УГЛИЧ
(Вначале предлагаю прочесть выдержку из драмы А.С. Пушкина «Борис Годунов», а затем мы последуем за автором в город Углич.
Шуйский
Скажу, что понапрасну Лилася кровь царевича-младенца; Что если так, Димитрий мог бы жить.
Воротынский
Ужасное злодейство! Полно, точно ль Царевича сгубил Борис?
Шуйский
А кто же? Кто подкупал напрасно Чепчугова? Кто подослал обоих Битяговских С Качаловым? Я в Углич послан был Исследовать на месте это дело: Наехал я на свежие следы; Весь город был свидетель злодеянья; Все граждане согласно показали; И, возвратясь, я мог единым словом Изобличить сокрытого злодея.
Воротынский
Зачем же ты его не уничтожил?
Шуйский
Он, признаюсь, тогда меня смутил Спокойствием, бесстыдностью нежданной, Он мне в глаза смотрел, как будто правый: Расспрашивал, в подробности входил — И перед ним я повторил нелепость, Которую мне сам он нашептал.
Воротынский
Нечисто, князь.
Шуйский
А что мне было делать? Все объявить Феодору? Но царь На все глядел очами Годунова, Всему внимал ушами Годунова: Пускай его б уверил я во всем, Борис тотчас его бы разуверил, А там меня ж сослали б в заточенье, Да в добрый час, как дядю моего, В глухой тюрьме тихонько б задавили. Не хвастаюсь, а в случае, конечно, Никая казнь меня не устрашит. Я сам не трус, но также не глупец И в петлю лезть не соглашуся даром.
Воротынский
Ужасное злодейство! Слушай, верно Губителя раскаянье тревожит: Конечно, кровь невинного младенца Ему ступить мешает на престол.
Шуйский
Перешагнет; Борис не так-то робок! Какая честь для нас, для всей Руси! Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач, Возьмет венец и бармы Мономаха…
Воротынский
Так, родом он незнатен; мы знатнее.
Шуйский
Да, кажется.
Воротынский
Ведь Шуйский, Воротынский… Легко сказать, природные князья.
Шуйский
Природные, и Рюриковой крови.
Воротынский
А слушай, князь, ведь мы б имели право Наследовать Феодору.
Шуйский
Да, боле, Чем Годунов.
Воротынский
Ведь в самом деле!
Шуйский
Что ж? Когда Борис хитрить не перестанет, Давай народ искусно волновать, Пускай они оставят Годунова, Своих князей у них довольно, пусть Себе в цари любого изберут.
Воротынский
Не мало нас, наследников варяга, Да трудно нам тягаться с Годуновым: Народ отвык в нас видеть древню отрасль Воинственных властителей своих. Уже давно лишились мы уделов, Давно царям подручниками служим, А он умел и страхом, и любовью, И славою народ очаровать).
Я отдался переводу Лермонтова с тем большим пылом, что невозможно вообразить что-либо более унылое, чем берега Волги от Калязина до Углича. На протяжении этих тридцати или сорока верст река течет, зажатая между двух крутых берегов, которые из-за размывающих их каждый год половодий лишены даже прелести зеленого покрова.
Вблизи Углича, расположенного на излучине Волги, правый берег немного понижается и открывает взору возвышенную равнину, на которой выстроен город.
Углич знаменит, прежде всего, своей легендой; здесь в 1591 году разыгралась страшная драма, которой суждено было оказать важнейшее воздействие на судьбы России.
Мы уже немало говорили об Иване IV, которого русские прозвали Грозным, другие государи, его современники, именовали Палачом, ну а мы назовем Безумным. Трусливый и суеверный, он никогда не показывался на поле брани, где были одержаны победы, прославившие его царствование, и, тем не менее, с его именем связано известное историческое величие и народное почитание.
Ведь именно в его царствование были отбиты поляки, побеждены татары, и русские впервые стали догадываться о своей грядущей великой судьбе и ощущать свои зарождающиеся силы, собранные воедино в его тиранических руках и организованные его деспотизмом.
Мы уже рассказывали, как он умер. Умирая, он оставил, после семи или восьми супружеств, двух сыновей: Федора и Дмитрия.
Третьего, Ивана, он, как вы помните, убил в минуту гнева.
Федор наследовал отцу, и титул царевича перешел к малолетнему Дмитрию, хотя православная церковь признает законными лишь детей, рожденных от первых четырех браков, а Дмитрий родился от седьмого.
Но, поскольку Федор был кроткого нрава и слаб здоровьем, ему предрекали недолгую жизнь, и бытовало опасение, что если престол не будет закреплен за Дмитрием, то вслед за вероятной смертью Федора начнется смута.
Самое большое удовольствие для него — мы говорим о Федоре — заключалось в том, чтобы старательно произнести все свои молитвы, а затем слушать чтение житий святых или самому звонить в колокола, созывая верующих к церковной службе.
