Февраль 1943-го был морозный и ясный. Мадьяры ушли, советская власть вернулась — и первое, что она потребовала, было простое и невозможное одновременно: поднимать колхоз.
Колхоз «Красный воин» лежал в руинах. Не в переносном — в буквальном. Скот угнан или забит. Зерно выгребено подчистую. Инвентарь — что сломано, что украдено. Конюшня пустая, коровник пустой, амбар пустой. Земля — вот что осталось. Земля и люди. Людей тоже поредело. Мужиков почти не было: кто на фронте, кто погиб, кто не вернулся. Остались бабы, старики да подростки.
Роман Яковлевич Холошин вернулся с фронта в феврале — с медалью на груди и осколком в плече, который так и не вынули до конца. Ниновка помнила его Яшкой — мальчишкой, гонявшим по Центральной улице, потом молодым мужиком в очереди за трудоднями. Теперь он стоял перед бабами в конторе сельсовета — похудевший, с залысиной, с усталыми глазами — и говорил о севе.
— Семена дадут из района, — говорил он. — Инвентарь — что найдём, что починим. Лошадей пока нет. Тракторов нет. Придётся как придётся.
— Как придётся — это как? — спросила Авдотья Коноплёва прямо, без обиняков.
Роман Яковлевич помолчал.
— Руками, — сказал он. — Пока руками.
Авдотья поджала губы. Но не возразила. Что возражать — и так всё понятно.
В марте вышли все.
Паша вышла одной из первых — ещё до того, как Роман Яковлевич обошёл дворы со списком. Не ждала, когда позовут. Натянула старый зипун, повязала платок и пошла — потому что земля ждать не будет, потому что иначе нельзя, потому что так жили всегда.
Лида шла рядом. Шестнадцать лет, лёгкая на подъём, молчаливая. Работа есть работу.
Поля вышла тоже. Она долго щурилась на свету — отвыкла за месяцы в погребе. Но вышла. Встала в ряд с остальными и взяла то, что дали в руки. Никто не спрашивал, где она была всю оккупацию. Ниновка знала сама.
Дуняша Петрова пришла с дочкой Таней. Настасья с Центральной улицы. Старая Дарья, которая хромала — но и она пришла, потому что сидеть дома, когда все вышли, было не по-людски.
Мишка Рябов пришёл с Колькой Свиридовым — не баловаться, не шнапс подворовывать, а работать, по-настоящему. Им это нравилось — чувствовать себя нужными, мужчинами.
Роман Яковлевич смотрел на всех этих людей, — и сердце его сжималось. Он знал их всех с детства. Знал, что потеряла каждая семья. И теперь они стояли перед ним — и ждали.
Он был справедливым человеком. Это все знали. Но справедливости одной мало, когда нет ни лошади, ни плуга, ни зерна в амбаре.
Землю копали лопатами. Тянули борозды вручную — люди впрягались сами, ставили лямки на грудь и тянули, как лошади. Мёрзлая земля не давалась — твёрдая, упрямая, как всё в ту пору. Руки к вечеру деревенели так, что не разогнуть.
Паша работала молча. Лида рядом. Поля чуть поодаль — медленно привыкая к открытому небу над головой. В обед садились дружно. У кого что было в узелке - делились. Это само собой разумелось — не надо было говорить.
Авдотья разломила краюху на шесть частей, протянула одну Паше.
— А говорят, — сказала она негромко, — в Тимоново мужик объявился. Восьмой десяток, а в плуг впрягся. Сам. Никто не просил.
— Не семи пядей во лбу, — отозвалась Дуняша, — а понимает: не взойдёт — не выживем.
— А до войны мы на конях пахали, — сказал Мишка Рябов, который сидел рядом и слушал, раскрыв рот. — Теперь без коней.
— Теперь мы сами кони, — сказала Паша. И больше ничего не добавила. Только поднялась, отряхнула подол и пошла на борозду.
Однажды Роман Яковлевич подошёл к Паше — остановился рядом, помолчал.
— Паша, — сказал он. — Ты бы... может, не надо тебе здесь. Ты уже своё отработала.
Паша посмотрела на него.
— Яша, — сказала она спокойно. — Иди работай.
Он отошёл в сторону.
Дни шли за днями. Март перешёл в апрель — земля начала оттаивать, отходить, дышать. Оскол вздулся, потемнел, пошёл льдом.
Ниновка работала. Роман Яковлевич всегда рядом, всегда с людьми — записывал, распределял, решал споры. Справедливо — это да. Но чего-то не хватало. Какой-то твёрдости, какого-то стержня, который не гнётся, когда надо стоять прямо. Люди это чувствовали — и работали, но поглядывали. Он председательствовал недолго. Полгода, может, чуть больше.
А потом пришла Рыженко.
Татьяна Матвеевна Рыженко появилась в Ниновке летом — прислали из района. Невысокая, крепкая, с быстрыми голубыми глазами. Вошла в контору, огляделась так, как осматривается человек, который пришёл надолго и сразу это понимает.
— Ну, — сказала она. — Показывайте хозяйство.
Ей показали. Она смотрела молча, ничего не говорила — только запоминала. Потом сказала:
— Работать будем. Лошади придут, трактор придёт. Но ждать не будем — начнём с того, что есть.
Авдотья Коноплёва глянула на Рыженко, прищурилась — так, будто кошку незнакомую разглядывает. Потом наклонилась к Пашиному уху, шепчет:
— А ничего бабёнка. Глаза вострые. Не сквозь глядит, а на человека. С такой не пропадёшь.
Паша вздохнула, поправила платок.
— С такими, Дунь, не пропадают. С ними работают.
При Татьяне Матвеевне в Ниновку пришли лошади. Потом трактор — старый, чиненый-перечиненый, но свой.
Поля постепенно привыкала к свободной жизни — работала на огородах, потом в поле. Лида была везде, где нужны молодые руки. Паша не отставала от молодых — её не просили, она сама.
Земля поднималась. Медленно, трудно, с болью — но поднималась. Как поднимается всё живое после долгой зимы — не потому что легко, а потому что иначе нельзя.
Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/06/468