(Продолжение. Читать с начала: http://proza.ru/2026/08/21/1355)
Ex fatum non relinquam
(От судьбы не уйдёшь)
Николай Васенин только что вернулся из боевого выхода. На этот раз всё прошло благополучно. Теперь он спешил в госпиталь, чтобы навестить лейтенанта Федулова, получившего серьёзное ранение при столкновении с моджахедами неделю назад.
Федулов практически спас жизнь своему командиру, вовремя подоспев на выручку Николаю, попавшему в засаду моджахедов.
До Кабула, где располагался госпиталь, было недалеко.
Васенину сказали, что лейтенант на операции, ему требуется срочное переливание крови. Группа крови…
- Я готов! Моя подходит! - мгновенно отреагировал Николай тоном, не терпящим возражений. – Где операционная?
Кровь действительно совпала – и по группе, и по резус-фактору. Вскоре они лежали рядом, на соседних столах, соединённые пластиковой трубкой, по которой кровь из вены командира перекачивалась в вену лейтенанта. Их боевое братство скреплялось кровью…
Переливание крови закончилось, а операция ещё продолжалась. На её завершение потребовалось минут семь.
- Ну вот и всё: vivet – жить будет! - хирург отложил инструменты, снял перчатки, маску и повернулся к Васенину:
- Здравствуй, Николай!..
- Марс, ты?! - Васенин не верил своим глазам. - Артём!.. Ты-то как здесь оказался?
- Ex fatum non relinquam, как говорили древние, – от судьбы не уйдёшь!
Друзья сошлись в крепких мужских объятиях. Трудно было вспомнить, как давно они не виделись.
- Между прочим, Николай, тебе после сдачи крови необходимо подкрепить свой организм! Марина, - Артём обратился к медсестре, – у нас найдётся что-то для донора?..
- Конечно, Артём Сергеевич, - с готовностью отозвалась Марина. – Идите в ординаторскую. Я мигом!
- Пойдём, Коля! In vino veritas, ergo bibamus!
- Что In vino veritas, я понял. А дальше?..
- Истина в вине, следовательно – выпьем! Заметь: не «значит – выпьем», а «следовательно»! Кто сказал, что латынь – мёртвый язык? Это язык мудрецов! Усвоил?
- Понял, Марс, мы сейчас с тобой будем искать истину. Следовательно – выпьем! Заодно и поговорим: давно не виделись… Только разговаривать, чур, на русском! У нас как говорят? - Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Поговорим. Столько накопилось – башку сносит! По трезвянке не расскажешь. Без бутылки не обойдёшься!..
– Ну вот, как говорится, милости просим выпить и закусить чем бог послал, – встретила медсестра в ординаторской, указывая на бесхитростно накрытый стол. – Я так понимаю, вы давно знакомы…
– С детства! В одном классе учились, девчонок за косички дёргали! Располагайся, Николай, будь как дома!
– Тогда можно, Артём Сергеевич, я пойду, чтобы вам не мешать?
– Конечно, идите, Марина, завтра две операции с утра. Постарайтесь выспаться…
– А у тебя здесь, и правда, как дома, – оценил Николай обстановку, когда женщина вышла. – Не хуже, чем в моей командирской палатке.
– Так я здесь и живу, – ответил Артём, – три месяца уже. До этого – полгода в Ташкентском окружном госпитале, не привыкать! Война – двигатель хирургической науки, как говорил полковник медицинской службы Лазарь Алексеевич Мелькумов. Он заведовал хирургическим отделением 340-го ОВГ, к которому я был прикомандирован. Замечательный хирург!..
– Много работы?
– Да уж, хватает… Слушай, Коля, вот уже почти пять лет идёт эта война, о которой стыдливо умалчивают… Приходилось слышать разговоры, что, мол, не наша она – чужая, что не надо было вводить в Афган «ограниченный контингент», зря, ни за что гибнут наши мальчишки… У меня, скажу честно, тоже были серьёзные сомнения на этот счёт, пока сам не оказался здесь… Вспоминаю разговор с одним моим пациентом, полковником пограничных войск, ему орден «Красного Знамени» в палате вручали… До Афгана он на границе служил. Как-то спросил у него, действительно ли надо было вводить войска в страну, которая вроде нам ничем не угрожала.
