-----------------------
ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ — DISCLAIMER
Все имена и фамилии, персонажи, события в данном произведении являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми, а также событиями является случайным недоразумением.
При создании данного произведения ни одно животное и растение не пострадало.
Всё изложенное в данном произведении является досужим вымыслом его автора и не имеет ничего общего с действительной жизнью на этой планете, где проживают только самые настоящие «ангелы» во плоти, одной своей ногой, или что там у них, уже ступающие в Рай ... из Ада.
ПРИНЯТИЕ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТИ — IN ACCEPTATIONE OFFICII
Поэтому автор данного произведения за все свои домыслы, изложенные в нём, полностью отвечает пред своей фантазией, своей музой, своим вдохновением и своим мустангом, ой, конечно же – Пегасом, а также «перед своей совестью джигита, честью сестры и памятью предков»!
-----------------------
НА ДЕРЕВНЮ ТЁТУШКЕ
Просветительский рассказ со стихами
в сатирическом стиле с элементами сарказма,
или издевательство над издевателями как экспроприация экспроприаторов,
то бишь ответочка для восстановления равновесия на весах справедливости.
-----------------------
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЛОГ С ЛИРИЧЕСКОЙ ЛЕГЕНДОЮ
ПИСЬМЕЦО–ПИСЬМИШКО
P. S.: ПОСЛЕ НАПИСАННОГО
P. P. S.: ВАХУА СЛАВИ? — Я ХАМ ХУР!
АБЗАЦ В ЭПИТАФИЮ
МАСКА–ФАНТОМАСКА
ЭПИЛОГ С ЭПИЧЕСКОЮ ПОЭЗИЕЙ
-----------------------
ПРОЛОГ С ЛИРИЧЕСКОЙ ЛЕГЕНДОЮ
Идея «достучаться до небес», издавая «глас вопиющего в пустыне» посредством легендарного «письма в никуда», на котором указан такой «точный» адрес получателя как «На деревню дедушке, Константину Макарычу», любезно предоставлена человечеству в 1886–м году Антоном Павловичем Чеховым в его бессмертном рассказе «Ванька».
В нём автор–очевидец ведает нам о «наипрекраснейшей» жизни людей во времена «благородного» царизма «сладкой» эпохи «развитого» капитализма, плавно переходящий в его высшую фазу — империализм, неизбежно дающий «старт» нескончаемой «цепи» как войн «мировых», т.е. всемирных, а не мирных, так и любых «операций „Ы“», ибо «всё уже украдено до нас».
Летит, несётся, рвётся в вечность,
Не просто так, а с болью в груди,
Звучит, как глас, и в бесконечность,
«Достучаться до неба!» – по пути.
И вот оно, письмо, что в никуда,
Прописано с размахом, с криком жгучим.
Адрес – легенда, как сама беда,
«На деревню дедушке, Константину Макарычу» – колючим
Словам вторя, что в 1886–м,
Звучали как приговор, иль как мольба.
Чехов, о, Чехов! Мудрец, устроивший всем нам,
Подарок – в «Ваньке» – горькая судьба.
Он, автор–очевидец, с глазами тоски,
Рисует нам картинки, яркие, как боль.
«Наипрекраснейшая» жизнь, как будто виски,
Течёт сквозь пальцы, играя свою роль.
Под «благородным» скипетром царизма,
И в «сладкой» зыбке «развитого» капитала,
Империализма новая капризма,
Нам «старт» – для новой песни, что стонала.
«Цепь» нескончаемая – войны, грязь, беда,
«Мировых» – ведь нет им мира, только пыль.
«Операций „Ы“» – везде, куда ни глядя,
«Всё украдено до нас!» – зловещий стиль.
Но даже сквозь эту тьму, что нам дана,
Летит то письмо, с надеждой, хоть и злой.
Достучаться до неба, разбудить сердца,
Пусть «Ванькой» крикнет каждый – «Я живой!»
И пусть наш глас – «вопиющего в пустыне»,
Пусть адрес – «дедушке», вдали, не видно.
Легендарный пролог, он жив отныне,
И в каждом сердце, словно искры, зримо.
-----------------------
ПИСЬМЕЦО–ПИСЬМИШКО
Здравствуйте, уважаемая тётя!
