Взрослого я разберу и не дрогну. Это работа: посмотрела, поняла, записала. А детей — нет. Есть отдельный, детский морг. Меня туда звали — я не пошла. Не смогла, и не стыжусь.
Всё пыталась себе объяснить, почему так. Вроде смерть и смерть, какая разница. А разница есть. Старик, больной — это жизнь, которая уже прожита. Лежит себе на столе, что-то в жизни успел, что-то нет - все в одной лодке в принципе. Это просто история, я её прочитываю до конца и закрываю, как книгу. А ребёнок — у него ещё ничего не было. Оборвали в самом начале, и читать нечего. Неправильная это смерть, не в свой черёд: не должны дети уходить раньше старых. Что-то в самом порядке вещей надламывается — и внутри у тебя тоже, да так, что я не могу с этим справится. Мертвые - это работа, а вот несправедливого беспорядка пережить не могу.
Самое тяжёлое, что я видела, — молодая совсем, двадцать лет, умерла в родах. Бывает такое: околоплодные воды попадают матери в кровь, и всё — за минуту наступает смерть, никто не успевает ничего сделать, спасти почти нельзя. Те самые воды, на которых ребёнок выплыл на свет, её и убили. А он выжил. Одна жизнь кончилась ровно там, где началась другая.
Бабка моя таких называла — заложные. Кто умер не в срок, не своей смертью: роженица, утопленница, дитя некрещёное. Говорили, они не ложатся спокойно, ходят, будто недожили. Русалками их считали. А слово всё равно верное. Есть мёртвые, которых опишешь, отдашь, вымоешь руки — и всё, ушёл он от тебя - по своему порядку. А есть такие, что не укладываются ни в какой ряд - ни в мире, ни в душе. Вот эта, двадцатилетняя, во мне до сих пор не улеглась. Иногда смотрю на речной камень и думаю - не она ли там сидела только что.
А мальчик её жив. Вырастет — спросит когда-нибудь, отчего мать умерла. И точно ему не ответит никто, если не прочтёт мою запись. Ты не виноват, - это кровь и вода, их не остановить.
Письмо 6 - http://proza.ru/2026/07/08/1176