Полковник посмотрел сквозь прищур, как бы изучая меня… В глазах не было блеска: они были тусклыми, может, от накопленной боли, а может, от того, что ему пришлось увидеть и испытать на этой войне.
Заговорил он не сразу. Наконец я услышал его надтреснутый голос: «Что, эскулап, газет начитался? В газетах не всё можно писать, а я не понаслышке знаю, что было на самом деле: служил в тот год начальником погранзаставы. Это не граница была, а линия фронта! Постоянные нападения бандитов с сопредельной территории на наши заставы, пограничные налёты на колхозы с целью угона скота. Были случаи увода людей, доходило до убийства работников советских и партийных органов… Ты, доктор, об этом в газетах читал? А говоришь, не было угрозы со стороны Афганистана!»
Я, правда, никогда такого, о чём рассказывал полковник, не читал в газетах и ни от кого не слышал.
А он продолжал: «Пытались они распространять листовки – призывали местных таджиков, узбеков, туркменов бороться против «русских захватчиков». Об этом ты тоже, наверное, не читал в газетах?.. Заставу по пять-шесть раз в сутки приходилось поднимать «в ружьё»! И что, скажи мне, доктор, было делать?! Ждать и терпеть, пока душманы совсем обнаглеют? Вот когда вошли наши пограничные моторно-маневренные и десантно-штурмовые группы, моджахедам уже не до советской территории было – как бы задницы свои унести».
Артём замолчал, испытующе посмотрел в глаза друга, как бы на что-то решаясь.
– А что ты, Коля, думаешь на этот счёт? – прозвучал наконец его голос. – Нужна она нам, эта война? За что гибнут наши парни? Почему матери получают сыновей в цинковых гробах?
Васенин молчал.
– Говори, не бойся, – настаивал Артём, – здесь нет посторонних ушей, никто не донесёт особистам!
Николай молча разлил спирт по кружкам.
– Давай, Марс, третий тост, как у нас принято…
Выпили. Артём терпеливо ждал, что скажет Васенин.
– Много мы ребят потеряли… Помню каждого своего погибшего бойца, каждого офицера. Мы с ними кровью связаны, как с тем же лейтенантом Федуловым. И не надо меня, боевого командира, особистами пугать! Сам знаешь, я всегда говорю, что думаю, если считаю нужным… Просто надо знать место и время, с кем, когда и о чём!
– Вовсе я тебя не собирался пугать и обидеть не хотел. Просто тема неоднозначная, Николай. Хотел узнать, что думает по этому поводу мой друг детства, раз уж судьба свела нас под афганским солнцем. Давай, кстати, за нашу дружбу, за Славу, Андрея, за Мишку Финклера…
– Давай, Марс. Ты прав, нужно дорожить дружбой! Только, кроме вас, друзей детства, у меня есть и друзья – однокашники по военному училищу. Я и за них выпью. Дай-то бог встретиться когда-нибудь…
– И за них, конечно! Друг моего друга – мой друг! И давай закусывать, а то verities наружу из кружки прёт!
Выпили. Закусили. Помолчали.
– По существу твоего вопроса, – продолжил Николай. – Нужно?.. Не нужно?.. Все сильны задним умом. У меня – присяга! Двух мнений быть не может: Родина приказала – значит, надо!
– Родина или власть? Смотри, что у нас в верхах делается…
– Не надо, Марс, этого «троцкистского словоблудия», как у нас говорил полковник Мелехов – завкафедрой марксизма-ленинизма в училище. Да, с пугающей периодичностью хороним мы генсеков: Брежнева, теперь Андропова в феврале похоронили… Сомневаюсь, что Черненко в ближайшее время не последует за своими предшественниками… Престарелое Политбюро, что поделаешь?! Но Родина – она не виновата, и мы за неё в ответе…
– Ух! Какой патриотический запал! Тогда я за нашу Родину спокоен, Коля…
– Не надо под… трунивать, Марс. Это не позёрство – это во мне. Думаешь, я об этом на каждом углу кричу? Нет. Просто сейчас я с тобой разговариваю, со своим другом. И вот что я тебе скажу… Приграничную обстановку перед вводом войск я детально не знаю, тебе лучше у Славы Кифирникова спросить: он замкомандира укрепрайона тогда служил… Теперь – в Москве, замначальника оперативного управления военного округа… Но вряд ли он станет распространяться. Твой знакомый полковник-пограничник не стал бы выдумывать. Видно, честный офицер.