"Это пономарь, а не царевич", — вздыхая, говорил Иван Грозный.
Для человека подобного нрава и душевного склада было невозможно управлять такой державой, как Россия, и Федор, целиком уйдя в свои молитвы, чтение и религиозные забавы, передал власть своему шурину Борису Годунову.
Фаворит выступал сначала в звании конюшего, а потом в более значительном звании правителя.
Ленивый царь времен упадка династии Рюриковичей, Федор завел себе майордома.
Тот попал в милость еще при Иване, хотя и вел свой род от татарского мурзы. При старом царе Годунов занял место в царском совете, и, странное дело, он снискал милость этого лютого зверя в человеческом облике тем, что, единственный из всех, осмелился схватить его за руку, когда тот нанес смертельный удар своему сыну, и потом поднять умирающего царевича.
Годунов воспользовался приобретенным влиянием, выдав замуж за Федора свою сестру Ирину.
Став правителем, он каждому отвел свою роль: Федору досталась ответственность, ему самому — действия, сестре — милости и благоволения.
Тем самым ответственность, то есть самое тяжелое бремя, пало на того, кто был далек от всех государственных дел.
Борис получил почести, его сестра — благодарность.
По завещанию Ивана город Углич был назначен в удел малолетнему Дмитрию.
Борис отправил мальчика в его удел и, под предлогом наблюдения за воспитанием юного царевича, послал туда на жительство — а точнее сказать, сослал туда — вдовствующую царицу Марию Федоровну и трех дядей царевича: Михаила, Григория и Андрея Нагих.
От сестры Борису было известно, что у Федора не будет детей; от лекарей ему было известно, что тот умрет молодым. И потому он действовал соответствующим образом.
В 1591 году, то есть в то самое время, когда Генрих IV осаждал и брал Париж, юному Дмитрию было десять лет, и он держал в Угличе свой небольшой двор, который составляли пажи и высокие должностные лица.
Само собой разумеется, кое-кто из этих должностных лиц был шпионом на жалованье у Бориса.
Значительное денежное содержание юного царевича выплачивал секретарь канцелярии правителя, Михаил Битяговский, всецело преданный Борису Годунову.
Потребность в деньгах этого небольшого двора, а в особенности трех распутных дядей, любителей охоты и попоек, была немалой, что приводило к спорам, в которых стороны выставляли в качестве доводов: князья — свое высокое положение, а казначей — свои кассовые книги. Споры эти всегда кончались торжеством Битяговского, пользовавшегося поддержкой правителя. Битяговский мстил князьям мелкими притеснениями, которые всегда в распоряжении человека, держащего в руках ключи от денежного ящика. Дяди царевича отвечали бранью. Царица принимала сторону братьев и внушала Дмитрию ненависть к Борису.
Разговоры эти повторяли при царском дворе. Ненависть мальчика всячески преувеличивали, а слабеющее здоровье царя объясняли порчей, которую напустили на него три татарина; говорили, что один из них, а именно Михаил, держит астролога, который переписывается со своими французскими и итальянскими собратьями. На ум приходят восковые фигурки, за двадцать лет до того приведшие на эшафот Ла Моля и Коконнаса: те же самые приемы были якобы пущены в ход и в отношении Федора.
Что же касается юного Дмитрия, то это был истинный сын Ивана Палача; утверждают, что в десять лет он уже проявлял все кровавые инстинкты умершего тирана. Более всего он наслаждался видом избиваемых животных. Он истязал их своими собственными руками, причем с такой изощренной жестокостью, что мягкое сердце Бориса обливалось кровью. Кроме того, и это было самое большое преступление, вменявшееся в вину царевичу, однажды зимой, когда он играл со своими молодыми дворянами, дети слепили несколько снеговиков и всем им дали имена фаворитов Бориса. Самый большой из снеговиков получил имя правителя. Потом они побили их камнями, выдернутыми из обвалившейся стены, а юный Дмитрий, вооружившись деревянной саблей, сбил голову снеговика, носившего имя Бориса, и сказал при этом: "Вот так я поступлю, когда стану взрослым".
А теперь обратимся к безусловным историческим фактам.
Пятнадцатого мая 1591 года, около трех часов пополудни, юный Дмитрий, с которым только что рассталась мать, играл с четырьмя детьми, мальчиками-пажами, в дворцовом дворе — обширном огороженном пространстве, границы которого еще различимы в наши дни; двор этот заключал в себе несколько отдельных строений, и некоторые из них еще существуют. При царевиче были его нянька Василиса Волохова, кормилица и прислужница. В руках у него был нож, и он забавлялся тем, что метал его в землю, целясь в орехи.
