Глава восьмая http://proza.ru/2026/11/06/1425
Глава девятая.
Время в подвале не шло — оно капало.
Сырые капли падали с кирпичных сводов в лужи на каменном полу, отмеряя секунды, минуты, часы. Прошло больше суток с тех пор, как Артём принёс аптечные флаконы. Воздух в винном складе стал тяжёлым, пропитанным запахом йода, махорки, пота и неизбежной, въевшейся в камни плесени.
Артёму уже надоело сидеть здесь. Он посмотрел на старого вора, потом на Лизу и стал говорить:
— Мыс Лизой не можем здесь сидеть вечно, Михаил, — Артём сжал кулаки. — У вас с рукой получше .
— Никуда вы не пойдёте, — хрипло, но твёрдо отрезал старый вор. — Наверху сейчас облавы. Красные ищут «буржуйских прихвостней». Тебя, Лизавета, по лицу вычислят за минуту. А твоего пианиста — по ботинкам. Сидите тихо.
— Мы не можем здесь сидеть вечно, Михаил, — не отступал Артём — У нас нет еды. У нас нет плана.
— План будет, — Мишка прищурил свои мутные глаза. — Сонька и ты сходите наверх. Посмотрите, шо там на улице. Разведают обстановку. А ты... вы, Лизавета, посидите тут. В безопасности.
... Соня уже суетилась у своего тайника в стене. Она ловко, по-воровски быстро, заворачивала в грязную тряпку какие-то свёртки. Артём подошёл ближе и молча, с растущим удивлением, наблюдал за её сборами.
В тряпицу она завернула половину чёрной, как земля, лепёшки хлеба, которая, судя по всему, была испечена из лебеды и обойной муки. И три варёных картофелины. Небольших, в мундире.
— Это всё? — тихо спросил Артём, не в силах скрыть изумления. В его голове, привыкшей к доставке еды за полчаса и забитому холодильнику, это не называлось «запасом». Это называлось «перекусом».
Соня остановилась и посмотрела на него так, будто он сказал самую глупую вещь в её жизни. Её чёрные глаза вспыхнули.
— Шо, пианист, ты думал, мы тут в ресторан «Кубик» заказ принёс? — её голос зазвенел, в нём слышались нотки одесской насмешки, но под ней звенела сталь. — Слухай сюда. Эта картошка — она у нас на вес золота. За неё на Сенном можно душу продать. А хлеб — он сытный, в нём жито есть. Ты это ешь, и тебе на полдня хватает. А если ты такой голодный, шо тебе мало, так иди на Невский, там сейчас буржуи за кусок мыла свои часы отдают. Только их там не кормят, их там стреляют. Понял?
Артём сглотнул. Комок подступил к горлу. Он посмотрел на эти три жалкие картофелины. В 2020 году он бы выбросил их в мусорное ведро, даже не глядя. Здесь, в 1918-м, это была жизнь. Это была кровь и пот.
— Понял, — хрипло выдохнул он. — Веди.
Подземелье встретило их ледяным дыханием.
Соня шла впереди, освещая путь лишь крошечным, закопчённым огарком свечи, который она держала, прикрывая ладонью. Они шли по узким, низким тоннелям, где приходилось идти согнувшись. Стены были скользкими от конденсата, под ногами хлюпало. Это были старые коллекторы, забытые погреба, ходы, прорытые ещё контрабандистами при Екатерине, а теперь ставшие артериями городского дна.
Через час они вылезли из люка в каком-то глухом дворе на Петроградской стороне. Дождь, мелкий и противный, моросил с серого неба, смывая копоть с крыш.
Соня подошла к куче мусора у забора и дважды, очень специфично, свистнула — протяжно, а потом отрывисто.
Из-за мусорных баков, словно крысы, выскользнули две фигуры. Это были мальчишки, лет десяти-двенадцати, одетые в невообразимые лохмотья. Их лица были перемазаны сажей, а глаза горели лихорадочным, звериным блеском.
— Ой, Сонька-бессмертная! — пропищал один из них, самый шустрый, с обстриженными неровно волосами. — Ты нам гостинцев принесла?
— Тихо, Шпуня, не ори, — Соня ловко развязала тряпицу. — На, дели по-братски. И чтоб Митька не отобрал.
Она отдала им хлеб и картошку. Мальчишки вцепились в еду, как волчата, пряча её за пазухи.
— Слухай сюда, — Соня присела на корточки, её лицо стало серьёзным. — Вам дело. На Каменноостровском, дом номер сорок два. Третий этаж. Квартира профессора. Там девка жила, Лиза. Нужно посмотреть, шо там. Только тихо! Старого Мустафу, дворника, вы знаете? Он там метёт. Пока он гоняет кошек и орёт, шо вы ему крысу на крышу посадили, вы в подъезд шмыгнете. Посмотрите, и обратно. Бегом. Поняли?
— Зробим, Сонька! — Шпуня уже разворачивался, но Артём схватил его за плечо.
— Подождите, — он сунул мальчишке в руку царскую монету, которую Мишка дал ему на аптеку, а он не потратил. — Если увидите ментов или красных — бегите. Не геройствуйте.
Мальчишка посмотрел на монету, его глаза расширились. Он кивнул, и они с напарником растворились в серой мгле двора, словно их и не было.
Артём не стал ждать. Адреналин, который копился в нём сутки, ударил в голову.
— Я сам, — бросил он Соне и, не слушая её возмущённую «Эй, пианист, стой!», рванул к арке подъезда.