Понимаешь, война обнажает человеческое нутро, как рентген. Я насмотрелся здесь всего: подлинный героизм видел и трусость, благородство и подлость, граничащую с предательством. Были случаи дезертирства. Приходится пресекать мародёрство. И, что особенно бесит, попадались на этом не только срочники… Кто-то из отцов-командиров закрывает на это глаза: мол, война всё спишет. Я не могу этого терпеть.
Ну да ладно, Марс! Что-то я слишком разоткровенничался с тобой сегодня. Давай, налей на дорожку – пора мне. И как друга прошу, за Сашкой моим Федуловым при-смотри, пожалуйста, – у нас ведь с ним в жилах теперь одна кровь течёт…
* * *
В расположении батальона Васенина встречал замполит, капитан Рыболовлев.
– Николай Васильевич, есть разговор… Надо посоветоваться, – сказал замполит, когда они вошли в штабную палатку.
– Что-то случилось, Игорь? Ты же только что доложил, что в батальоне всё в порядке.
– Случилось, но не сегодня и не здесь…
– Не говори загадками, капитан, давай конкретно! Что ты меня, как барышню, обхаживаешь…
– Вы помните, в прошлом месяце нашу разведгруппу свои же обстреляли, когда они спускались по склону, воз-вращаясь с задания?
– Такое забудешь! Из шестерых один в живых остался – рядовой Скоков. Отличный боец, я его к ордену Красной Звезды представил. Повезло парню: выжил. Ему, если не ошибаюсь, две недели до «дембеля»?
– Две, не две… – замялся Рыболовлев, подыскивая слова, – это, как Бог на душу положит…
– Замполит, какой Бог, твою душу наизнанку! Или ты свой партбилет на сопке закопал? Хватит, Игорь, не тяни кота за…
– Да не знаю я, командир, как сказать…
– Фу-ты ну-ты! Да едри ж… – Васенин уже начинал выходить из себя, что случалось с ним крайне редко. – Говори, как есть! Ex fatum non relinquam…
– Не понял… – лоб замполита прорезали три вертикальные складки, в глазах застыла тревога. – Это вы на каком сейчас, Николай Васильевич? С вами всё в порядке?
– Ex fatum non relinquam, как говорили древние, – от судьбы не уйдёшь! Латынь надо знать, Игорь, – вечный язык! Ну, рассказывай. Слушаю тебя внимательно.
– Хорошо, попробую… Был у меня сегодня этот самый Скоков, которому две недели до дембеля… или… Ну, в общем, как командир решит. Поделился душевными терзаниями, которые ему покоя не дают…
– Ты, замполит, можешь излагать чётко, по-военному, по пунктам? Не первый год в армии!
– Так точно, товарищ майор, могу! Рядовой Скоков при зачистке кишлака убил несколько гражданских, считает, что совершил преступление, готов понести наказание.
– Ну ёшкины матрёшки!.. Две недели… Две недели…
Было слышно, как Васенин стиснул со скрипом зубы, сдерживаясь от нецензурного проявления эмоций. Какое-то время сидел с закрытыми глазами, опершись локтями на крышку стола, а лбом – в сплетённые кисти рук. Сотни мыслей пронеслись у него в голове.
– Сам, говоришь, пришёл? – поднял наконец взгляд на замполита. – Ну, излагай в подробностях, что и как…
– Наверное, он сам лучше расскажет. Разрешите я сейчас за ним пошлю?..
Вскоре рядовой Скоков предстал перед комбатом. Тот усадил его за стол, напротив себя, и приготовился выслушать. Солдат выглядел растерянно, был сильно взволнован, не зная с чего начать. На выручку пришёл Рыболовлев:
– Успокойся, Иван. Расскажи комбату всё, о чём сегодня рассказывал мне. Начни с того, когда, где и что произошло.