Во первых строках своего письма спешу сообщить вам о том, что вчера мы навестили бывшую дачу моих дедушки и бабушки, чтобы там пособирать остатки яблок. Вам с рождения известно то, что мой папа из всех фруктов и овощей больше всего на свете предпочитает именно яблочки, поскольку только они являются молодильными «эликсирами» любви, а также здорового и здравого долголетия.
Именно в этом и состоит та самая первопричина, по которой мой дедушка регулярно заявлял всем налево и направо то, что «в нашей семье яблоки поедаются тоннами».
И именно в этом состоит причина, почему мой папа стал многодетным отцом. Причём, от одной и той же женщины, моей мамы, для которой «яблочный спас» — это не простые слова.
Поэтому по настоятельной просьбе моего папы, и при его личном участии, там, сорок лет назад, и был высажен целый яблоневый сад, в тени которого вы нередко, с большим наслаждением, проводили ваши, а также ваших детей и мужей, дни рождения размером с целую свадьбу, на которых присутствовало ваших гостей в количестве человек так сто, не меньше.
На сегодня из всего того огромного яблоневого сада там осталось лишь две яблони, одна из которых была «антоновка». Гора её осенних плодов бесхозно валялась подле последней, оставшейся в живых плодоносящей яблони из того яблоневого сада, который бережно высаживали и за которым скрупулёзно ухаживали мои бабушка и дедушка.
Приблизительно пятнадцать лет тому назад, а мне сейчас только–только исполнилось восемнадцать годиков, в момент устного составления завещания, ибо «пилить табуретки на двоих» никто не хотел, дедушкой было предложено следующее решение: на кого-то одного из его прямых наследников (сын и дочь) юридически оформляется вся дача целиком со всем участком земли, но пользуются этой дачей и её землицей оба его наследника в равной мере их ответственности.
Вы, как бухгалтер, посчитали такую идею дедушки как отличное «сизифово» решение, и тут же «обнадёжили» моего дедулю своим устным «твёрдым» словом в том, что если оформить юридически всё это «общее наследие» только на вас, то вы моего папу «не выгоните из дедушкиной и бабушкиной дачи никогда». Что и «произошло»: вы его прогнали ровно через месяц после смерти дедули, когда было нотариально заверено то самое «сизифово» решение.
Как показало нынешнее заброшенное состояние той «ценной–бесценной» разваливающейся недвижимости, эта дачная постройка, а также прилегающая к ней огородно–садовая территория вам не интересны как постоянное или периодическое место вашего загородного отдыха.
Скорее всего, вы её сохраняете за собой только для возможности когда-то воспользоваться хитро спланированной т.н. «соровской паникой» на товарно–сырьевой бирже ценных бумаг и «загнать» её по искусственно завышенной цене, продав её совершенно чужим людям. План, мягко говоря, весьма «смелый».
Либо же этот «объект недвижимости» придаёт вам ложную уверенность в том, что вы имеете некое умозрительное право для возможности вашего возвращения на родину после того, когда некий ваш «блудный сын» поймёт свою судьбоносную ошибку, смотавшись «за бугор» навечно.
Однако жизнь показала то, что уехать отсюда навечно — это как один раз плюнуть. Государство таким «уезжантам» даже командировочные поддаст и спровадит под руки.
Но если вдруг передумаете и пожелаете вернуться сюда обратно, то это равносильно прилёту на нашу планету инопланетян с манной небесной. Возвращение неграждан этой страны, а вы именно такие, — это невозможно никогда.
Тут как в Люксембурге или в Лихтенштейне – на ПМЖ (постоянное место жительства) не принимают никого пришлого. Для того, чтобы проживать на территории таких «Великих Держав» как Люксембург или Лихтенштейн, то для этого необходимо там родиться. И никаких иных вариантов!
Причём, если мама родила своего будущего люксембуржца или лихтенштейнца в самолёте, или в какой-либо иной «подорожной кибитке» во время своего «увлекательного путешествия» по бескрайним просторам этой почти эллипсообразной планеты, то такой мамуле придётся доказывать всей цепочке тамошних юристов, что она и её хахаль, от кого она оказалась на сносях, т.е. забеременела, – натуральные граждане сих княжеств.
