Барятинскому, чтобы предупредить его о моем приезде на Кавказ.
Затем, уже в Елпатьеве, нас навестило множество гостей, и в их числе был полковой хирург калязинского гарнизона, взявший с нас слово, что, не предупредив его, мы не сядем на пароход.
Два других гостя, каждый со своей стороны, написали: один г-ну Грассу в Нижний Новгород, чтобы мы наверняка были обеспечены там квартирой; другой — калмыцкому князю, в чьи степи я намеревался совершить прогулку.
Словом, задерживаться более было невозможно, и, должен сказать, помешать нашему отъезду могло только нечто невероятное.
За два дня до отъезда Дидье Деланж куда-то исчез, и в тот самый вечер, когда нам предстояло расстаться, он на моих глазах вернулся с великолепной шубой Нарышкина.
Садясь в экипаж, я обнаружил эту шубу положенной на дно дрожек и решил было, в свою очередь, побрюзжать.
— Перестань! — сказал Нарышкин. — Неужели ты воображаешь, что я отпущу тебя в мужицком тулупе на Кавказ? Да если при этом станет известно, что ты жил у меня, я буду обесчещен!
Что мне оставалось? Принять подарок. Именно это я и сделал.
В Калязине я остановился на мгновение у входа в какой-то грязный двор, чтобы посмотреть на десяток русских девушек, которые готовили кислую капусту, напевая бесконечно унылую песню. Таких мелодий в России немало, и они прекрасно передают ту безмолвную грусть, о которой я говорил и которая сопутствует русскому в его развлечениях.
Впрочем, я торопился увидеть Волгу. В каждой стране есть своя национальная река: в Северной Америке — Миссисипи, в Южной Америке — Амазонка, в Индии — Ганг, в Китае — Желтая река, в Сибири — Амур, во Франции — Сена, в Италии — По, в Австрии — Дунай, в Германии — Рейн.
В России это Волга, то есть самая большая река Европы.
Она берет начало в Тверской губернии и, образовав семьдесят восемь излучин на своем пути в семьсот пятьдесят льё, впадает в Каспийское море.
Так что Волга — это нечто величественное.
И я торопился поклониться ее величеству Волге.
К реке вела глубокая ложбина, пересекавшая город; ясно было, что именно по ней устремляются в лоно своей госпожи и повелительницы водные потоки, образующиеся после тех проливных дождей, какие выпадают в России.
Еще издали мы увидели высокий берег, под которым текла река, но что касается реки, то ее видно не было.
И только подойдя к самому берегу, мы увидели ее, зажатую между крутыми склонами и шириной не более наших второстепенных рек.
Весной, во время таяния снегов, она поднимается на двадцать футов и нередко выходит из берегов, однако сейчас была осень, и уровень воды в Волге упал донельзя.
Возвратившись с этой прогулки несколько разочарованными, мы встретили нашего полкового хирурга. Деланж, человек слова, предупредил его о нашем приезде, и он поспешил прийти, чтобы предложить нам позавтракать у него.
Это приглашение было принято нами с тем большей легкостью, что, благодаря нашей охоте и дарованиям Кутузова, превратившего зайцев, тетеревов и куропаток в паштеты, мы были в состоянии внести свой вклад в съестные припасы, а благодаря винным запасам Нарышкина, различные образцы которых перекочевали в наши ящики, могли внести и свою долю напитков.
Такие богатства в сочетании с его собственными яствами придали нашему хирургу смелость, и он попросил у нас разрешения пригласить кое-кого из своих товарищей.
Понятно, что такое разрешение было ему дано.
Однако, по-видимому, в числе его товарищей был весь офицерский состав, поскольку через час все, кто носил эполеты с бахромой или без нее, от подпоручика до подполковника, заполнили его обширную гостиную.
Каждый принес то, что сумел раздобыть, вследствие чего по количеству вина наш пир достиг уровня свадьбы в Кане Галилейской, а по количеству съестного — свадьбы Камачо.
Но это еще не все: заранее предупрежденные, в свой черед явились музыканты, и внезапно под нашими окнами раздались громогласные звуки труб.
Празднество было полным.
Мы уже сидели за кофе, когда ровно в полдень нам пришли сообщить, что пароход прибыл и ожидает нас.
Пароходы относятся к числу тех господ, каким быстро надоедает ждать, так что мы поспешили выпить по последней рюмке и рука об руку, как добрые друзья, знакомые уже лет двадцать, вышли на улицу.
