Тоска пришла на Ветлугу вместе с весенними паводками, когда лед на реке с грохотом тронулся, унося на юг осколки суровой зимы. Прошли все мыслимые сроки. Окончательно стаял снег, зацвела по берегам буйная заволжская черемуха, схлынуло и знойное лето, уступив место багряной осени, а Фома так и не вернулся из Москвы. Сердце Иларии, сжимавшееся от глухой материнской тревоги, подсказывало: случилась страшная беда, верного слуги больше нет в живых, а её маленькая Анфиса сгинула в безжалостных жерновах Бунташного века.
Но дворянская порода и крепкая старая вера не дали Иларии Елизаровне сломаться или уйти в пустое уныние. Она искала спасения и глушения своей боли в истовом, ежедневном труде. Сбросив московскую гордость, бывшая барыня вместе с молодой послушницей Агафьей с утра до заката трудилась на скудном скитском огороде, копала сырую землю, а в пору созревания лесных даров уходила с корзиной в дебри вековой тайги — собирать бруснику, чернику и крепкие боровые грибы.
Когда над Поветлужьем вновь закружили первые метели новой зимы, Илария пришла в келью к матушке Евдокии. Спина её была по-прежнему царственно пряма, а в негромком голосе звучала непреклонная решимость:
— Матушка, обители наши малочисленны и бедны, еле концы с концами сводим, — тихо, но веско произнесла Илария, глядя на мерцающий фитиль лампады. — А вокруг в лесах, по починкам да глухим заимкам, селятся пришлые люди, что побогаче. У них дети подрастают, а грамоте их учить некому, — веско говорила Илария, глядя в усталые глаза настоятельницы.
Старица Евдокия долго молчала, перебирая потемневшую лестовку натруженными пальцами. Их маленькая обитель и вправду едва выживала под государевой опалой, которая ничуть не ослабла после недавней кончины царя Алексея Михайловича. Весть о том, что Тишайший преставился Богу, а на Москве теперь правит молодой царь Фёдор, долетела до Поветлужья с глухим эхом новых гонений.
Наконец, Евдокия тихо вздохнула и благословила Иларию:
— Позволь мне брать их в скит на обучение... Нам ли свет истины под спудом держать?
Старица Евдокия долго молчала, перебирая деревянные четки натруженными пальцами. Скит и вправду едва выживал под государевой опалой... Наконец, она тихо вздохнула и благословила Иларию.
Дело пошло быстро. Илария открыла свой дубовый ларец и достала часть уцелевших сокровищ — тяжелое колье и жемчужные нити. Через верных людей, тайно промышлявших на ветлужских пристанях, драгоценности были превращены в звонкую монету и добрые припасы.
К следующей зиме Елевский скит преобразился. На упрятанные от чужих глаз деньги обновили осевшие подземные жилища, укрепили бревенчатые притолоки келий, запасли вдоволь воска для свеч и муки для просфор. Но главное — в полуземлянке Иларии зазвучали детские голоса. По согласию игуменьи, скит взял на полное воспитание и просвещение нескольких осиротевших и бедных девочек из ближних лесных поселений. Каждый вечер при блеклом свете лучины Илария открывала старинные фолианты с медными застежками. Она учила маленьких воспитанниц великому служению Слову, и в каждой из этих чужих притихших девчушек материнское сердце Иларии Ивановны упрямо искало и продолжало ждать свою потерянную Анфису.
На исходе января, когда Поветлужье завалило первыми настоящими сугробами, а Ветлугу сковал прозрачный молодой лед, у Елевского скита случилось происшествие. В обитель, сбившись в метели с глухого лесного тракта, забрел купеческий обоз. Сам хозяин — крупный костромской купец Еремей Матвеевич Твердохлебов, человек степенный, в богатой лисьей шубе и с окладистой седой бородой — едва не околел в таежной глуши вместе со своими приказчиками.
Матушка Евдокия велела принять нежданных гостей, и купца привели отогреваться в самую просторную, теплую полуземлянку — к Иларии.
