Цикл: «Путешествие японца в России»
---
Глава 10. Хлеб, морошка и песья муха
Суббота. Семь утра. Рэн ещё спал, когда в соседней девятиэтажке на 60 лет Октября, в квартире где жил Иван с мамой, раздался тихий стук. Батюшка Иоанн пришёл причащать Светлану. Ему было семьдесят, но ходил он прямо, тяжело, как человек, который привык к снегу и к чужой боли. Куртку снял в зале, надел епитрахиль, взял чашу, вошёл в комнату. Светлана сидела на кровати, держась руками. Батюшка прочитал молитвы, причастил, перекрестил крестным знамением — медленно, тщательно, будто каждый жест был целым разговором. Потом снял епитрахиль, надел куртку, постоял у кресла и сказал:
— Ты не умрёшь от того что вокруг тебя происходит. Это всё — искушения. Не будет этих, будут другие. Молись, люби.
Светлана кивнула. Она не заплакала. Она была счастлива — от Причастия, от его слов. Тихая, глубокая радость, как у женщины, которой только что приложили младенца к груди. Хотелось обнять сына, поцеловать. Мирно и тихо на душе, блаженство, что длится не один день. Батюшка вышел, тяжело ступая по ламинату в коридоре, и дверь закрылась тихо, будто он и не приходил. Но он приходил. И это меняло день.
---
Рэн узнал об этом позже. Он пошёл в храм один, без Ивана, потому что хотел понять: почему Ивану нужна помощь, почему он не работает полную ставку, почему спешит домой. Он не спрашивал Ивана напрямую — чувствовал, что это не его дело. Но хотел знать.
В храме было тихо. Утренняя служба закончилась, прихожане разошлись. Рэн стоял у входа, не решаясь войти глубже. Анастасия из свечной лавки заметила его, кивнула. Батюшка Иоанн вышел из алтаря — медленно, опираясь на край аналоя. Увидел Рэна, чуть прищурился, будто вспоминая, потом кивнул:
— Приходи. Ты хотел спросить?
Рэн не удивился. На севере, видимо, все знали заранее.
— Батюшка, я хотел узнать… про маму Ивана. Светлану. Почему ей нужна помощь? Почему Иван не может работать больше, чем на полставки?
Отец Иоанн сел на скамью, тяжело, с одышкой. Помолчал. Потом заговорил — негромко, ровно, без жалости в голосе, но с тем особенным вниманием которое бывает у людей, видевших много боли и не привыкших её украшать.
— Я не знаю, когда она заболела. Меня позвала её мама Светланы. Я пришёл, увидел её молодой, красивой. Но уже больной. Я исповедал её, причастил. А она уже при Причастии начала двигаться. Не заметила сама, когда прошло. И больше никогда не возвращалось. Это чудо, сынок. Но я видел: то, что было — ушло. А осталось — другое. Седая теперь, почти без зубов, тело скрючено. Но улыбается. Каждый раз улыбается. Это, молодой человек, не слабость. Это сила, которую не сломать.
Рэн слушал и не мог сказать ни слова. Думал: в Японии тоже есть больные, есть те, кто страдает, но там это прячут. Здесь — не прячут. Здесь с этим живут. И улыбаются.
Он поблагодарил батюшку, поклонился и вышел. На улице дул северный ветер, но Рэн его не почувствовал. Думал о Светлане, которая начала двигаться при Причастии и больше никогда не вернулась к тому, что было.
---
В тот же день Иван позвал его домой. Рэн согласился без колебаний. Они пошли пешком — от Молодёжной, 18, где снимал квартиру Рэн, до соседней девятиэтажки на 60 лет Октября. Дом стоял рядом, и из окон Рэн раньше видел аллею и кафе «Мелодия», а теперь шёл к нему в гости, с пустыми руками, потому что не знал, что брать в дом, где болеют.