Внезапно, не услышав ни единого вскрика, кормилица увидела, что ребенок лежит на земле и корчится в собственной крови.
Она подбежала к нему и увидела, что у него перерезано горло и рассечена артерия. Он умер, не успев произнести ни слова.
На крики кормилицы прибежала царица Мария Федоровна; увидев сына мертвым, она потеряла голову, схватила первое попавшееся полено и принялась изо всех сил бить им няньку, обвиняя ее в пособничестве убийцам.
Затем, обезумев от горя, она позвала братьев, показала им на труп ребенка и возложила всю ответственность за преступление на Битяговского.
Один из трех братьев, Михаил Нагой, был, как всегда, пьян. Он приказал звонить в колокол дворцовой церкви. При первых звуках набата народ сбежался, думая, что начался пожар. Царица показала толпе мертвого мальчика, избитую, лежавшую без сознания няньку и, увидев появившегося Битяговского, шедшего с сыном и своими дворянами, закричала: "Вот они, убийцы!"
Битяговский пытался защищаться, говорил, что мальчик сам себя убил, упав на свой нож или наткнувшись на него в припадке эпилепсии, которой он был подвержен, но на все его попытки отрицать свою вину мать отвечала только воплем проклятия, горя и ненависти: "Вот он, убийца!"
Битяговский понял, что всякие оправдания бесполезны и что он заранее осужден: двадцать рук уже поднялись, чтобы поразить его. Он сумел укрыться в одном из близлежащих домов, забаррикадировал дверь и какое-то время оборонялся, но потом дверь высадили и его убили ударами ножа, вилами и палками.
Тут же убили и его сына.
Всеобщее неистовство достигло такой степени, что, когда какой-то холоп няньки попытался надеть на голову своей хозяйке шапку, которую один из Нагих сорвал с нее в знак крайнего оскорбления, он был в тот же миг убит и растерзан.
Сын няньки был зарезан на глазах у матери, начавшей приходить в сознание.
Василису и дочерей Битяговского укрыли священники Спасской церкви.
Слух об этой бойне дошел до Москвы; царь Федор объявил, что он намерен лично отправиться в Углич, чтобы расследовать обстоятельства происшествия.
Но в тот момент, когда он выезжал из Москвы, Борис Годунов велел поджечь один из кварталов города. Крик "Пожар! Москва горит!" донесся до ушей царя; Федор оборачивается, видит пылающую столицу и какое-то мгновение колеблется; однако, поскольку его личное присутствие может спасти Москву, но не спасет брата, ибо тот уже умер, он возвращается.
Впрочем, Борис взялся сам провести расследование и наказать виновных.
Протокол расследования существует, и подлинник хранится в государственном архиве в Москве; однако все историки заявляют, что они не могут доверять документу, составленному под давлением столь могущественного министра, каким был Борис Годунов.
Из этого протокола следует, что юный Дмитрий сам себя убил ножом, который он держал в руке, и обвинения, выдвинутые царицей и ее братьями против Битяговского и его детей, — следствие безумия или ненависти.
Приговор был вынесен с соблюдением всех формальностей.
Вдовствующая царица была осуждена принять постриг под именем Марфы и отправлена в монастырь святого Николая возле Череповца. Два ее брата — Михаил и Григорий — были сосланы за пятьсот верст от столицы; все жители Углича были объявлены бунтовщиками, две сотни их погибли под пытками, а сотню других, вырезав у них язык, бросили в темницу. Почти все население города разбежалось, подавленное страхом, и из тридцати тысяч душ там осталось лишь восемь.
Эти оставшиеся восемь тысяч были сосланы в Сибирь и основали там город Пелым.
Набатному колоколу также был вынесен приговор, как и всему, что имело отношение к этой драме, еще более страшной по своим последствиям, чем по основному своему событию. Колокол был осужден на вечное изгнание; отрубив у него одно ухо, его высекли кнутом и лишили гражданских прав, то есть ему было навсегда запрещено звонить.
В 1847 году жители Углича просили помиловать их колокол; помилование было даровано, и эту новость сообщили губернатору Сибири.
В Иркутске, где находился опальный колокол, были устроены большие торжества: епископ восстановил его в правах и ссыльные приготовились проводить его с пением и гирляндами цветов, как это было заведено, когда кто-нибудь из них получал помилование.
Но не учли одного: расходов, которые повлекло бы за собой это возвращение за восемьсот льё. Когда подсчитали и поняли, что расходы составят около десяти-двенадцати тысяч рублей, никто не пожелал их оплатить, и колокол остался в изгнании.
Однако гражданские права были ему возвращены, и именно в этот колокол теперь звонят в знак радости, когда какой-нибудь ссыльный получает помилование.
Мы изложили исторический факт в том виде, в каком он вырисовывается по протоколам Бориса Годунова.