Хотя, для оболванивания человечества, дабы быть в его глазах как бы «толерантной» страной, распространён слух о якобы применении почти всех вариантов получения гражданства, принятых во всех т.н. «цивилизованных» странах планеты. Видимо, вы тоже «клюнули» на подобную «удочку» от своей бывшей «великой страны».
В настоящее время вы уже весьма продолжительное время проживаете на условиях ПМЖ не только в другом городе, но и в другой стране, сбежав туда от одной возможной, очень маловероятной, войны здесь, и тем самым приблизившись к другой возможной, значительно более вероятной, войне там.
Видимо, браться за «сизифов труд» — это ваш «конёк»!
https://www.anekdot.ru/id/770102/
https://www.anekdot.ru/id/1177093/
Однако проживание в другой стране всё равно по каким действительным причинам само по себе, мягко говоря, весьма и весьма затрудняет пользование вами сдешней дачей как таковой.
Поэтому сейчас дача родителей моего папы превратилась в обычную «заброшку», напоминающую обросший непроходимыми джунглями камбоджийский «АнГкор». Почти как по Петру Тодоровскому, который, из вежливости, убрал нашу «благозвучную» буковку «Г», негласно означающую экскременты, и изрёк: «Анкор, ещё анкор!».
Подходя к даче, которую, как рассказывал мне папа, после 16 октября 1988 года, когда состоялась на Советском телевидении премьера сериала «Рабыня Изаура», стали называть не иначе как «Фазенда», невольно хочется произнести следующие волшебные слова злого магрибского колдуна Андрея Андреевича Файт'а из Советского кинофильма «Волшебная лампа Аладдина» от 1966–го года выпуска:
Вахуа ла.
Вахуа.
Вахуа слави!
Вахуа алкадыр!! Чу!!! Э–э–э...
А хэвиал васва сва статал!
Я вала ватсу.
Вахуа!
— Иди. Вход здесь. Ты попадёшь в «Тень дачи» и в «Фазенду теней».
Я ХАМ ХУР!!!
И пред вам раскрывается невероятная «волшебная картина».
Трава почти на всём её участке не только проросла высоко и плотно, став в некоторых местах даже выше роста человека, но и сплелась в такие запутанные спирали с замысловатыми узорами настолько, что без мачете в руках подойти к дому стало невозможно.
Из стеклянного стационарного парника, который дедушка с большим прилежанием строил из дорогостоящих шведских материалов, проросли деревья, которым уже, судя по росту и толщине их стволов, лет десять, не меньше.
Поскольку дедушка умер тринадцать лет тому назад, после чего вы моего папу тут же спровадили с дачи навечно, то эти «праниковские» деревья говорят о том, что вы активно побыли на ней только первые три года, а потом оставили её в покое, т.е. забросили, занявшись внеочередным «строительством» своих личных жизней.
Далее живописать настоящее ужасающее состояние дачи мне не позволяет моё душевное переживание, поскольку мне известно то, как настойчиво и скрупулёзно, на протяжении почти сорока лет подряд, её с нуля, то есть – с участка дремучего леса, выделенного моей бабушке в дачном кооперативе от «Ордена Красного Знамени швейно–производственного объединения», на котором она честно работала более двадцати лет подряд, строили и планомерно развивали мои дедушка, бабушка и папа.
Теперь ваш дачный участок, в глазах многочисленных соседей по даче, имевших отличные взаимоотношения с нашими предками, позорит славный облик как моей боевой бабушки, так и моего авторитетного дедушки, проработавшего более сорока пяти лет главным энергетиком флагманского железобетонного завода.
Мы могли бы, после передачи вами юридических прав моему папе, привести эту их бывшую дачу в благопристойный вид, и в дальнейшем поддерживали бы её состояние в надлежащем виде, достойном славной памяти наших всеми уважаемых предков.
Кроме того, мы могли бы взять на себя все юридические обязательства по оплате за неё как ежегодного налога на землю, так и все остальные коммунальные ежемесячные и ежегодные платежи, требуемы государством от владельцев дач.
В свою очередь вы могли бы её навещать тогда и на такой срок, когда и сколько вам это заблагорассудиться.
Иными словами, вы могли бы поменяться с моим папой местами так, как это изначально и предполагал мой дедушка, а именно: кто-то один из вас (в данном варианте – мы) юридически владеет и практически ухаживает за дачей, а кто-то другой из вас (в данном варианте – вы) гостюет на даче, когда и сколько пожелает.