Подъезд, лестница, дверь. Иван открыл ключом, пропустил Рэна вперёд.
Рэн вошёл и остановился.
Квартира была как человек, который давно болеет и уже не скрывает этого. Коридор — единственное место, где было прибрано: ламинат под дерево на полу и стенах, чисто, несколько икон на стенах. Но дальше — дальше всё было иначе.
Обои в комнатах старые, с разводами от воды, с плесенью, которая проступала из-под них тёмными пятнами. Дверь в комнату Ивана — без наличников, просто дверное полотно в проёме, будто кто-то начал ремонт и бросил на середине. Стены на балконе — голый бетон, не покрашенный, пол тоже бетонный, двери не менялись с постройки дома. Кухня: давно не ремонтировалась. Газовая плита работала плохо, духовка не работала с самого начала — с того дня, когда плиту поставили. На столе — бардак, на подоконнике — бардак, в мойке — посуда, потому что соцработница приходила редко, а Иван с утра до обеда на работе, на полставки, и не успевал. Ванная — не менялась ничего: эмаль на ванне облезла местами, штукатурка ссыпалась, стиралка-автомат работала больше двадцати лет и всё ещё крутила, стучала, но стирала.
В зале — много икон и картин на стенах с плесенью, с разводами от воды. Среди картин — портрет. Женский портрет, написанный маслом, выставочный. Рэн посмотрел и не сразу понял, что это Светлана — прежняя, молодая, красивая. Местный художник рисовал её такой, какой видел, с фотографии своей: с живыми глазами, с прямой спиной, с улыбкой, которая ещё не знала боли. Портрет висел на стене с плесенью, будто окно в другое время.
А в старом облупленном кресле-качалке, среди этих картин и икон, сидела Светлана.
Рэн увидел её и не сразу понял, что это та самая красивая женщина с портрета. Седая, волосы собраны тканевой резинкой, но вылазили лохмами. Почти без зубов. Туловище перекручено в две стороны — не так, как у человека, а будто тело решило повернуться само от себя. Шея падала на плечо, она держала голову за подбородком. Правая ступня заваливалась на бок. Боль в мышцах — от головы до ног, не включая руки. Руки слушались.
Но: она сидела. Держалась. И улыбалась.
В футболке;майке и широких светлых-серых летних брюках, сидела в кресле, улыбалась и смотрела на дверь, потому что знала — сын пришёл. И не один.
Иван подошёл первым. Наклонился к креслу. Светлана обняла его обеими руками — они слушались. Поцеловала в лоб, перекрестила голову, медленно, старательно. Иван стоял, не двигаясь, подставил голову, будто ждал, пока мама закончит, потому что это было важно — для неё и для него.
Потом она посмотрела на Рэна. Улыбнулась шире, и Рэн увидел, что улыбка была не от вежливости, а от жизни — от той, что внутри, которая не зависит от зубов и скрюченных мышц.
— Привет, Рэн. Как здорово, что ты оказался у нас. — Помолчала, прищурилась, и добавила: — Тебя что, песья муха укусила, что ты в России оказался?
Рэн замер. Перевёл в голове. Песья. Муха. Собачья. Муха. Он открыл рот, закрыл, открыл снова. Потом, серьёзно и медленно, сказал:
— Светлана… если муха — песья, то она должна собак кусать. А я — не пёс.
Светлана засмеялась. Громко, от живота, всем телом, которое от смеха скрутилось ещё больше, но она не остановилась, потому что смеяться было важнее, чем ровно сидеть.
— Ой, Рэн! Ой, не могу! — она вытирала глаза рукой. — Песьи мухи, конечно, существуют, как слепни или оводы. Но «песья муха» — это символ неприятностей. То, что тебя толкнуло на это путешествие, дорогой ты мой японец. Не муха тебя кусала — а то, от чего не усидишь на месте. Понял?