Еремей Матвеевич, прихлебывая горячий травяной отвар у пышущей жаром печи, поначалу лишь удивленно озирался. Вместо нищей, темной раскольничьей норы он увидел аккуратное, чистое жилище, стены которого были уставлены тяжелыми Книгами. За столом при неровном свете лучины тихо сидели три маленькие лесные девочки, прилежно выводившие на голландской привозной бумаге, которую выпросила матушка Евдокия у своего двоюродного брата, игумена соседнего мужского скита отца Егория, славянские буквицы. Гусиные перья уютно поскрипывали. Но больше всего купца поразила сама хозяйка. Бывшая московская дворянка встретила его с той царственной, безупречно прямой осанкой и спокойным достоинством, которое не могли сокрушить никакие жизненные лишения.
Когда дети ушли спать, между ними завязалась долгая, неторопливая беседа. От говора Иларии, мелодичного и хорошо поставленного, у купца, привыкшего к грубой базарной ругани, замирало сердце. Она делилась с ним не только нуждами и тихими заботами бедной обители, но и — впервые за долгое время — приоткрыла чужому человеку свою иссохшую от горя материнскую душу. Она рассказала о маленькой Анфисе, за которой год назад уехал и с концами сгинул верный Фома.
Еремей Матвеевич слушал раскольницу, затаив дыхание, и его суровое купеческое лицо смягчалось. Он, повидавший на своем веку немало людей, сразу разглядел перед собой не просто беглую «еретичку», а великую, непокорную породу духа и редкий, светлый ум.
— Ты не кручинься, Илария Ивановна, — весомо промолвил купец, опуская свою тяжелую руку на деревянный стол. — Путь мой лежит далеко — и по Ветлуге пойду, и на Волгу заверну, и в Нижнем на торжище буду, а там и до Костромы рукой подать. Заволжье хоть и велико, да слухами полнится. Лихие люди, бортники, каторжные по лесам — все друг про друга знают. Я у своих приказчиков да у лесных людей расспрошу, не слыхал ли кто о пропавшей девятилетней девочке. Коли жива — отыщем, земля слухом полнится.
Купец поднялся, сбросил шубу и, уходя, решительно выложил на стол тяжелый кожаный кошель, в котором глухо и весомо звякнуло серебро.
— Это тебе, матушка, на хозяйство обители и на Книги для твоих девиц, — твердо сказал Твердохлебов, низко кланяясь Иларии. — Великий ты труд здесь делаешь, во тьме свет зажигаешь. Обещаю тебе: коли жив буду и торговые дела на Ветлугу вновь приведут, никогда эту обитель не забуду. Буду и впредь помогать, чем Бог пошлет.
Когда обоз купца скрылся в утреннем морозном тумане, Илария долго стояла на речной круче, глядя вслед уходящим саням. На столе в келье осталось серебро, а в её сердце, переборовшем долгую тоску, впервые зажглась слабая, но чистая и упрямая надежда.
Едва обоз Твердохлебова отъехал от скитской кручи на три версты, углубившись в извилистый лесной волок, как тишину заволжского утра разорвал отчаянный крик и конский храп. Из-за крутого поворота тракта донеслись звуки яростной сшибки — лихие люди напали на встречных путников.
— Робяты, вынай пистоли! — зычно рявкнул Еремей Матвеевич, сбрасывая лисью шубу прямо на санные доски. — Выручай проезжих, вяжи татей!
Купеческие люди, привыкшие к лихим дорогам, медлить не стали. Обоз с ходу врезался в самую гущу драки. Разбойники — двое здоровенных, заросших до самых глаз мужиков в оборванных грязных зипунах — не ожидали такого отпора от тяжелого купеческого обоза. Под яростным натиском парней Твердохлебова космачи быстро дрогнули; их тяжелые дубины и топоры полетели в сугробы, а сами они оказались намертво скручены пеньковыми веревками, чтобы предстать перед суровым судом воеводы в ближайшем городище.
Третий нападавший — фигура в грязной шерстяной шали — успел шмыгнуть в чащу и раствориться в зимних дебрях тайги.
Тяжело дыша после короткой и злой схватки, Еремей Матвеевич обходил место боя, проверяя, все ли целы. Вдруг его зоркий, привыкший подмечать каждую мелочь купеческий взгляд зацепился за странное шевеление в стороне от тракта. Там, у самой опушки, под тяжелыми, опущенными до самой земли обледенелыми ветками вековой ели, кто-то прятался.