Родненькая тётушка!
Могли бы вы вернуть моему папе совершенно ненужную вам дачку–заброшку его покойных родителей?! Мы будем паиньками и вести себя на ней мы будем только на «хорошо и отлично». Честное слово!
Заранее большое, можно даже сказать – огромнейшее, вам спасибо!
В трепетном ожидании вашего наискорейшего ответа, ваша племянница.
-----------------------
P. S.: ПОСЛЕ НАПИСАННОГО
Письмо!
Лети с приветом —
__ __
( \_/ )
\ /
`v'
— вернись с ответом!
(o>
/ )
-L
Пиши–жду!
'v'
( )
^ ^
Здравствуйте, тётка! Внезапный остывший чертог...
В первых строках — изъявленье сыновнего стона.
Вчера мы ступили на тленный, заброшенный порог,
где некогда царствовал дед — как пред ликом закона.
Пятнадцать лет... Мне — восемнадцать сегодня лишь брезжит.
Тогда завещанье кроили наексод, на двоих.
«Пилите табурет!» — дед вздыхал, но тоска уже режет
тугие услады надежд и рассудков живых.
Вы, мудрый бухгалтер, извесив сизифов удел,
сулили мне твёрдость, как клятву на ладанной книге,
что батюшки дом не падёт от невидимых стрел,
что мимо пройдут рокового обмана вериги.
И что же? Свершилось. Едва остывал патриарх,
прогнали отца вы, скрепив нотариальным заветом.
И ныне — лишь тлен на устах, запустенье в очах,
и Ангкор камбоджийский над брошенным богом бюджетом.
Чужбина дарует вам долгий, заморский приют,
в ином государстве ваш день и покой протекает.
Зачем же вам камни, где птицы чужие поют,
где память о деде и бабушке в бурьяне сгорает?!
Соседи ропщут. И стыдно за этот убогий разор
пред светлой дорогой ушедших в лазоревы веси.
О, сжальтесь! Верните отцу этот ветхий укор,
эту землю, что плачет в небес поднебесной завесе!
Мы примем — в порядок приведём дорогой монолит,
достойный монумент благородной и гордой седины.
А вы? Приезжайте, коль сердце о прошлом болит,
гостить в этот сад из заморской чужой чужбины.
Родная... О, если б рассудок рассудил нас опять...
Верните отцу эту дачу — как милость простую.
В предчувствии строчек —
ваш ангел, племянница, ждёт и тоскует.
Склоняясь к пергаменту, — знак препинанья, как шрам,
чернила бегут, иссякая в рыданье черничном.
Вверяю бумаге — не вам, но святым небесам —
вопрос, опалённый в суде, пред лицом безразличным.
Так яблочный сад, ошалевший от горечи дней,
хранит тишину, в коей призрак бабули продрогший.
Верните! — не собственность, нет, но ожог всех огней,
что теплились в душах отцов, ставших нынче — «заброшкой».
Услышьте ж! В разрывах интонаций — укор, не мольба,
хотя и мольбою исходит мой слог в полусвете.
Пусть дача не будет для вас — непосильна, груба,
но станет для нас — как прощенье в грядущем ответе.
Томительно ждать. И в письме — не параграф, не быт,
а вздох, прерывающий стих на немой запятой.
Да сгинет упрямство! Пусть пепел разлук будет смыт,
верните же отцу... очаг, где дух наш — святой.
И снова перо оседает в преддверье конца,
на краешек мысли, где разум — под дыбом допроса.
Ведь это — не просто строенье, не горсть чебреца,
а сад, что приник к изголовью седого колосса.
Там каждый сучок, одичавший в плену лопухов,
хранит отголосок — смех деда, дыханье бабули.
Неужто средь яблонь, в густеющей неге грехов,
мы все — лишь тенями меж писем незримых мелькнули?!
Засим заклинаю: отриньте заморский резон,
сухую юристов броню, что ржавеет в безделье.
Пусть падает в руки, как спелый осенний закон,
задача, что мы разрешить пред судьбою сумели.
Да будет же дом — не обломком в чужой стороне,
но пристанью, полной надежды, очищенной от сора.
Смиритесь. Ведь даже в холодной, в пустой тишине,
сад ждёт — иль проклятья, иль входа — до самого взора.