Рэн кивнул. Потом тоже засмеялся, потому что невозможно было не засмеяться, когда женщина, которая не может встать, смеётся так, будто весь мир — шутка, и шутка эта — добрая.
— Понял. Песья муха — это неприятности. В России всё не то, чем кажется.
— Вот именно, — кивнула Светлана. — Иди, ты пришёл пообщаться с сыном. Но заходи. Мне хочется узнать про страну, в какой оказалась моя племянница Юлия. Она там, в Японии, замужем. Я ничего не знаю — только то, что Иван мне рассказывает. А он сам учит язык. «Конничива» говорит. Смешной.
Иван, стоявший у двери, засмеялся вместе с мамой:
— Мам, ну я же стараюсь…
— Стараешься, конечно. У тебя «аригато» звучит как «арбузато». Но я не смеюсь. Ну, чуть-чуть. Мне нравится, что ты любишь изучать новое.
Иван покачал головой, хмыкнул, но не обиделся. Смеялся с ней. Рэн посмотрел на него — и понял, что этот человек, в поношенной куртке и брюках, которые ему дала на работе начальница — от мужа-инвалида — и которыми Иван был доволен, потому что чистые и целые, приходил на помощь в любом состоянии и не думал о том, что его одежда старая, но уходил от споров, уходя в другую комнату — был как Док из «Кодекса чести», которого Рэн не смотрел. Человек, который держался не на деньгах и не на вещах, а на чём;то другом. На маме. На молитве. На том, что каждый день вставал и шёл — на работу, в магазин, в храм, домой — и не жаловался.
---
Рэн и Иван пошли на кухню. Рэн, вспомнив уроки Нины Петровны, сказал:
— Давай я приготовлю. Суп с лапшой. Я умею. Меня научила одна бабушка в Набережных Челнах.
Иван посмотрел на него удивлённо:
— Ты? Суп?
— Да. Я сам лапшу делаю. Руками.
Иван расхохотался:
— Ну, давай. Если ты суп сваришь, я тебе верю.
Рэн засучил рукава и обомлел. Кухня была замусорена полностью: на столе — бардак, в мойке — посуда, на подоконнике — бардак. Он нашёл муку, яйца, соль. Искал доску — нет. Взял нож — тупой, не заточенный. Иван стоял рядом, смотрел, развёл руками:
— Доски нет. Нож… ну, он есть, но им разве что масло мазать.
Рэн посмотрел на нож, на стол, на кухню, и тихо сказал:
— В Японии есть выражение: «если у тебя нет меча — используй палку». Если нет доски — используем стол.
Он раскатал тесто прямо на столе, на чистом пятне, которое нашёл среди бардака, протёр полотенцем. Нож не резал — рвал. Тесто выходило неровное, но живое. Лапша — кривая, разной длины, но настоящая. Иван стоял рядом, открыв рот.
— Ты… правда умеешь. Это не шутка.
— Нет. Не шутка. Меня учила бабушка, которая тридцать лет работала на КАМАЗе и пекла эчпочмаки для всего двора.
Иван покачал головой:
— Японец, который месит тесто в Усинске, на кухне, где духовка не работает, тупым ножом, без доски. Если кто-нибудь снимет это — вирус в интернете.
— Не снимет, — сказал Рэн. — Некому.
Бульон варили из того, что было: курица, морковь, лук, соль. Лапшу бросили в последний момент, следили, чтобы не переварилась. Когда разлили по тарелкам и понесли Светлане, она попробовала, закрыла глаза и сказала:
— Вкусно. Это ты сам?
— Сам, — кивнул Рэн. — Нина Петровна научила.
— Пусть Нина Петровна будет здорова, — сказала Светлана. — За то, что научила японца варить суп для больной женщины на севере. Это… не каждый мужик так сможет.
Рэн поклонился — не церемонно, а просто, от уважения.
---
Потом они сидели втроём. Светлана ела прямо в кресле. Спрашивала про Японию — но не про Юлю, потому что понимала: откуда Рэн может знать про одну конкретную девушку. Спрашивала другое.
