Продолжаю свою книгу Ницше из далёкой Франции, где сейчас проживаю волей судьбы. Кто бы мог подумать, что Франция подействует на меня так вдохновляюще? Копирую здесь предисловие, которое уже публиковал ранее, если кто-то читал его раньше, можете сразу попустить первые 3 абзаца и переходить к содержанию главы.
Предшествующие главы:
1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
Предисловие
Удивительно, но до сих пор, а протяжении уже ста пятидесяти лет Фридрих Ницше остаётся мыслителем, которого продолжают понимать прямо противоположно тому, что он говорил. Случай уникальный даже для истории философии. Я могу вспомнить немало случаев, когда философа истолковывали ложно или упрощённо, так или иначе превратно, но всё-таки основная суть его мысли, хоть, может быть, и в упрощённо форме, схватывалась верно. Взять хотя бы Платона и бесчисленные интерпретации его теории идей, которые уже при жизни этого автора расходились между собой. И всё-таки, главная мысль была понята верно: существует мир вещей и мир идей, первый из которых является в той или иной степени иллюзорным, второй полагается истинным. Мы можем сказать, например, в чём Платон не соглашался с Демокритом или с софистами, за что их критиковал, и какую позицию отстаивал в споре против них. Но когда мы задаёмся вопросом, в чём заключается главным предмет критических замечаний Ницше в адрес того же Платона или Канта или Шопенгауэра, то тут нет единого мнения. До сих пор нет единого мнения о том, что же Ницше не устраивало в христианстве? Есть лишь разные интерпретации этого, часто противоположные друг другу. Есть ещё интерпретации ультраправых, которые подкупают своей простотой, но и они просто игнорируют целый ряд утверждений Ницше, как ранее игнорировали его и толкователи, лояльные фашизму. Например, все почему-то игнорируют отношение Ницше к дарвинизму и к теории эволюции, и хорошо, если только игнорируют. Например, Шпенглер в своей книге "Закат Европы", когда рассуждает о Ницше, приписывает Ницше вещи прямо противоположные тому, которые он говорил. Ницше критиковал дарвиновскую борьбу за выживание, Шпенглер же утверждает, что Ницше, наоборот, радикально обобщил эту борьбу на всю природу и на человеческое общество, называя ницшеанство крайним дарвинизмом. Прочие толкователи, как, к примеру, Хайдеггер или Делёз, просто игнорируют те места в сочинениях Ницше, где он возражает дарвинизму и то важное значение, какое эти возражение имеют в его общей картине мира.
Часто из-за такого противоположного истолкования мысли Ницше его рассматривают как некоторого Сатану от философии, апологета фашизма и антигуманизма. Его постоянный призыв стать твёрдым, восхищение сильными личностями и историческими персонажами, известными, как завоеватели, его концепция сверхчеловека в конце концов - всё это очень смущает читателя и вкупе с противоположной интерпретацией заставляет думать, будто Ницше отстаивал диктатуру, всякое классовое неравенство, насилие и войну. Но Ницше скорее говорил нам, что многие из этих концептов мы понимаем неправильно, превратно, и уж точно превратно мы понимаем многих исторических персонажей. Например, такие персонажи как Юлий Цезарь и Александр Великий могут быть поняты нами только в очень упрощённом, масскультовом виде, когда мы сильно упрощаем их мотивации и поступки. Тогда они предстают перед нами обычными диктаторами. Ницше предлагает другую парадигму, совершенно другую оптику, в которой эти исторические персонажи предстают совсем иными, как минимум, загадочными, во всяком случае, современники понимали их исключительно как загадку. Римляне времён Юлия Цезаря не понимали, чего хочет Цезарь и чем он мотивируется, возможно, и сам Цезарь этого не до конца не понимал, его деяния представляли загадку для него самого. А сегодня историки часто истолковывают дело так, что Цезарь добивался каких-то простых вещей, типа власти и богатства и всегда точно знал, чего добивается и отдавал себе отчёт во всех своих поступках. Ницше возражает именно против этого, он утверждает, что и Наполеон, к примеру, сам не знал всех причин, почему он поступает так или иначе, а вместе с тем, он был военным героем, который ни раз мог погибнуть на поле боя.