Молчите. Лишь буквы – сухие, как хрупкий анчар,
чернеют на бланке. Но в них — догоранье созвездий.
Не дар испросить прихожу, а живой нектар
вернуть тем руинам, где время застыло в болезной
смиренной попытке дождаться живого тепла.
Там яблони — словно свидетели скорбного дрязга,
клонятся к земле, где когда-то любовь проросла,
но стала огарком под гнетом нотариального лязга.
Ведь совесть, как сад — если брошена, дичает в момент,
теряет сакральность, врастает в крапивную пытку.
Примите же, тётя, отчаянный сей документ,
не в смысле права — в стремлении, в сердце, в избытке.
Верните, чтоб мы, долечивши израненный кров,
очистили небо от терний, что стыдливо скрыли
и дедов устав, и величье забытых годов,
и славу того, что мы с вами, увы, разделили.
Я жду. И в тиши – нарастает глухой метроном,
отсчитывающий крупицы утраченным часом.
Пусть этот пробел между мной и холодным письмом
наполнится светом, очищенным от разногласий.
В конце — не вопрос. Лишь пунктир, уходящий во тьму,
где память — единственно верный и строгий вершитель.
Взгляните на дачу — сквозь веру, не в смету саму: там дом одичал.
Возвратитесь, иль путь укажите, мой первый, последний — свидетель.
Засим прерываю письмо. Недосказано — больше.
В изгибах листов, в их дрожании, — весть, не слова.
Мир сузился вдруг, словно в узком, таинственном польском
престоле, где гнётся в поклоне сухая трава.
Не судом, а слезой, что, как воск, на бумаги ложится,
я право ищу — не на камни, а на чистоту.
Ведь дача — не «лот», не бумажная в описи птица,
а сад, что приник к моему золотому «в цвету».
Простите мой тон. Обличительный, резкий, девичий —
то отзвук не злобы, но той, что во мне заперта,
родная кровь деда, чьим гневом был мир наш излечен,
чья честь — в этих яблоках, павших в объятья крота.
Мы ждём. Не ответа — не сухих «да» иль «нет» канцелярий,
а жеста — подобного вдоху в предчувствии гроз.
Чтоб дом, одичавший от вашей, от гордой печали,
свой лик приподнял, отряхнувшись от терний и слёз.
В конце — лишь мольба. Тишина. Арифметики нету.
Оставьте весы. Положите перо на гранит.
Позвольте нам просто служить — не судейским ответом,
а садом, который — в заброшенности — вас же хранит.
И если в Париже, в ином мирозданье огней,
ваш слух уловится — внезапной, нездешней тревогой, —
то знайте: меж нами — не пропасть, но стоны теней,
оставшихся там, под проклятой, густой недотрогой.
Тени яблонь немых — как иссохшие руки пророков —
простёрты в моленье к вашему скрытому «здесь».
Мы делим наследство? О, нет, — в переплёте потоков
вещественных прав догорает простая, как хлеб, человечность и спесь.
Мне восемнадцать. Мой возраст — как утренняя одурь,
в нем жадность до жизни горчит от причастия к вам.
Я знаю, бухгалтер бесстрастный прочтёт мою мудрость,
как вздорный прилив, что наносит урон берегам.
Но бросьте бумаги! И пусть нотариальный зажим
разжать повелит вам рука — милосердия ради.
Мы в этот заброшенный, дикий, разросшийся Рим
войдём, как спасенье.
Мы сад ваш, поверьте,
не предадим
на растерзанье крапиве
и призрачной, мёртвой прохладе.
Так строчка к строке — как лоза, прорастает сквозь щели,
пугая чернила своею бездонной тоской.
Молчите? Молчите... Но те, кто уйти не успели
из этих широт, до сих пор пребывают со мной.
И слышится скрип — в ожиданье скрипучей калитки,
в порывах ветра, что рвёт неуверенный слог.
Моя полуфраза, как тонкие, злые улитки
на стёклах зимы, — оставляющий след эпилог.
Склоняюсь. Завершу. И точка, как медная гиря,
висит в пустоте, ожидая вердикта извне.
Не для сутяг, не для внешнего этого мира —
я с вами сейчас, в этой яблочной, темной, немой тишине.