Грамотные замполиты – они, как священники, умеют найти свой особый подход к человеку. Перейдя на обращение к солдату по имени, Рыболовлев как бы разрушил стену субординации, определённую воинскими уставами, которая в сложившейся ситуации явно мешала Ивану Скокову раскрыться. Приём замполита сработал, и солдат рассказал, как две недели назад их рота отбила очередную вылазку «духов», а потом надо было провести зачистку кишлака, чтобы никто из моджахедов там не спрятался.
– В одном из домов я заметил маленькую дверь, – рассказывал Скоков, – за ней кто-то дышал. Тут я обнаружил над дверью небольшой проём, выдернул из «эфки» чеку и протолкнул гранату в эту щель… Ещё выпустил очередь из автомата сквозь дверь…
Голос рассказчика дрогнул, он попросил воды.
Пил, стуча зубами по алюминиевой кружке. Наконец нервная дрожь несколько улеглась, и комбат услышал продолжение рассказа.
– Когда взрывом гранаты вынесло дверь, и я смог войти в дом, понял, что никаких моджахедов в нём не было. Рядом с мёртвой старухой лежала молодая женщина, она ещё дышала, прижимая к груди двух окровавленных ребятишек. Рядом с ней копошились ещё трое, совсем маленьких…
Скоков замолчал, хлебнул воды. Он снова переживал ту страшную картину, и офицеры не торопили солдата.
– Не знаю, что тогда со мной творилось… Я отстрелял в них целый магазин, а потом бросил ещё одну гранату… Наверное, решил, чтобы не мучились… А может, из страха попасть под трибунал. Товарищ майор, отдайте меня под трибунал, я это заслужил!
Васенин посмотрел на Рыболовлева.
– Что скажешь, замполит?
Капитан сосредоточено слушал солдата, играя желваками, видимо, пытался объективно оценить ситуацию, в которую тот попал, дать правильную оценку его действий… Задавался вопросом: «А как бы я поступил, окажись в такой ситуации?» И не находил однозначного ответа. Погружённый в свои размышления, Игорь не услышал вопроса комбата.
– Поймите, они мне каждую ночь снятся! Отдайте меня под трибунал, товарищ майор, – умолял Скоков. – Я больше так не могу: совесть замучила…
«Ex fatum non relinquam – от судьбы не уйдёшь!» – вспомнил Васенин разговор с Артёмом.
– Тебя, Скоков, наверно, дома ждут родители, может, есть невеста?..
– Да, конечно, ждут. От Иришки сегодня письмо получил. Пишет, что очень ждёт, дни считает… Вернусь – свадьбу сыграем на всю округу…
Посветлевшее при этих словах лицо Скокова вдруг стало серым. Обхватив руками голову, он буквально взвыл:
– Что я теперь ей отвечу? Отдайте меня под трибунал, товарищ майор! Пусть меня осудят. Я должен искупить…
– Вот, что я тебе скажу, Иван: никакой трибунал не осудит человека так строго, как собственная совесть. Если, конечно, она у него есть. У тебя совесть есть! Кто ещё знает о случившемся, кому ты рассказывал?
– Никому, кажется… Только вам и товарищу капитану исповедался.
– Слышишь, замполит, – Васенин посмотрел в сторону Рыболовлева, поднял указательный палец вверх и нара-пев произнёс: – Ис-по-ве-дал-ся! Нам с тобой исповедался – это, понимаешь, ко многому обязывает! Налей-ка бойцу эликсира для воспитания личного состава.
Рыболовлев удивлённо вскинул брови.
– Что так смотришь? Если у тебя закончился, плесни из моей фляжки, – указал взглядом: – Вон она, на тумбочке лежит.
Капитан взял фляжку, скрутил с неё крышку и плеснул «эликсир» в кружку, стоящую перед солдатом.
– Не жалей, полней наливай! – потребовал комбат.
Дополнительная порция булькнула в кружке.
– Это же спирт! – понял Скоков.
– Эликсир, я сказал! – ответил комбат. – Выпьешь, снимешь стресс, успокоишься. Только надо правильно его применять. Замполит, проведи инструктаж.