А теперь — легенда, основывающаяся на аксиоме: "Ищи того, кому преступление выгодно, и ты найдешь виновного".
Но лишь один человек был заинтересован в смерти юного Дмитрия — Борис. А потому обвинили Бориса.
И вот какие толки против него поднялись в народе.
Царица уже давно разгадала цареубийственные намерения Бориса и бдительно охраняла сына. Летописец Никон определенно говорит, что было предпринято несколько попыток отравить царевича, но все они провалились.
И тогда Борис, видя, что яд не смог причинить ребенку вреда, решился действовать кинжалом.
Некоторое время он тщетно ищет убийц; но вот какой-то молодой дворянин из окружения царя Федора приводит к нему человека, готового ради денег на все.
Этот человек — Битяговский. Его сын, его племянник Качалов и он убьют царевича.
Но, как если бы троих было недостаточно для убийства десятилетнего ребенка, они втягивают в заговор сына няньки, Осипа Волохова, и дворянина по имени Третьяков.
Эта банда убийц привлекает на свою сторону няньку, и Василиса берется увести царицу.
Мальчик остается на какое-то время один на крыльце дворца. Все убийцы на своих местах.
Тогда Осип Волохов первый подходит к мальчику и, положив руку на его ожерелье, чтобы устранить всякое препятствие и открыть дорогу клинку, говорит:
"У тебя, государь, новое ожерелье?"
"Нет, старое", — отвечает юный князь.
Едва произнеся эти слова, Дмитрий почувствовал нанесенный ему удар и закричал, ибо пока он был лишь легко ранен.
На крик царевича прибежали другие убийцы и добили его.
Но при этом же крике звонарь собора, все видевший и все слышавший, проскользнул в церковь и ударил в набат.
С этого момента оба рассказа более не противоречат друг другу и становятся похожими.
Читатель волен отдать предпочтение той или другой версии, если только он не пожелает принять третью, которую мы предъявим ему в связи с Лжедмитрием.
Но, во всяком случае, народная молва единодушно обвиняла Бориса.
Через некоторое время после смерти юного Дмитрия царица Ирина, вопреки всем ожиданиям, забеременела. Для России это было великой радостью. Но Ирина разрешилась девочкой.
В то время в России еще не существовало закона, позволявшего женщине наследовать престол. Бориса обвинили в том, что он устранил настоящего младенца царицы, который был мальчиком, и подменил его девочкой. Девочка эта умерла; Бориса обвинили в том, что он ее отравил.
Наконец, в 1598 году Федор умер, и, хотя эту смерть предвидели давно, убийцей снова объявили Бориса.
В этом роке, преследовавшем последних потомков династии Рюриковичей, и в этом восхождении Бориса на престол есть что-то от ужасной легенды о Макбете.
Борис призвал трех гадателей и стал допытываться у них, что ожидает его в будущем.
"Ты будешь царствовать", — сказали они ему.
"О!" — вне себя от радости воскликнул Борис.
"Но ты будешь царствовать всего семь лет", — добавили гадатели.
"Что за беда! Хоть и семь дней, лишь бы царствовать", — сказал Борис.
Вот эти исторические воспоминания и влекли меня в Углич: я хотел увидеть дворец юного царевича, сохранившийся в том виде, каким он был в пору его гибели. Я хотел увидеть сбереженные реликвии, оставшиеся от этого предпоследнего потомка Рюриковичей.
Дворец царевича стоит между двумя церквами; в той, чья колокольня накренилась, находился колокол, послуживший набатом.
Пока мы поднимались по склону холма, на котором расположен Углич, стемнело; накрапывал мелкий дождь, сопровождаемый холодным северным ветром. Со мной пошли все офицеры, полюбопытствовавшие взглянуть на Углич, который большая часть из них никогда не видела.
Музыканты остались на борту парохода.
Все было заперто.
Мы послали за ключами; к великому моему удивлению, явились два или три священника и все ризничие.
Мой эскорт произвел должное впечатление; священнослужителям было сказано — уж не знаю, какой весельчак позволил себе эту шутку, — что я английский посол, а офицеры, которые меня сопровождают, делают это по приказу императора Александра.
Можно не спрашивать, какой мне был после такого сообщения оказан прием.
Мы начали с осмотра дома юного Дмитрия. Дом этот превратили в часовню, в которой сохранились кое-какие предметы обстановки, служившие царевичу, и носилки, на которых его тело перенесли в Москву.
Из дворца царевича мы перешли в церковь Дмитрия-на-Крови, построенную столетием позже. Здесь хранится серебряный гроб, в котором покоилось тело юного князя.
В гробу — доска из позолоченного серебра, размером с книгу ин-кварто. По четырем углам доски прикреплены скобами, выполненными в виде когтей, четыре ореха, которыми мальчик играл; посередине, в сосуде, предназначенном для этой цели, видна горсть земли красного цвета.
