Мы вышли к метро «Ховрино». Валера закинул на себя два чемодана и две сумки, перехватил поудобнее. На мне остался один чемодан поменьше и фотоаппарат, бивший по бедру при каждом шаге. И ещё рюкзак за спиной.
Лямки рюкзака впивались в плечи так, что я чувствовала их даже сквозь куртку — два тонких жгута, которые с каждым шагом врезались всё глубже. Я поправила их, но легче не стало. Спина — я уже не понимала, болит она или нет. Там, между лопаток и ниже, к пояснице, поселилось странное онемение. Ноги гудели, кроссовки на платформе казались теперь орудием пытки — каждый шаг отдавался тупой болью в пятках. Руки дрожали не переставая, пальцы сжимали ручку чемодана на автомате. Я боялась, что если разожму их хоть на секунду, они уже не сожмутся обратно.
Мы зашли в метро. Валера уверенно направился к турникетам — быстро, не глядя, приложил карту, прошёл, потом обернулся, взял у меня чемодан, пока я искала свой билет. Оказалось, у меня его нет. Я хотела вернуться к автомату, но Валера махнул рукой: «Стой, я оплачу». Он купил билеты всем — мне, детям, себе. Протянул мне картонный прямоугольничек: «Держи. Потом сочтёмся». Я взяла его, и от этого крошечного жеста стало неожиданно тепло — словно кто-то снял с меня еще один невидимый груз.
Станция «Ховрино» была новой, светлой, с высокими сводами и белыми колоннами, уходящими вверх, как ребра какого-то фантастического животного. Пол блестел, и наши шаги отдавались гулом в пустом пространстве. Людей было немного — вечер, пандемия. Мы спустились по эскалатору — длинному, бесконечному, уходящему куда-то вглубь. Валера впереди, я за ним, дети между нами. Дочка держалась за поручень и смотрела, как мелькают лампы в тоннеле. Сын молчал, прижимая рюкзак к груди.
В вагоне зелёной ветки было душно, пахло нагретым металлом. Людей немного — кто в маске, кто без, все отводили глаза. Дочка тут же заснула у меня на руках, и её голова становилась всё тяжелее с каждой минутой. Сын молча смотрел в тёмное окно.
— Далеко ещё? — спросила я Валеру, чувствуя, как ноет спина.
— Две пересадки, — ответил он. — Сейчас доедем до «Белорусской», там пересядем на кольцо, а потом ещё две остановки. Терпи. Ты справляешься.
«Белорусская» встретила нас шумом и толпой. Мы вышли из вагона, и я на секунду растерялась — люди текли сплошным потоком, мелькали лица, сумки, спины. Валера встал впереди, как ледокол, и громко сказал: «Девушка, придержите дверь! Парень, подсоби с чемоданом!» И — невероятно — люди слушались. Какой-то студент подхватил мой чемодан на переходе, какая-то женщина придержалa дочку за плечо, чтобы не потерялась.
Переход на кольцевую линию показался мне бесконечным. Мы шли по длинному коридору, стены которого были облицованы светлым мрамором с тёмными вставками. Лампы на потолке тянулись бесконечной цепочкой, и под ними наши тени то удлинялись, то сокращались. Я тащила чемодан, чувствуя, как он выскальзывает из потных ладоней, как колеса застревают в стыках плит. «Не уроню. Не уроню. Ещё чуть-чуть», — твердила я себе. Валера, шедший впереди, то и дело оборачивался: «Анна, давай я возьму. Ты как?» — «Нормально, — отвечала я, задыхаясь. — Я сама. Ты и так уже...» Он нёс два чемодана и две сумки, и как он не падал, я не понимала.
Мы поднялись по лестнице — ступени вверх, потом вниз, потом снова вверх. Валера подхватывал мои вещи, когда я начинала отставать, и передавал обратно, когда я отдышивалась. Я смотрела на его спину, обтянутую потертой курткой, и думала: «Кто ты? Почему ты это делаешь?»
На кольцевой линии поезда ходили чаще, и мы быстро зашли в вагон. Здесь было ещё душнее, но я уже не замечала этого. Я прислонилась к стене и закрыла глаза, чувствуя, как вибрирует пол под ногами. Дети сидели на сиденьях. Валера стоял рядом с чемоданами, расставив их так, чтобы не мешали проходу. Ещё три остановки — и «Комсомольская».
Мы вышли из метро, поднялись по эскалатору, и я вдохнула свежий воздух — первый за долгое время. Вечерняя Москва встретила нас огнями, шумом машин и прохладой, от которой заломило в висках. Впереди, прямо перед нами, возвышалось огромное здание Ленинградского вокзала — массивное, строгое, с высокими окнами и колоннами, подсвеченное жёлтыми фонарями. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, за грудиной, зашевелилось что-то похожее на надежду.
— Ну вот, — сказал Валера, ставя чемоданы на асфальт и вытирая пот со лба. — Дошли. Осталось совсем немного, Ань. Ты справилась.
Я не ответила. Я стояла и смотрела на вокзал, и в голове билась одна-единственная мысль: «Мы доехали. Мы здесь. Ещё немного — и этот безумный день закончится. Мы уедем домой. Обратно. В Питер».
Но вместе с этим пришёл и страх. Липкий, холодный, знакомый до тошноты. Я смотрела на табло — длинные ряды бегущих строк с номерами поездов и названиями городов — и боялась поверить. А вдруг рейс отменят? Вдруг билетов не хватит? Вдруг Валера исчезнет, дети заплачут, и всё снова полетит в тартарары?
Я не могла отделаться от этого чувства. День уже столько раз обманывал меня — давал надежду и отнимал, давал и отнимал. Почему сейчас должно быть иначе? Я стояла, вцепившись в ручку чемодана, и чувствовала, как внутри всё сжимается. В животе — холодный ком. В груди — дрожь.
— Пойдём, — сказал Валера спокойно. — Кассы вон там. Разберёмся.
Я кивнула. Он говорил так, будто всё уже решено. Я пыталась поверить, но тело помнило слишком много. Каждая клетка боялась, что сейчас снова что-то случится — и мы останемся здесь, на этом вокзале, с горой вещей и детьми, и снова не будем знать, что делать.
Мы двинулись к кассам. Я шла, прижимая к себе рюкзак, и внутри качался маятник: «Всё будет хорошо — всё сорвется — всё будет хорошо — всё сорвется». Я не знала, чему верить. Но рядом шёл Валера. Он не обещал, не уговаривал, не говорил «не бойся». Он просто шёл вперёд, тащил наши чемоданы и на ходу высматривал свободное окошко. И я шла за ним.
Глава 10 http://proza.ru/2020/07/08/248
Глава 12 http://proza.ru/2021/03/28/940