Музыканты, не оставленные нами, как нетрудно понять, без внимания и получившие немалую долю от наших щедрот, увидели, что мы направляемся к пароходу, и рассудили, что для них нет ничего лучшего, чем последовать за нами.
И они, в самом деле, пошли вслед за нами, наигрывая свои самые веселые мелодии.
Все население Калязина, никогда не видевшее подобных празднеств, последовало за музыкантами.
Мы подошли к пароходу, вызвав величайшее изумление у пассажиров, задававшихся вопросом, кто же эти путешественники, в честь которых можно так громко кричать "ура" и так яростно трубить в трубы.
Но их изумление усилилось, когда они увидели офицеров, поднимающихся по трапу на пароход. Музыканты, продолжая музицировать, последовали за офицерами. Ну, а самый веселый из этой компании крикнул метрдотелю:
— Официант, подай все шампанское, какое есть на борту!
Капитан решил, что настало время вмешаться.
— Господа, — смиренно обратился он к офицерам, — имею честь заметить вам, что мы отчаливаем через пять минут, и, если только вы не намереваетесь ехать с нами до Углича…
— А в самом деле, — со смехом сказал я, — почему бы вам не поехать до Углича?
— Да-да! Едем в Углич! — воскликнули самые решительные из всей компании.
— Господа, — произнес подполковник, — обращаю ваше внимание на то, что без разрешения полковника вы не можете пойти на подобную шалость.
— Ну что ж, пошлем к полковнику депутацию! — закричали офицеры.
— Это было бы чудесно, но полковника нет в Калязине.
— Тогда, раз полковник отсутствует, дайте нам разрешение вы.
— Это выходит за пределы моих полномочий, господа.
— О командир! Командир! — умоляющим тоном воскликнули все в один голос.
— Невозможно, господа; я не могу дать вам такое разрешение.
— Командир!.. — в свою очередь произнес я.
— Однако, — продолжал командир, — я могу дезертировать, как и вы, и подвергнуться тому же наказанию, что и вы, отправившись вместе с вами проводить господина Дюма до Углича.
— Ура командиру! Да здравствует командир! В Углич! В Углич!
— И с музыкантами? — спросил я.
— А почему бы и нет? — заявили офицеры. — Эй, музыканты, едем!
— Ах, черт возьми! — воскликнул Деланж, подбрасывая в воздух шляпу. — Пусть боярин говорит что хочет, я тоже дезертирую и тоже еду до Углича.
— Сколько у тебя бутылок шампанского, метрдотель?
— Сто двадцать, господин офицер.
— Что поделаешь! Немного, конечно, но придется этим обойтись. Неси свои сто двадцать бутылок.
— В таком случае, господа, можно отчаливать? — спросил капитан.
— Когда пожелаете, друг мой.
И мы отчалили под звуки труб и хлопанье взлетающих вверх пробок шампанского. Каждый из этих очаровательных безумцев рисковал двумя неделями гауптвахты, и все ради того, чтобы провести со мной лишние пять или шесть часов.
Лишь увидев, как русские пьют шампанское, грузины — кахетинское, а флорентийцы — воду Теттуччо, можно оценить вместимость некоторых избранных желудков.
Я воспользовался первым же удобным предлогом, чтобы покинуть ряды веселящихся офицеров и перейти от активных действий к покою.
Поводом мне послужил поэт Лермонтов.
Русские, народ недавнего происхождения, не имеет еще ни национальной литературы, ни музыки, ни живописи, ни скульптуры; у них были поэты, музыканты, живописцы, скульпторы, но не в том количестве, чтобы создать школу.
К тому же в России люди с художественной натурой умирают молодыми; можно подумать, что древо искусства здесь не окрепло еще настолько, чтобы дать своим плодам возможность созреть.
Пушкин был убит на дуэли в тридцать восемь лет.
Лермонтов был убит на дуэли в двадцать семь.
Романист Гоголь умер в сорок три года.
Художник Иванов умер в пятьдесят два.
Музыкант Глинка — в пятьдесят три.
Лермонтов, о котором я уже говорил, — это ум, равный по силе и масштабу Альфреду де Мюссе, которого он очень напоминает как в написанных им стихах, так и в написанной им прозе. Он оставил два тома стихов, среди которых называют поэму "Демон", "Терек", "Спор Казбека и Шат-Эльбруса" и множество других замечательных стихотворений.
В прозе его сходство с Альфредом де Мюссе еще больше. "Печорин, или Герой нашего времени" — родной брат "Сына века", однако, по моему мнению, он лучше построен и имеет более прочную основу, а потому ему суждена более долгая жизнь.