Пускай тишина станет ключом от наслоений ржавчин.
Пусть совесть, не знающая арифметики скудной, прочтёт
тот тайный подтекст, что запрятан в безумном, отчаянном,
восторженном крике, который нас к жизни зовёт.
Верните, о тётя! Позвольте, чтоб сад, истосковавшись,
вдруг сбросил вериги камбоджийских густых джунглей гнёт.
Чтоб яблони, в гулких сумерках напрочь отчаявшись,
встречали отца — как в ту пору, когда был он молот и тот,
кто ныне — в нетленье, в легенде, в пыли фамильной,
оставил на нас свой надрыв, свой завет, свой приют.
Ведь я допишу. Я — как голос в степи заунывный,
не знающий пауз, где птицы чужие поют.
Вы в Риме ли, в Лондоне — знайте, сей текст — не прошений
бумажный ошмёток, но верность родному стволу.
Из всех совершённых пред Богом и совестью прегрешений —
оставьте лишь это. Пусть выйдет забвение — в мглу.
Я верю: ответите. Пусть не чернилом — а жестом.
Пусть ключ повернётся, отпружинив засов немоты.
Ведь дача — не «лот», не трофей в юридическом шествии,
а место, где время, сгорая, растит нам цветы.
Последняя строчка — как мостик, хрупка и бессонна,
колеблется в бездне. Входящая в вашу обитель —
с надеждой, любовью, без капли в крови униженья,
племянница ваша. Ваш — просит... — и ваш — проситель.
-----------------------
P. P. S.: ВАХУА СЛАВИ? — Я ХАМ ХУР!
У врат «Фазенды» новой,
Под сумрачной короной,
Где «Рабыня» прошла,
Дрожит теперь душа.
Зловещий шёпот сходит,
Колдун свой зов наводит:
— «Вахуа ла» – ничтожный!
«Вахуа» – столь тревожный!
«Вахуа слави» – слышишь?
«Вахуа алкадыр» – дышишь?
«Чу!!!» – вздымает ветер,
«А хэвиал васва» – дети!
«Сва статал» – уж факт,
«Я вала ватсу» – акт!
«Вахуа!» – Входи! Участь,
Тебя ждёт злая напасть.
Ты в «Тени дачи» – верно,
И в «Фазенде теней» – скверно!
И пусть душа замрёт:
«Я ХАМ ХУР!!!» – твой счёт!
-----------------------
АБЗАЦ В ЭПИТАФИЮ
Под нежным нажатием указательного пальчика клавиша «энтЭр» слегка впала в глубь клавиатуры и электронное письмо тут же полетело по сети. Через какое-то ширпотребовское компьютерное приложение письмо тут же вошло в интернетный телефон получателя.
Убедившись, что всё сделано согласно инструкции пользователя компьютером, племянница закрыла свой «Макбук» и, сладко зевнув, улеглась в свою «кроватку» размером в «два на два» метра. Сон к ней пришёл почти мгновенно. Было три часа ночи.
Пальчик–электропривод.
Нежный, как выдох изотопа.
«ЭнтЭр».
Прогиб пластика.
Глубокий, как Антарктида.
Впадина.
Кнопка — мини–сцилла, заглотила сигнал, раскалив вибро–вены кабелей!
Вжух! — телепортация импульса.
Через сито приложения — (ширпотреб, шелуха!) —
в смартфон получателя, прямо в зрачок цифрового бога.
Текст впрыснут в мозг, как дигитальный допинг, смерть–док!
Всё по ГОСТу пользователя.
Мир — конструктор «Лего».
Хлоп!
Макбук — алюминиевая ракушка, молчащий створ.
Железный панцирь закрыл пространство и спор.
Время — 3:00.
Абсолютный ноль коммуникации.
Она — в кроватку.
Два на два.
Квадрат Малевича — белая наволочка.
Сон — электрический олень в её нервных узлах.
Спи, дева, в розетках цивилизации,
пока мир грузит файлы в твой неокрепший неон.
Тик.
Так.
Галлюцинации...
-----------------------
МАСКА–ФАНТОМАСКА
Племянница не знала, что после того, когда несколько лет тому назад умерла её бабушка, то тогда же тётя сменила номер своего телефона, который, после повторного его вброса в «рынок» на продажу, давно уже был в руках совершенно чужих людей.