Это земля, пропитанная его кровью.
Возможно, у вас возникает вопрос, зачем нужно было такое почитание этих реликвий, и какой смысл был Борису выставлять на всеобщее обозрение эту смерть.
Политика узурпатора была очень проста: надеть маску благочестия.
Борис был весьма заинтересован в том, чтобы смерть наследника престола не скрывали, и она стала бы известной всем.
Во-первых, она открывала ему путь к трону.
Во-вторых, его прозорливый ум предвидел, вероятно, появление Лжедмитрия, и Борис хотел закрыть для него всякую возможность злоупотребить общественным доверием.
Но в этом отношении он сделал недостаточно.
Вслед за голодом и чумой, которые обрушились на Россию в 1601–1603 годах и упорно толковались русскими как предзнаменование скорого падения узурпатора, с границ Литвы донесся слух, с ужасающей быстротой распространившийся во всех областях государства.
Царевич Дмитрий, якобы убитый в Угличе, жив и только что объявился в Польше.
Это был молодой человек двадцати двух лет, то есть как раз того возраста, какой был бы у царевича; небольшого роста, но широкий в плечах, как Иван Грозный; смуглый, как мать, царица Мария Федоровна; рыжеволосый, широколицый, скуластый, с крупным носом и толстыми губами, жидкой бородой и двумя бородавками на лице: одной на лбу, другой под глазом.
Претендент рассчитывал, что его опознают в особенности по этим двум бородавкам, которые были заметны и на лице царевича Дмитрия.
Вот как, согласно легенде, молодой царевич дал себя распознать.
Однажды в Брагине, когда князь Адам Вишневецкий был в бане, молодой камердинер, поступивший к нему на службу всего за несколько дней до этого, неловко выполнил приказание хозяина.
Князь, который отличался весьма вспыльчивым нравом и, как все вельможи в те времена, легко давал волю рукам, обозвал его сукиным сыном, что служит обычной оскорбительной бранью у поляков и у русских, и дал ему пощечину.
Молодой камердинер отступил на шаг и, никак иначе не жалуясь, кротко произнес:
"О князь Адам, если бы ты знал, кто я, ты бы со мной так не обращался, но мне нечего возразить, поскольку я сам взял на себя роль слуги".
"Кто же ты и откуда явился?"
"Я царевич Дмитрий, — отвечал молодой человек, — сын Ивана Грозного".
"Ты царевич Дмитрий?! — воскликнул князь. — Полно! Всем известно, что царевич был убит в Угличе пятнадцатого мая тысяча пятьсот девяносто первого года по приказу Бориса Годунова".
"Все заблуждаются, — ответил молодой человек, — и вот доказательство тому: сын Ивана Грозного перед твоими глазами".
Князь потребовал объяснений, и молодой человек рассказал ему следующее.
Борис, желая избавиться от царевича, призвал валашского лекаря по имени Симон и предложил ему значительное вознаграждение, если тот согласится убить Дмитрия. Решив, напротив, спасти царевича, лекарь притворился, будто он разделяет намерения Бориса, а сам предупредил о заговоре царицу. В итоге в ночь, назначенную для убийства — ибо, согласно рассказу претендента, оно совершилось ночью, — царевича спрятали за печью, а в его постель положили сына какого-то холопа. Именно этот ребенок и был зарезан. Из своего укрытия царевич видел, как закололи кинжалом несчастного, занявшего его место. Среди всеобщего смятения, последовавшего за убийством, лекарь сумел увести царевича и препроводил его на Украину, к князю Мстиславскому; затем, после смерти князя, царевич решил направиться в Литву, но перед этим добрался до Москвы, а оттуда поехал в Вологду. Из этого города он и явился, прежде чем поступить на службу к князю Вишневецкому.
И поскольку после этого рассказа князь, видимо, еще сомневался, молодой человек вынул из-за пазухи русскую печать с именем и гербом царевича и украшенный бриллиантами крест, который, по его словам, подарил ему в день, когда он был крещен, его крестный отец, князь Иван Мстиславский.
Услышав эти слова и увидев печать и крест князя, Адам перешел от удивления к полной уверенности, попросил прощения у молодого человека за нанесенное ему словесное оскорбление и за пощечину, а затем пригласил остаться в бане и дождаться его возвращения.
Князь велел своей жене заказать пышный ужин, ибо вечером он будет принимать у себя истинного царя Московии; по его приказу конюхи наденут сбрую на шестерку самых лучших серых в яблоках лошадей, и их поведут шестеро нарядно одетых конюших. Кроме того, кучер заложит карету, которую княжеский управляющий наполнит подушками и самыми дорогими коврами.