Русские восторгаются Пушкиным и Лермонтовым, а женщины в особенности Лермонтовым так, как всякий народ, бедный поэзией, восторгается первыми своими поэтами, придавшими его языку ритмическую гибкость. Этот восторг выплескивается у них через край тем легче, что, поскольку русский язык почти неизвестен тем, кто родился за пределами земель, тянущихся от Архангельска до Кракова и от Ревеля до Дербента, другие народы не могут разделять такое чувство восхищения.
И потому самый верный способ сделать приятное русскому — это попросить его перевести одно или два стихотворения Пушкина или Лермонтова, тем более что в целом русские превосходно говорят на французском языке.
На наших добрых и милых вечерах в Москве и в Елпатьеве переводчиков было в избытке. Даже Нарышкин, этот боярин старого закала, вечно недовольный чужими переводами, снизошел до того, чтобы предложить свой.
Мы уже сказали, что женщины в особенности увлекаются Лермонтовым.
Мне случалось видеть женщин, которые знали наизусть все стихи поэта, даже вычеркнутые цензурой и не вошедшие в два его тома.
Доказательство тому я приведу в рассказе о своем плавании по Волге.
Многие стихотворения Лермонтова могут быть положены на музыку; ноты всех тех, что уже стали музыкальными произведениями, стоят на фортепьяно у русских женщин, которых не надо долго упрашивать, чтобы они спели вам какой-нибудь романс на слова Лермонтова.
Маленькое стихотворение в одну строфу, напоминающее мелодию Шуберта и озаглавленное "Горные вершины", для всех русских девушек то же самое, что для всех немецких — "Маргарита за прялкой" Гёте.
Это маленькое стихотворение поражает своей глубокой грустью.
Вот оно — разумеется, настолько, насколько французский перевод может дать представление о русском подлиннике:
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
Вполне очевидно, что в этом стихотворении есть неуловимое, но подлинное очарование.
Один из наших офицеров, к которому я обратился, счел за счастье оказать мне услугу, о которой я его попросил. Он перевел мне высоко ценимое всеми стихотворение Лермонтова, носящее название "Дума" и тем более примечательное, что в нем выражено суждение самого поэта о его соотечественниках.
Я попробую дать о нем представление — примерно такое же, какое фотография дает о живой жизни.
ДУМА
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию — презренные рабы…
Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад…
Мы как раз заканчивали этот перевод, как вдруг, когда пароход повернул в одну из излучин Волги, послышались возгласы наших спутников:
— Углич! Углич!
Я поднял голову и увидел на горизонте целый лес колоколен.
(Раньше я уже говорил, что читатель наивно проглатывает, как наживку, некоторые утверждения нашего любимого автора, заинтересованный действием, событиями. Вот автор сказал, как бы – между прочим – что один офицер, безымянный, перевел ему стихотворение «Дума» Лермонтова. Во-первых, мы видим, что офицеры были в загуле – 120 бутылок за несколько часов надо выпить за здравие капитана и великого писателя; допустим, с музыкантами было всего 30 человек, значит, по 4 бутылки на брата. После такой дозы надо не «Думы» переводить, а «Демона». Разумеется, все переводы сделаны самим Дюма, который не пил со всеми.
Это был его метод: гости гуляют, а он у себя в кабинете работает. На Кавказе будет случай, что Дюма выпьет полный рог грузинского вина, это много, затем удалится от компании; хозяин пошлет помощника узнать, все ли в порядке с Дюма. Думали, что он заснул где-то. Оказалось, что Дюма занимается своей работой: пишет.
У переводчиков есть такое утверждение: если переведешь роман на другой язык, затем другой переводчик переведет вновь на язык подлинника, то это будет другой роман. А тут пьяный офицер делает подстрочник, затем, якобы, Дюма перекладывает его на стихи.
Таким образом, мы видим, что данное утверждение – мистификация. То, что Некрасов переводил на французский язык свои стихи или Пушкина в виде прозы, это факт, но подмечено свидетелями, что Дюма одновременно или чуть раньше перекладывал это на французские стихи, что вызывало удивление у присутствующих. Никто не мог представить, что Дюма знает русский язык. Одно стихотворение Пушкина он изменил, посчитав, что так лучше. Некрасов общался с Дюма и помогал ему в гостях у Панаевых в Петербурге).
Здесь - предыдущий рассказ: http://proza.ru/2026/03/31/1689