Подъезд встретил его знакомым, тошнотворным запахом варёной капусты, мочи и страха. Артём взлетел по деревянной лестнице на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Его лёгкие горели, сердце колотилось о рёбра.
Вот он. Третий этаж. Дверь.
Артём замер.
Дверь была не просто открыта. Она была выломана. Тяжёлое дубовое полотно висело на одной петле, а вокруг замка зияла рваная дыра, в которую просунули лом. Щепки валялись на полу.
Артём толкнул дверь и вошёл внутрь.
Комната была разгромлена.
Это было не просто обыск. Это был погром. Матрас, на котором он спал, был вспорот, и из него во все стороны торчала грязная конская шерсть. Книги — те самые, что Лиза так берегла — были вырваны из корешков и растоптаны на полу.
Кровать Лизы была перевёрнута.
Артём подошёл к столу. Клеёнка была порвана. На полу, среди осколков, лежала та самая щербатая фарфоровая тарелка, из которой они вчера ели варёную картошку. Она была разбита на мелкие, острые куски. Рядом валялся опрокинутый керосиновый примус.
Бандиты были здесь. Они искали облигации. И они не нашли их, потому что Лиза забрала их с собой. Но они оставили после себя эту разруху, этот след зверя, который побывал в логове и всё разорвал.
Артём стоял посреди разгрома, и в груди у него поднималась холодная, тяжёлая ярость. Это была не просто злость. Это было обещание. Кому-то. Тем, кто это сделал. Он не знал, кто конкретно ломал эту дверь, но он знал, что они ответят.
— Пианист! — шипящий голос Сони раздался из коридора. — Ты там оглох? Быстро выходи! Сюда идут!
Артём выскользнул из квартиры, тихо притворив за собой висящую на петле дверь, и сбежал по лестнице, вылетев во двор через чёрный ход.
Соня ждала его в подворотне, её лицо было бледным.
— Пошли назад, — быстро зашептала она. — Но не через люк. Через канализацию. Там, у входа в наш подвал, стоят те двое.
— Кто? — Артём нахмурился.
— Те, что меня в переулке прижали! Худой в пальто и его дружок с обрезом. Они стоят у решётки нашего подвала и курят. Они знают, Мишка там. Они ждут, когда мы выйдем.
Обратный путь через вонючие, тёмные коллекторы казался бесконечным. Когда они, мокрые, грязные, задыхающиеся, вылезли через другой, запасной люк в соседнем дворе и вернулись в винный склад, Лиза бросилась к Артёму.
— Что там? — её голос дрожал. — Что с моим домом?
Артём посмотрел на неё. Он хотел соврать. Сказать, что всё нормально, что мусора просто искали кого-то другого. Но он посмотрел в её огромные, серые глаза, в которых стоял немой вопрос, и не смог.
— Всё разгромлено, Лиз, — тихо сказал он. — Кровать перевёрнута. Тарелка разбита. Они были там. Они искали бумаги.
Лиза побелела. Она медленно осела на своё кресло, обхватив лицо руками. Плечи её затряслись, но она не издала ни звука. Только тихий, сдавленный стон вырвался из её груди.
Артём подошёл к ней, опустился на корточки и накрыл её руки своими.
Мишка смотрел на них. Соня рассказала ему про тех двоих. Его лицо было тёмным, как туча. Он долго молчал. Потом он поднял глаза на Артёма.
— Значит, они вышли на след, — хрипло сказал. — Худой и его тень. Они не не чика . Они из одесских. Они пришли за своим. И они не уйдут, пока не найдут меня. Или не убьют всех нас.
В подвале повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было только, как капает вода с потолка.
Мишка тяжело поднялся. Он подошёл к Лизе, неловко, по-стариковски, погладил её по голове.
— Хватит плакать, Лизавета. Слезами горю не поможешь, — его голос был твёрдым, как кремень. — Слухай меня все. Мы тут больше не останемся. Этот подвал — наша могила.
Он повернулся к Соне. — Сонька, собирай манатки. Всё, что можно унести. Остальное — в печку-буржуйку. Сожги всё. Чтобы не осталось ни клочка бумаги, ни моего запаха.
— А куда мы пойдём, Мишенька? — тихо спросила Соня, уже суетясь у сундука.
Мишка посмотрел на Артёма, потом на Лизу. В его мутных глазах вспыхнул тот самый, одесский, отчаянный огонь.
— Завтра, на рассвете, — твёрдо произнёс старый вор. — Мы идём на Балтийский вокзал. Там сейчас толпы беженцев, финнов, немцев. Там можно затеряться. Купим билеты на любой поезд, что идёт на запад. А там... а там посмотрим. Может, в Псков. Может, дальше, в Ригу. Главное — убраться из этого проклятого Петрограда.
Он посмотрел на Артёма. — Ты, пианист, сегодня поспишь. А завтра ты поведёшь нас. Потому что я, с этой рукой, и девки, мы в толпе на вокзале пропадём. А ты... ты умеешь драться. И у тебя глаза, шо ментов пугают. Завтра ты наш командир. Понял?
Артём медленно кивнул. Он посмотрел на Лизу, которая подняла на него мокрое, но уже решительное лицо.
— Понял, — сказал Артём. — Завтра мы уедем.
Но где-то в глубине души, слушая, как за тяжёлыми стенами подвала воет петроградский ветер, он знал: просто так от этого города, от этой эпохи, от этой крови — не уедет никто.
Продолжение глава 10 http://proza.ru/2026/11/07/1584