Когда приказания князя были выполнены, он вернулся в баню, повел молодого человека на балкон, под которым стояли лошади и карета, дал знак двенадцати слугам, несшим парчовые кафтаны, собольи шубы и оружие с золотой и серебряной насечкой, войти и преклонить колени, а затем сам опустился на колени и сказал:
"Благоволите, ваше величество, принять эту безделицу. Все, чем я владею, к вашим услугам".
Вот что рассказывали о том, как царевич дал себя опознать.
Князь в ту пору во всеуслышание представил его, как сына Ивана Грозного, и рассказывали, что, когда он впервые открыто появился под этим титулом, какой-то русский, по имени Петровский, упал ему в ноги и заявил, что он узнает в нем царевича Дмитрия, у которого ему довелось состоять на службе в Угличе.
С этой минуты все сомнения рассеялись, и вокруг молодого человека собрался двор из поляков благородного происхождения.
Нетрудно понять, какое впечатление произвели подобные новости в Москве, при столь ненавистном царе, каким был Борис Годунов.
Ко всем этим подробностям добавляли другие, не менее важные. Молодой государь, требовавший или собиравшийся потребовать обратно принадлежавший ему престол, по-видимому, совершенно непринужденно чувствовал себя в своих новых дворцах, превосходно ездил верхом, проявлял ловкость в воинских упражнениях, русским языком владел, как родным, а по-польски говорил не хуже, чем по-русски, и даже знал несколько слов по-латыни. Словом, в нем чувствовалось воспитание дворянина, причем дворянина, получившего хорошее воспитание.
Начиная с этого времени новости и события сменяют друг друга с необычайной быстротой.
Князь Вишневецкий с негодованием отвергает деньги, предложенные Борисом Годуновым, с тем, чтобы он выдал ему претендента; он препровождает последнего к своему свояку Юрию Мнишеку, воеводе Сандомирскому, где его признает старый воин, взятый в плен русскими при осаде Пскова. Марина, младшая дочь воеводы, влюбляется в царевича.
Дмитрий дает письменное обещание жениться на ней, когда он вступит в Москву. Сигизмунд, заклятый враг русских, принимает его, признает царевичем, назначает ему денежное содержание в сорок тысяч флоринов и разрешает полякам стать под его знамена. Пять или шесть тысяч поляков, восемь — десять тысяч казаков, несколько сотен русских, изгнанных в Польшу, образуют его небольшое войско; с этим войском он идет на Москву, встречает князя Мстиславского, выступившего против него с более чем сорокатысячным войском, выигрывает первое сражение, проигрывает второе, находит убежище в Путивле, раскрывает там заговор трех монахов, подосланных Борисом, чтобы отравить его; двоих заключает в темницу, вознаграждает третьего, который все открыл; отдает на расправу черни, исколовшей их стрелами, бояр, к которым были присланы эти монахи; пишет Борису, что желает проявить к нему милосердие: если тот поспешит удалиться в монастырь и уступит ему престол, он простит ему совершенные им преступления и возьмет его под свое высочайшее покровительство.
Это наглое обещание приходит к Борису в ту минуту, когда его сестра Ирина, всегда порицавшая его за узурпацию престола, внезапно умирает в монастыре, который она избрала своим убежищем, и народ, готовый обвинить Бориса в любых преступлениях, говорит во всеуслышание, что ее отравили. Это новое обвинение и это оскорбление со стороны авантюриста наносят ему последний удар.
Тринадцатого апреля 1605 года, председательствуя в совете, Борис чувствует недомогание, поднимается с места, делает шаг и, покачнувшись, падает без чувств. Через несколько минут он приходит в себя, но сил у него хватает лишь на то, чтобы облечься в монашеское одеяние, принять церковное имя Боголеп и причаститься.
В тот же день он испускает дух на руках у жены и детей.
И, как если бы преступление должно было сопутствовать ему и после смерти, все говорят, что он отравился, дабы уйти от мести царевича.
И каждый при этом добавляет: "Поделом ему!"
Остальная история Лжедмитрия — а кто знает, быть может, истинного Дмитрия — известна.
Двадцатого июня 1605 года он подошел к воротам Москвы. Именитые представители всех сословий вышли ему навстречу с богатыми дарами, в том числе с хлебом-солью на блюде из цельного золота — символическим знаком преданности вассалов своему властителю.
Речь их была краткой и выдержанной в духе эпохи.
"Все готово, чтобы принять тебя, — сказали они ему. — Возрадуйся: те, кто хотел пожрать тебя, уже не могут тебя укусить".
Его въезд в город был великолепен. Вся Москва вышла на улицу. Ему пришлось ехать шагом и раздвигать толпу, чтобы добраться до церкви Михаила Архангела, куда он пришел сотворить молитву у гробницы Ивана Грозного.
