Елена Петровна Блаватская
Путеводный свет Неведомого
Перевод на русский: Ю.А. Хатунцев
***
III
Всегда ли знают наши добрые критики, над чем они смеются? Имеют ли они хотя бы приблизительное представление о том, какие функции осуществляет в мире и какие ментальные изменения производит теософия, вызывающая у них неизменную усмешку?
Прогресс в этом отношении уже заметен, благодаря нашей литературе, а благодаря неустанным трудам некоторых теософов, нашу деятельность замечают и признают теперь даже самые слепые. Немало людей уже сейчас уверены в том, что теософия станет философией и моральным кодексом (если не религией) будущего.
Реакционеры, увлечённые dolce farmiente своего консерватизма, тоже замечают её; отсюда ненависть и преследования, с использованием критики как дополнительного оружия. Но критика, провозглашённая Аристотелем, давно утратила своё первоначальное благородство.
Древние философы — эти благородные невежды, с точки зрения современной цивилизации, — если и подвергали критике какое-то сочинение или систему, делали это со всею беспристрастностью и с единственной целью — исправить и усовершенствовать то, в чём они усматривали изъян.
Прежде всего они изучали заинтересовавший их предмет, а уже затем анализировали его. Этим они оказывали автору услугу, именно так критика и воспринималась обеими сторонами. Но всегда ли современная критика следует этому золотому правилу? Со всей очевидностью — нет.
Нашим сегодняшним судьям далеко даже до уровня философского критицизма Канта. Критика с позиций «чистого разума» уступила место критиканству, для которого первостепенное значение имеют непопулярность критикуемого учения и распространённые в обществе предрассудки.
Так что теперь критик стремится разорвать зубами на части всё, чего не понимает, и в особенности то, что он даже не желает понимать. В минувшем веке — золотом веке гусиного пера — критика тоже могла быть временами довольно кусачей, но тогда она служила справедливости.
Супругу Цезаря можно было взять на подозрение, но нельзя было обвинить, не дав ей предварительно возможности высказаться в свою защиту. В нашем столетии призы Монсьона и общественные почести полагаются тем, кто изобретёт наиболее смертоносную машину для войны.
Теперь, когда стальное перо пришло на смену своему более скромному предшественнику, даже клыки бенгальского тигра и страшные зубы нильской ископаемой рептилии не ранят так глубоко, как это стальное орудие современного критика, который в большинстве случаев даже не понимает того, что разрывает на части с таким ожесточением.
Возможно, кого-то сможет немного утешить мысль о том, что большинство наших литературных критиков — трансатлантических и континентальных — это бывшие писаки, потерпевшие фиаско на литературном поприще и теперь, в отместку за собственную посредственность, набрасывающиеся на каждого, кто попадётся им на пути.
Так плохое молодое вино, безвкусное и отстоявшееся, почти всегда превращается в едкий уксус. Но, к сожалению, репортёры различных периодических изданий, злосчастные, тщеславные дьяволы, которым мы могли бы, пожалуй, простить эту их маленькую слабость,
невзирая даже на то, что свою славу они норовят купить за наш счёт,— не единственные и даже не самые опасные наши критики.
Фанатики и материалисты, овцы и козлищи религии, тоже записали нас в свой Index Expurgatorius и теперь выбрасывают наши книги из своих библиотек, бойкотируют наши журналы, а нас самих повсеместно подвергают жесточайшему остракизму.
Одна благочестивая душа, буквально воспринимающая библейские чудеса, с замиранием сердца читает об ихтиографических исследованиях Ионы в желудке кита и о трансэфирном путешествии Илии, который улетел, подобно саламандре, на огненной колеснице, но при этом упрямо называет теософов продавцами чудес и шарлатанами.
Другая — геккелевская ame damnee — с фанатичной слепотою верит в то, что человек и горилла эволюционировали от одного общего предка (хотя в природе до сих пор не найдено ни единого связующего звена, которое могло бы подтвердить эту гипотезу),
но готова надорваться от хохота, видя, что её ближние верят в оккультные феномены и психические проявления.
При этом ни фанатик, ни человек науки (даже если это академик, записанный в число «Бессмертных») не в состоянии толком ответить ни на один из вопросов существования.
Метафизики, столетиями изучавшие феномен бытия в его первоосновах, лишь жалостливо улыбаются, слушая детский лепет теософии, но сами стали бы лопотать нечто ещё более невнятное, попроси мы их всего лишь объяснить философию или хотя бы причину сновидений.
Кто из них мог бы сказать нам, почему все ментальные функции, за исключением рассуждения — единственной способности, которая оказывается парализованной, продолжают действовать во сне так же активно, как и в состоянии бодрствования?
Ученик Герберта Спенсера направил бы того, кто прямо спросил бы его об этом, к биологу.
Но ответ последнего вряд ли смог бы нас удовлетворить, ибо для него альфа и омега всякого сна — это пищеварение, так же как и истерия, этот великий Протей, принимающий тысячу и одну форму и присутствующий во всех психических феноменах.