— Кто правит страной? Император или кто?
— Император — символ. Правит правительство. Премьер-министр. Но императора уважают. Это… как икона, только живая.
Светлана кивнула:
— А якудза? Эти… бандиты, с татуировками. Могут до Юли добраться? Она ведь там одна, без родных. Замужем за японцем.
Рэн задумался. Он не знал наверняка, но ответил честно:
— Якудза не трогают обычных людей. Они между собой. Простые японцы их боятся, но не встречают. Если Юля живёт честно — ей ничего не грозит.
— А как к русским относятся? Ну, к тем, кто приехал из России?
— По-разному. Японцы… сдержанные. Не сразу открываются. Но если ты уважаешь их обычаи — принимают. Не сразу, но принимают.
— А семья? Какие отношения в семье? Муж — глава, или жена решает?
Рэн улыбнулся:
— Это сложный вопрос. Официально — муж. На самом деле — жена. У нас говорят: «муж — крыша дома, а жена — фундамент». Без фундамента крыша падает.
Светлана засмеялась:
— Это везде так. И в Японии, и в России, и в Усинске. Фундамент — он везде фундамент.
Иван молча кивнул, улыбаясь. Он не вмешивался в разговор — слушал, как мама спрашивает, как Рэн отвечает, как они оба смеются. Ему было хорошо. Рэн видел это по его глазам.
---
Вечером, когда Рэн вернулся к себе на Молодёжную, 18, он сел у окна и написал письмо. Не электронное, не в телефоне, а от руки, на бумаге, которую нашёл в ящике стола. Письмо Нине Петровне.
*«Здравствуй, Нина Петровна. Пишу тебе из Усинска. Это город на севере, за Полярным кругом. Тут холодно, но красиво. Тайга — это лес, но не как наш, а огромный, тёмный, живой. В нём белки чуть ручные, а комары — герои. Тут есть памятник комару. Я сначала подумал, что это памятник комару, который всех победил. Оказалось — символ стойкости.
Я познакомился с Иваном. Ему двадцать пять. Он бедно одет, но чист. Брюки ему дала на работе начальница — от мужа-инвалида. Иван доволен: целые и чистые. Он заботится о маме — она болеет. Я был у них дома. Квартира старая, с плесенью, с духовкой, которая не работает с самого начала. На кухне нет доски, нож тупой. Но в коридоре — ламинат и иконы. А в кресле — мама, которая сидит среди картин, шутит и смеётся. Она сказала, что меня песья муха укусила. Я не понял и ответил серьёзно: если муха песья, она должна кусать собак, а я не пёс. Она смеялась так, будто болезнь — это не главное.
Я сварил им суп. Тот самый, которому ты научила. С лапшой, руками, без доски, тупым ножом. Иван сказал: если японец может варить суп в Усинске, без доски, значит, мир не кончился.
*Ты научила меня готовить. Но научила большему — видеть людей. Не глазами, а сердцем. Спасибо. Зур рэхмэт.*
*Твой Рэн».*
Он сложил лист, положил в конверт. Адреса не знал — написал: «Набережные Челны, Нине Петровне». Посмотрел на конверт, улыбнулся. Письмо, которое ищет адресата, — как человек, который ищет дом. Оно дойдёт. Рано или поздно.
---
За окном, на Молодёжной аллее, горели фонари. Машины стояли со своими мелодиями — восточными, русскими, иностранными. Рэн смотрел и думал: в этой квартире, с плесенью и тупым ножом, он нашёл то, чего не нашёл в богатых домах. Семью, которая держится не на вещах, а на любви. И на супе с лапшой, который варит японец, потому что его научила русская бабушка в Татарии.
И это было правильно. И это было хорошо.
1 глава http://proza.ru/2026/09/24/1509
11 глава http://proza.ru/2026/09/26/2250