– Есть, провести инструктаж! Слушай меня, рядовой Скоков. Сначала набираешь в рот пару глотков воды, не глотаешь. Потом выпиваешь эликсир, – Рыболовлев принял игру Васенина, – и запиваешь водой. Ну, тут ещё шматок сала есть – это от побочных эффектов… Давай, Иван, пей!
– Рыболовлев! Чему вас там, в военном политическом только учили? Ты, кажется, Новосибирское окончил? – нарочито проворчал Васенин, когда Скоков опустошил кружку. – Дозировку нужно правильную выдерживать! Добавь ещё три бульки – в самый раз будет…
Иван выпил и поднял взгляд на комбата, ожидая, что будет дальше. Ждал и замполит. Оба молчали.
– Успокоился, Иван? Теперь можно и поговорить, – голос Васенина звучал твёрдо и уверенно. – Не знаю, как бы я повёл себя на твоём месте… И замполит не знает, – перевёл взгляд в сторону своего заместителя. – Так, товарищ капитан?
Рыболовлев поддакнул, удивляясь прозорливости своего командира: ведь он только что сам задавался этим вопросом и, да, – не смог найти ясного ответа! А комбат продолжал:
– В боевой обстановке, чтобы достичь успеха, следует действовать решительно и быстро. Ты так и действовал. И это была боевая обстановка! Ты не мог знать, кто находится за этой проклятой дверью, не мог постучать и вежливо спросить разрешения войти… Представь на минутку, что за дверью были моджахеды и первыми открыли огонь… Промедление, Скоков, привело бы не только к твоей гибели, но и к гибели твоих боевых товарищей…
– Но там были мирные… Я должен ответить, отдайте меня под трибунал, товарищ майор, – «эликсир» уже начал действовать на Скокова, и это заметил не только Васенин.
– Эти «мирные», как известно, днём нам улыбаются, заглядывают в глаза, называют «шурави», а ночью берут в руки оружие и становятся «моджахедами». Ты, Иван, хочешь, чтобы тебя отдали под трибунал, ждёшь заслуженного наказания, и я тебя понимаю. Я уже говорил, что ни-какой трибунал не осудит человека так строго, как собственная совесть. Это хорошо, что ты осознаёшь свою вину. Ты будешь наказан.
Васенин встал, принял строевую стойку. То же самое сделали Рыболовлев и Скоков.
– Рядовой Скоков! – прозвучал голос комбата. – За на-рушение воинской дисциплины, проявившееся в употреблении спиртных напитков, объявляю вам трое суток ареста!
– Есть, трое суток ареста, товарищ майор! – по-уставному ответил Скоков, не понимая, что произошло.
– Это пока трое суток. Надо будет, ещё добавлю! – пояснил комбат и отдал распоряжение замполиту:
– Капитан Рыболовлев, займитесь рядовым Скоковым. Пусть до утра проспится в вашей палатке, а с утра – под арест!
* * *
Военную карьеру, как считал Андрей Князев, ему сломали: это надо было окончить высшее общевойсковое командное училище, чтобы служить в военкомате! Вот уже десять лет он служит в органах местного военного управления, и все эти годы считает себя «неполноценным» офицером по сравнению с теми, кто служит в войсках.
И как это они, кадровики, с ним ловко обошлись, когда он, молодой «старлей» после пяти лет службы в ЦГВ прибыл в распоряжение штаба СКВО! Месяц «парился» Князев в парадном мундире, бродя по Ростову; каждое утро являлся в штаб округа, чтобы узнать свою участь. Умиляло, что штаб находился рядом с цирком.
Сначала предлагали должности в стройбате, в дисбате, потом – в военкоматах Поволжья, в горном ауле Дагестана… Андрей решительно отказывался от всех этих предложений: «Я ведь только опыта набрался в работе с личным составом, товарищ полковник… Принимал участие в учениях Варшавского Договора! Поймите, наконец, что у меня служба ещё только начинается…».
Всю эту эпопею Андрей теперь излагал явившемуся невесть откуда Васенину. Они не виделись и не переписывались с момента выпуска из военного училища. Правда, Николай успел жениться перед отъездом к месту службы, Андрей на свадьбе друга был и свидетелем, и тамадой одновременно…
И вот сидят они в ночной тиши на кухне у Андрея, делятся воспоминаниями, ностальгируют по дням ушедшей юности.