Несварение и истерия — это, по сути дела, сёстры-близнецы, две богини, коим современный физиолог воздвиг алтарь и сам же себя назначил жрецом, совершающим при нём богослужения. Впрочем, это его личное дело, пока он не посягает на богов других людей.
Итак, христианин называет теософию «проклятой наукой» и запретным плодом; человек науки не видит в метафизике ничего, кроме «бредней сумасшедшего поэта» (Тиндаль); газетный репортёр если и прикасается к ней, то только отравленными щипцами; а миссионер связывает её с идолопоклонством «отсталого индуса».
Из всего этого следует, что с бедной теософией обращаются сейчас так же постыдно, как и в древние времена, когда её называли Истиной, но при этом прятали на дне колодца.
Даже «христианские» каббалисты, которые любят разглядывать свои отражения в тёмных водах этого глубокого колодца (и поскольку кроме отражений собственных лиц они там ничего не видят, то именно их они и выдают, по ошибке, за Истину), — даже эти каббалисты ополчились против нас!..
Однако всё это совсем не повод для того, чтобы теософия покорно молчала и ничего не говорила в свою пользу и защиту, или чтобы она перестала настаивать на своём праве быть услышанной, или чтобы её верные и преданные слуги пренебрегали своей работой, заранее признавая себя побеждёнными.
Говорите — «проклятая наука», господа ультрамонтане?[15]
Однако вы должны помнить, что дерево науки привито к древу жизни, что плод, который вы объявили «запретным» и на протяжении восемнадцати веков называли причиною первородного греха, принёсшего смерть в этот мир — плод, цветок которого расцветает на бессмертном стебле, питается соками этого же самого ствола и потому является единственным плодом, способным подарить нам бессмертие.
А вы, господа каббалисты, либо не знаете, либо не желаете вспоминать о том, что аллегория земного рая так же стара, как мир; и что аллегории древа познания, запретного плода и первородного греха некогда имели гораздо более глубокое и философское значение, нежели сейчас, когда секреты посвящения уже утрачены.
Протестантизм и ультрамонтанство противостоят теософии, равно как и всему остальному, что не исходит от них самих. Точно так же кальвинизм противится замене двух своих фетишей — еврейской Библии и Субботы — Евангелием и христианским Воскресеньем, а Рим — светскому просвещению и франкмасонству.
Однако время мёртвой буквы и теократии уже прошло; и мир должен двигаться дальше под страхом стагнации и гибели. Ментальная эволюция движется pari passu с эволюцией физической, поскольку их общей целью является Единая Истина.
Эту Единую Истину можно назвать сердцем человечества, тогда как эволюция — это его кровь. Остановите на миг кровообращение, и сердце перестанет биться. То же самое можно сказать и об организме человечества!
Именно слуги Христовы стремятся убить или хотя бы парализовать Истину, лягая её копытом «мёртвой (или мертвящей) буквы»! То, что Коулридж говорил о политическом деспотизме, вполне справедливо и в отношении деспотизма религиозного.
И ритуалистическая церковь, чей здравый смысл парализован ныне в тисках предрассудков, — если только она не уберёт свою тяжёлую руку, гнетущую ныне миллионы верующих nolens volens, — обречена уступить своё место религии и — умереть. Очень скоро ей придётся сделать выбор.
Ибо, когда люди узнают об истине, которую она так заботливо скрывает от них, для неё останутся только два возможных варианта развития событий: церковь исчезнет по воле людей или, если массы всё же предпочтут остаться невежественными рабами мёртвой буквы, она исчезнет вместе с людьми.
Хватит ли служителям вечной Истины, превратившим оную в белку, обречённую скакать на одном месте в экклезиастическом колесе, человеколюбия, чтобы избрать первую из двух альтернативных необходимостей? Кто знает?
Я повторяю: только теософия (если её правильно понять) может спасти мир от отчаяния, повторно осуществив ту социальную и религиозную реформу, которую произвёл в своё время Гаутама Будда.
Это будет мирная реформа, без единой капли пролитой крови, потому что каждый сможет сохранить веру своих предков, если пожелает, достаточно будет избавиться от тех паразитических растений, сотворённых человеком, которые опутали все существующие в мире религии и культы.
Достаточно признать самую суть, которая едина для всех религий, а именно дух, дающий жизнь человеку, в котором он пребывает, и делающий его бессмертным. Пусть каждый человек, склонный к добру, найдёт свой идеал — путеводную звезду, на свет которой он сможет идти.
И пусть он идёт, не сворачивая с избранного пути, и тогда вряд ли что-то сможет помешать ему достичь «маяка» жизни — Истины. И не важно, где он будет искать и найдёт эту Истину — на дне колодца или на дне колыбели.
***
СНОСКА:
******************************************
15. Ультрамонтане — сторонники ультрамонтанства, наиболее реакционного направления в католицизме, добивающегося неограниченного права папы римского на вмешательство в религиозные и светские дела любого католического государства.
***
Продолжение следует: http://proza.ru/2026/06/10/1339