Где же проживала тётя в данный момент, то это осталось такой же тайной, какой была окутана её квартира, в которую она за всю свою жизнь так никогда и не пригласила к себе в гости не только своих племянником, но даже свою единственную племянницу.
За такую «таинственность» — вот она есть и вот её нет; вот она здесь и вот она там — один из её племянников как-то невольно назвал её как «тётя–фантом».
Жил на свете славный племянник,
Умный мальчик, совсем не буянник.
Он задумался: где же родня?
Почему не видать её днями, ни пня?
Тётя–фантом испарилась из баз,
Словно волшебный погас керосин.
Номер — в лачугу к чужому дяде,
Номер уплыл по чужой воде!
А дверь в квартиру — на девять замков,
Без дураков и без облаков.
Ни племянник, ни племянница сроду
Не пили с ней чаю в любую погоду.
Вроде бы здесь — а глядишь, уже там.
Словно пришелец по звёздным мостам!
В прятки играть — это весело в меру,
Но прятаться вечно от веры и меру?
Секреты — как птицы: затянут в полёт,
Но каждый безумец своё дождётся.
Тот, кто заперт в себе, как в глухой тюрьме,
Сам гаснет от страха в ночной тишине.
Открой же окошко,
впусти светлый день!
Ведь жить человеком —
не просто быть тень.
А жизнь ведь не тайный чердак и подвал,
Где каждый секрет словно клад рисковал.
Бывает, присядешь к столу у огня —
И станет понятней, кто есть у меня.
Племянница ищет, племянник гадает,
Куда же их тётя внезапно съезжает?
Ни весточки–слова, ни в двери звонка,
Лишь в трубке чужая звучит болтовня.
Тот старый мобильник теперь у прохожих,
На тётю они нисколечко не похожи.
Купили по случаю — «номер такой»,
А тётя — за шторкой, за тонкой стеной.
Не странно ли это? Не грустно ль, ребята,
Быть призраком в городе, полном заката?
Ведь можно же выпить чаю с роднёй,
Не прячась в квартире, как в щели пустой.
И если загадкой остаться привык,
То время промчит, как пролётный кулик.
Кто тенью живёт — тот не ведает встреч,
И радость живую не в силах сберечь.
Так в сказке бывает: лишь щёлкнешь ключом —
И выйдешь наружу, согретый лучом.
Не будьте «фантомами» в мире людском,
Чтоб помнили вас — и с улыбкой, и с добрым теплом.
-----------------------
ЭПИЛОГ С ЭПИЧЕСКОЮ ПОЭЗИЕЙ
На 35–й минуте от начала кинофильма «Учитель» 1939–го года выпуска учитель Степан Иванович Лаутин в исполнении легендарного Бориса Петровича Чиркова обратился к своим ученикам со следующим монологом:
Письмо дошло, товарищи!
Оно не попало в руки к дедушке, Константину Макарычу. Оно попало в руки другого человека, который посильнее дедушки Макарыча.
Тот человек нашёл Ваню Жукова и вышвырнул его хозяина Аляхина вон из нашей земли, как вышвырнул всех хозяев, для того чтобы Ваня Жуков мог учиться, мог стать большевиком.
Имя этого человека – Владимир Ильич Ленин!
Письмо не попало к Макарычу–деду,
Конверт разминулся с забытой судьбой.
Другой подошёл — предрекая победу,
Железный, суровый, с горячей душой.
Он видел, как Ваня в тоске задыхался,
Как гнул Аляхин мальчишку в дугу.
И сильной рукой за Ивана ввязался,
Смахнул всех хозяев — как пыль на снегу!
Волною взметнулось восстанье народа,
Аляхин летит — кувырком, за порог!
Для Вани Жукова вскрыта свобода,
Учёба — вот главный его эпилог.
Словари, буквари — вместо кнута и муштры!
Теперь он — товарищ, он строит отчизну.
Владимир Ильич — он средь шумной игры
Вернул Ваню Жукова к честной жизни.
Становится красным, становится твёрдым,
Надеждой страны он шагает в зенит.
С именем Ленина — радостным, гордым —
Мальчишка к большому грядущему мчит!
-----------------------
ПОДПИСЬ
http://proza.ru/2024/07/30/1166
2026–10–20
-----------------------