Вступив в церковь, он преклонил колена перед гробницей, с рыданиями поцеловал мрамор и громко произнес:
"О родитель любезный! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но святыми твоими молитвами я цел и державствую".
При этих словах все воскликнули:
"Да здравствует наш царь Дмитрий; он воистину сын Ивана Грозного!"
Через одиннадцать месяцев, под набатные звуки трех тысяч московских колоколов, звонивших одновременно, при отблесках пожара, под треск аркебуз и крики разъяренной черни, по улицам Москвы проволокли обезображенный, истерзанный труп с раскроенным лбом, вспоротым животом и обрубленными руками, а затем кинули его на стол, установленный посреди главной площади, чтобы все могли видеть и каждый мог, ударив его кнутом или бросив в него камень, добавить еще одно надругательство к тем, какие он уже получил.
Это был труп отважного и дерзкого молодого человека, который завоевал, а по словам других, отвоевал престол Ивана Грозного.
Три дня он оставался выставленным в таком виде на рыночной площади.
На третью ночь горожане с ужасом заметили голубой огонек, плясавший над трупом. Когда к нему приближались, огонек удалялся или исчезал, чтобы вновь появиться, как только от него отходили на некоторое расстояние. Это необычное явление, причиной которого было не что иное, как газ, поднимающийся иногда от разлагающихся трупов, поверг народ в глубокий ужас.
Какой-то торговец испросил разрешение увезти тело и похоронить его за чертой города, на Серпуховском кладбище. Но, как если бы все чудеса должны были неотступно следовать за злосчастным трупом, страшная буря разразилась над улицами, по которым следовало погребальное шествие, и в ту минуту, когда оно достигло ворот у Кулишек, сорвала крышу с одной из башен, усыпав ее обломками дорогу.
И это было еще не все. Освященная земля не стала для этого бедного изувеченного тела местом упокоения. Хотя и было замечено, что две птицы какой-то неведомой породы, но похожие на голубок, слетели на землю возле могилы; хотя и разносились кругом в ночь после погребения звуки какой-то неземной музыки, столь сладостной, что чудилось, будто это пение ангелов, — на следующее утро могила оказалась развороченной, разоренной и пустой, а труп лежал на земле на противоположном от часовни конце кладбища.
Тогда во весь голос заговорили о колдовстве и решили избавиться от этого тела, которое, по мнению толпы, могло быть только телом вампира.
Сложив огромную кучу дров и поместив сверху труп, подожгли их и обратили его в пепел.
Потом этот пепел собрали столь же тщательно, как это делали в древности, когда почтительная забота родных сохраняла его в погребальной урне, установленной в колумбарии предков.
Но на этот раз его так старательно собрали совсем с иной целью.
Им зарядили пушку. Эту пушку подтащили к воротам, через которые мнимый царь совершил свой въезд в Москву, и жерло орудия повернули в сторону Польши, то есть туда, откуда явился этот проклятый. К пушке поднесли запал, и прах человека, который, быть может, и был самозванцем, но, бесспорно, оказался достоин того положения, до какого он возвысился, развеяли по ветру!
Вот и вся история сына Ивана Грозного, маленького Дмитрия Угличского, как его зовут в России. Читатель волен прервать эту историю, остановившись на десяти годах царевича, или проследить ее до двадцати трех лет царя.
Я же могу лишь сказать, что встречал в России многих людей, твердо веривших, что все Дмитрии были ложными, за исключением первого.
(Завершаем выдержкой из «Бориса Годунова» Пушкина.
Ночь. Келья в Чудовом монастыре
(1603 год)
Отец Пимен (пишет перед лампадой)
Еще одно, последнее сказанье — И летопись окончена моя, Исполнен долг, завещанный от бога Мне, грешному. Недаром многих лет Свидетелем господь меня поставил И книжному искусству вразумил; Когда-нибудь монах трудолюбивый Найдет мой труд усердный, безымянный, Засветит он, как я, свою лампаду — И, пыль веков от хартий отряхнув, Правдивые сказанья перепишет, Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро — А за грехи, за темные деянья Спасителя смиренно умоляют.
На старости я сызнова живу, Минувшее проходит предо мною — Давно ль оно неслось, событий полно, Волнуяся, как море-окиян? Теперь оно безмолвно и спокойно, Не много лиц мне память сохранила, Не много слов доходят до меня, А прочее погибло невозвратно… Но близок день, лампада догорает — Еще одно, последнее сказанье.
Григорий
Давно, честный отец, Хотелось мне спросить о смерти Димитрия-царевича; в то время Ты, говорят, был в Угличе.