Твердохлебов сделал три широких шага по глубокому насту, раздвинул колючий лапник и замер. Из снежного плена на него смотрела тоненькая, исхудавшая девочка лет десяти-двенадцати, закутанная в рваный шерстяной платок не по сезону. От смертного ужаса её губы посинели, но спина — прямая и строгая, — оставалась непокорно выпрямленной, а из-под тёмного полушалка на купца глянули огромные, слегка удлинённые зеленые глаза, точь-в-точь как у Иларии, с которой Твердохлебов распрощался пару часов назад.
Едва купеческие ребята Твердохлебова скрутили космачей на таёжном волоке, Еремей Матвеевич вгляделся в бездонные глаза притихшей девочки. В ту же секунду его твёрдое купеческое сердце пропустило удар. Сходство было разительным, почти пугающим: та же безупречно прямая дворянская осанка, тот же суровый, пронзительный взгляд раскольничьей породы, который он ещё вчера созерцал в скитской полуземлянке у Иларии Ивановны. Купец мгновенно всё понял — перед ним стояла пропавшая Анфиса.
Но время и чёткий строй отлаженного торгового дела не ждали. На руках были связанные каторжники, которых необходимо было немедля сдать государевым властям в ближайшем остроге, приказчики торопили, да и распутица могла в любой день намертво запереть обоз в заволжских лесах. А в груди у Еремея Матвеевича, пониже расшитого кафтана, росло и ширилось странное, тяжёлое и горячее чувство.
— Трошка, Панко! — зычно, но глухо позвал купец двоих верных, расторопных своих робят. — Отпрягайте коренную кобылу, сажайте девку. И везите её кружным путём, минуя скиты, прямиком в Кострому, к хозяйке моей, Акулине Ефремовне. Скажите, сироту лесную от татей отбил. Пусть обогреет. А я как с воеводой да с приказными дела улажу — сам прибуду.
Робята спорить не стали, подхватили испуганную, безмолвную Анфису и ускакали в предрассветный туман.
Кострома встретила девочку просторным, богатым купеческим домом, пахнущим сдобными пирогами, воском и дорогими сукнами. Хозяйка, Акулина Ефремовна — женщина тихая, дородная и мягкая сердцем — приняла лесную замарашку со слезами на глазах. Бог не дал Твердохлебовым детей, и пустая, холодная усадьба годами звенела бездетной тишиной. С первой же минуты, когда Акулина омыла Анфису в жаркой бане и расчесала её длинные волосы, в купеческой душе расцвела такая колоссальная, нерастраченная материнская любовь, что мир вокруг преобразился.
Когда через несколько месяцев, уже на исходе лета, Еремей Матвеевич вернулся домой с огромными заволжскими прибылями, он застал удивительную картину. Анфиса, одетая в парчовый сарафанчик, сидела у изразцовой печи, а Акулина Ефремовна кормила её с серебряной ложечки колотым сахаром и медовыми калачами. Девочка каталась в доме нежданных родителей как сыр в масле, окружённая невиданной роскошью.
В первую же ночь Акулина упала мужу в ноги, обливаясь слезами:
— Еремушка, свет мой, Христа ради прошу — не отдавай девку раскольникам в скит! Наша она, Богом посланная взамен нерождённых! Пропадёт она в лесных норах, с голоду сгинет под государевым сыском! Не отдавай...
Муки совести жгли Еремея Матвеевича всю ночь. Он мерил шагами горницу, крестился на тяжелые образа, понимая, какой страшный грех совершает перед матерью-Иларией. Но любовь к жене и внезапная, упрямая привязанность к гордой дечушке победили. К утру купец принял греховное, но твёрдое решение. Чтобы успокоить мечущуюся совесть и выкупить свой грех перед Богом, он велел снарядить тайный обоз на Ветлугу.
В Елевский скит полетели богатейшие подарки: возы с отборной мукой, крупой, соленой рыбой, тёплые овчинные тулупы и — самое главное — тяжелый холщовый мешочек, доверху набитый золотыми и серебряными монетами.
Читать далее:
Глава 4. http://proza.ru/2026/10/22/1925