– А полковник мне говорит, что он тоже, мол, начинал в этой системе старшим лейтенантом, но дослужился же до полковника. Морозов, помню, фамилия у него была. Отвечаю, что я кадровый офицер и не хочу пополнять общество рыболовов и охотников… Есть, говорит, вакансия помощника начальника отдела кадров в ОрджВОККУ, в нашем то есть училище. Стою на своём: нет, только в войска.
Васенин слушал молча, не перебивая и не комментируя, чтобы друг мог высказаться.
– Не знаю, как бы всё обернулось, – продолжал Князев, – если бы в тот же день на территории штаба округа не встретил наших однокашников: Дылымханова и Третьякова. Посидели в «Якоре» – есть такое кафе на набережной Дона, – пообщались… Оказалось, что Женька получил назначение в Орджо, в Ленинский райвоенкомат, а наш дагестанский друг – в Моздок. Я тогда и сказал им: «Ну, ребята, это, наверное, судьба! Раз уж вы – в Осетию, то и я завтра пойду дам согласие на отдел кадров в училище». Работая в кадрах, наверное, проще будет вернуться в строй – так я подумал тогда.
– Ex fatum non relinquam, – выдохнул вдруг Васенин.
– Что ты сказал? – не понял Князев.
– Это Марс так говорит, – ответил Васенин. – Встречались с ним в Афгане. В переводе с латинского: «От судьбы не уйдёшь». Ты сейчас сказал «это судьба», я и вспомнил.
– Ладно, продолжай, Андрюха, что там дальше было.
– Назавтра в штабе округа мне сообщили, что должность, на которую я дал согласие сократили. Полковник Морозов добавил, что теперь он должен представить меня на собеседование с генералом. «С генералом, так с генералом!» – ответил я, и мы пошли. Полковник повёл меня мимо того самого цирка, через трамвайное полотно на противоположную сторону улицы, пару раз завернули за угол; попала на глаза табличка: «улица Греческого Города Волос, 9». «Всё, пришли!» – услышал я. Мы стояли у входа в четырёхэтажное кирпичное здание, на фасаде крупными буквами: «Ростовский областной военный комиссариат». В общем, генералом, к которому меня привели на собеседование, оказался облвоенком. Так я оказался в Таганроге. У моих родителей потом спрашивали, сколько они заплатили, чтобы я получил такое назначение… Смешно, правда?..
Васенин как-то загадочно усмехнулся, пожал плечами, но ничего не ответил.
– Ладно, Коля, прости, развёл я тут антимонию. Коньяк стынет! Как здорово, что ты приехал. Давай выпьем за тебя!
– За нас, за нашу дружбу! – поправил Николай. – За твою Наталию, наконец-то с ней познакомились. За ваш семейный очаг – неплохо вы здесь устроились.
– Наташ! – позвал Андрей супругу. – Ты ещё не спишь?.. Кофейку нам сварганишь? – и обратился к другу: – Твоя очередь, Коля, рассказывай, как там Людмила? Сына, помню, в мою честь обещали назвать… Андрюшка, наверное, уже взрослый?
– Прости, Андрюшки не получилось: первой дочка была. Но есть шанс исправиться: Люда беременна, ждём сына. Обещание своё выполним. Не сомневайся!
– Как служба? Закончил уже, наверное, свою «теорию антигравитации»?
– Теорию антигравитации… Ещё помнишь? – усмехнулся Васенин. – Ты не поверишь, Андрей, но я убедился, что она работает! Сейчас я, как и ты, заместитель военкома, в городе Коростень, что в Полесье. До Киева от нас километров 150, до Чернобыля – всего лишь сотня. Древний город: на 63 года младше Киева и на 122 – старше Москвы. Красивые места… Приедешь ко мне погостить, сам увидишь.
– Был я в Чернобыле, дважды был, в командировке. Первый раз в 1986-м году, сразу после аварии на Чернобыльской АЭС, потом ещё и 1987-м. Это хорошо, Николай, что мы с тобой теперь как бы одно дело делаем… Но, скажи, с какого боку тут антигравитация?