Пимен
Ох, помню! Привел меня бог видеть злое дело, Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич На некое был послан послушанье; Пришел я в ночь. Наутро в час обедни Вдруг слышу звон, ударили в набат, Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я Спешу туда ж — а там уже весь город. Гляжу: лежит зарезанный царевич; Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаянье рыдает, А тут народ, остервенясь, волочит Безбожную предательницу-мамку… Вдруг между их, свиреп, от злости бледен, Является Иуда Битяговский. «Вот, вот злодей!» — раздался общий вопль, И вмиг его не стало. Тут народ Вслед бросился бежавшим трем убийцам; Укрывшихся злодеев захватили И привели пред теплый труп младенца, И чудо — вдруг мертвец затрепетал — «Покайтеся!» — народ им завопил: И в ужасе под топором злодеи Покаялись — и назвали Бориса.
Григорий
Каких был лет царевич убиенный?
Пимен
Да лет семи; ему бы ныне было (Тому прошло уж десять лет… нет, больше: Двенадцать лет) — он был бы твой ровесник И царствовал; но бог судил иное. Сей повестью плачевной заключу Я летопись мою; с тех пор я мало Вникал в дела мирские. Брат Григорий, Ты грамотой свой разум просветил, Тебе свой труд передаю. В часы, Свободные от подвигов духовных, Описывай, не мудрствуя лукаво, Все то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны — А мне пора, пора уж отдохнуть И погасить лампаду… Но звонят К заутренe… благослови, господь, Своих рабов!.. подай костыль, Григорий.
Корчма на литовской границе
Мисаил и Варлаам, бродяги-чернецы; Григорий Отрепьев, мирянином; хозяйка.
Хозяйка
Чем-то мне вас потчевать, старцы честные?
Варлаам
Чем бог пошлет, хозяюшка. Нет ли вина?
Хозяйка
Как не быть, отцы мои! сейчас вынесу. (Уходит.)
Мисаил
Что ж ты закручинился, товарищ? Вот и граница литовская, до которой так хотелось тебе добраться.
Григорий
Пока не буду в Литве, до тех пор не буду спокоен.
Варлаам
Что тебе Литва так слюбилась? Вот мы, отец Мисаил да я, грешный, как утекли из монастыря, так ни о чем уж и не думаем. Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли: все нам равно, было бы вино… да вот и оно!..
Мисаил
Складно сказано, отец Варлаам.
Хозяйка (входит)
Вот вам, отцы мои. Пейте на здоровье.
Мисаил
Спасибо, родная, бог тебя благослови.
Монахи пьют; Варлаам затягивает песню:
Как во городе было во Казани…
Варлаам (Григорию)
Что же ты не подтягиваешь, да и не потягиваешь?
Григорий
Не хочу.
Мисаил
Вольному воля…
Варлаам
А пьяному рай, отец Мисаил! Выпьем же чарочку за шинкарочку…
Однако, отец Мисаил, когда я пью, так трезвых не люблю; ино дело пьянство, а иное чванство; хочешь жить, как мы, милости просим — нет, так убирайся, проваливай: скоморох попу не товарищ.
Григорий
Пей да про себя разумей, отец Варлаам! Видишь: и я порой складно говорить умею.
Кремль
Царь (Борис Годунов)
Послушай, князь Василий:
Как я узнал, что отрока сего…
Что отрок сей лишился как-то жизни,
Ты послан был на следствие; теперь
Тебя крестом и богом заклинаю,
По совести мне правду объяви:
Узнал ли ты убитого младенца
И не было ль подмены? Отвечай.
Шуйский
Клянусь тебе…
Царь
Нет, Шуйский, не клянись,
Но отвечай: то был царевич?
Шуйский
Он.
Царь
Подумай, князь. Я милость обещаю,
Прошедшей лжи опалою напрасной
Не накажу. Но если ты теперь
Со мной хитришь, то головою сына
Клянусь — тебя постигнет злая казнь:
Такая казнь, что царь Иван Васильич
От ужаса во гробе содрогнется.
Шуйский
Не казнь страшна; страшна твоя немилость;
Перед тобой дерзну ли я лукавить?
И мог ли я так слепо обмануться,
Что не узнал Димитрия? Три дня
Я труп его в соборе посещал,
Всем Угличем туда сопровожденный.
Вокруг его тринадцать тел лежало,
Растерзанных народом, и по ним
Уж тление приметно проступало,
Но детский лик царевича был ясен
И свеж и тих, как будто усыпленный;
Глубокая не запекалась язва,
Черты ж лица совсем не изменились.
Нет, государь, сомненья нет: Димитрий
Во гробе спит.
Если мы бы решились сравнить два текста, один – «Борис Годунов» представлен выдержками – то различие увидим такое: проза – рассказ об Угличе и белые стихи – драма молодого Пушкина. В прозе - больше подробностей. Помните, как Пушкин сказал: «Года к суровой прозе клонят» - между произведениями 30 лет. Пушкин сказал правду).
Здесь - предыдущий рассказ: http://proza.ru/2026/04/01/1757