– Сейчас всё поймёшь… Хороший, кофе! Давай-ка под него ещё по коньячку, и я тебе расскажу.
Выпив коньяк, Николай сделал пару глотков кофе и откинулся на спинку стула.
– Так вот, слушай. Случилось это со мной в Афгане. Я тогда командовал батальоном…
И Васенин подробно рассказал о том, что произошло с рядовым Иваном Скоковым.
– Да, мы с моим замполитом спасли солдата от трибу-нала. Я продлевал ему арест, чтобы Скоков дотянул считанные дни до дембеля. Тот благополучно возвратился домой, женился. Но «чекисты» наши работать не разучились, пронюхали… В результате я не только в военную академию не попал – документы уже были в Москве – меня разжаловали и отправили в Союз с понижением. Так я попал в военкомат… Если бы не сработала «антигравитация», меня бы вообще «закопали». В общем, я не брякнулся о землю с ускорением свободного падения, а только завис где-то на полпути.
– Да уж, дела, – вздохнул Князев и допил забытый кофе, уже успевший остыть. – Хочешь моё мнение?
– Мнение друга для меня очень важно. Особенно твоё, Андрей, мнение. А «майора» я уже получил во второй раз.
– Если честно, не знаю, как бы поступил я на твоём месте, – Андрей сдвинул брови, с прищуром посмотрел в голубые глаза друга. Тот ждал. – Но ты поступил так, как подсказывало сердце, не думая о себе… Я бы сказал, по-христиански. Но мы ведь с тобой оба крещёные атеисты.
– Хм! «Крещёные атеисты»… Хорошо сказал! Будем считать, что ты отпустил мне грехи. Правда, полегчало. Кстати, ты никого из наших сокурсников не встречал? К нам в полк, когда я уезжал из Афгана, прибыл Владимир Золотарь. Он окончил Академию имени Фрунзе и был назначен на должность заместителя командира полка. Правда, увидеться с ним не удалось, разошлись на встречных курсах: он из Союза, я – в Союз. Жалко, что не встретились…
– Золотарь, говоришь? – отозвался Князев. – Так он здесь неподалёку, под Новочеркасском. Командир мотострелкового полка в танковой дивизии. Мы с ним редко, но общаемся. Два ордена Красной звезды у него за Афган, но на «афганскую тему» говорить не хочет. А меня ведь, Коля, эта тема стороной не обошла. Знал бы ты, сколько «двухсотых» мне пришлось встретить и похоронить. Видеть, как бьётся в истерике и рвёт на себе волосы мать, потерявшая единственного сына – зрелище не из лёгких.
Князев замолчал. Молчал и Васенин. Каждый заново переживал те тяжёлые минуты, которые им пришлось пережить в подобных ситуациях.
– Скажи, Николай, – нарушил молчание Андрей. – Не знаю, правда, ответишь ли ты на мой неоднозначный вопрос. Дело в том, что в одном из районов, кажется в Матвеево-Курганском, родственники, несмотря на существующий запрет, вскрыли цинк, но вместо останков погибшего в гробу обнаружили… наркотики. Это правда, что некая высокопоставленная сволочь занимается таким, как теперь говорят, бизнесом? Неужели настолько оскотинились наши офицеры?
– Знаешь, дружище, – после короткого раздумья ответил Васенин, – разговоры такие ходят, но лично я никого за руку не поймал на этом деле. Золотарь молчит, мне тоже лучше помолчать.
Князев в свою очередь не стал рассказывать о разговоре с редакторами двух общественно-политических газет, которым ему пришлось объяснять, за что наши ребята гибнут «на этой» войне. Оказавшись тогда по какому-то поводу в кругу журналистов, он был немало удивлён, как эти «бойцы идеологического фронта» не могут понять простой истины: наши солдаты и офицеры выполняют боевой приказ. Приказы не обсуждаются! А воюют наши парни в первую очередь за тех, кто рядом, плечом к плечу с ними…
К Золотарю они не поехали: тот был в отъезде.
(Читать продолжение. ФИЗИКА С ИСТОРИЕЙ: http://proza.ru/2026/08/25/1454
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.