Иначе говоря, Ницше пытается реабилитировать инстинкт и роль инстинктивного поведения в истории, он сам об этом пишет прямым текстом в своём сочинении "О пользе и вреде истории для жизни". Но именно от этого возникают как раз кошмарные интерпретации Ницше. Ведь, начиная с Платона, животный инстинкт считается чем-то по определению порочным, а необузданный инстинкт полагается вредным. Платон утверждал, что счастлив может быть лишь тот, кто различает добро и зло, а для этого нужно обладать разумом. Животные разумом не обладают, следовательно добра и зла не различают и являются несчастным, их жизнь подчинена выживанию и борьбе за выживание. Это же понимание дикой природы затем повторили христиане. И лишь затем, уже после них всех последним так дикую природу понимал Чарльз Дарвин. Ницше предлагает качественно иное понимание инстинкта, он с самих ранних сочинений заявляет о несогласии с платоновской интерпретацией дикой природы, более того, находит у древних греков совсем иное понимание природы. То есть, в платоновской системе ценностей Ницше действительно получается защитником всякого рода пороков и асоциального поведения, своего рода апологетом тирании. И все толкователи Ницше до сих пор, можно сказать, находились внутри этой платоновской системы ценностей, причём как критики Ницше, так и его так называемые сторонники, которые такую апологетику тирании пытались использоваться для легитимации своих вождистских режимов. Я же впервые хочу попытаться выйти за пределы платоновской системы ценностей и в первую очередь выяснить, на какой системе ценностей базируются сам Ницше, а дальше я намереваюсь интерпретировать его именно в этой системе ценностей. Только так мы сможем, наконец, понять Ницше впервые не противоположно тому, что он сам говорил и отстаивал. Поняв Ницше, я открыл его для себя, как человека, для которого на первом месте всегда была эстетика. Мысль Ницше - это в первую очередь прекрасно, а уже затем всё остальное. Его тяга к прекрасному сопровождала его с самих ранних сочинений, когда он утверждал, что мир имеет только эстетическое оправдание, и не оставляла до самого конца. Ради эстетики он готов был попрать этику, спорить с господствующей биологией и даже с физикой, возражать авторитетным авторам, если видел в них угрозу для своего радикального эстетизма. Так немного было тех авторов, которых Ницше действительно высоко ценил, и в основном все они были из Античности или из эпохи Возрождения, из Нового времени был лишь Гёте - поэт и писатель античного стиля. Теперь, после того, что я понял, мне это кажется такими очевидным, что даже странно, как раньше никто не обращал внимания на эту эстетическую страсть Ницше? Но, не будем забегать вперёд, и начнём по порядку.
Глава 4.Ниспровержение морали
Отношение Ницше к морали - это та часть его мысли, которая больше всего создаёт ему репутацию монстра, против которой он вроде не возражал, и всё-таки, нужно понимать, что монстры бывают разные. Выродок, одержимый жаждой крови, - это тоже монстр, но другой тип монстра - это тот, про которого в первую очередь можно сказать "странный". Он пугает в первую очередь потому, что он является непонятным и причудливым, его суровость, если он её проявляет, не отличается особой изощрённостью, она просто не понятна окружающим, который считают агрессию болезненной реакцией. Сам Ницше, как мы знаем, предполагал, что это может быть защитная реакция от собственной воли к растрате, то есть, от самого себя. Более того, поведение богов или мифический геров, как он полагал, тоже может иметь имеено такое объяснение, то есть, боги хотят умереть, хоть и полагаются бессмертными. Помню, как-то читал у Сенеки, что боги восхищаются смертным, потому боги неуязвимы по опрделению, а смертные могут усилиями воли достичь этой неуязвимости, то есть, готовность в любой момент совершить самоубийство, чтобы избежать пыток или унижения [Сенека, 1977, 110-112] . И раз уж я решил рассматривать вещи изнутри парадигмы самого Ницше, то и поведение самого Ницше буду анализировать также в этой системе координат. И всё-таки, отношение к морали у Ницше, как и всё остальное со временем претерпевает изменения. Мы уже говорили о том, как изменялись взгляды Ницше на эстетику, аналогичным образом менялись его взгляды и на мораль. Изначально отношение к морали было выдержано в духе Шопенгауэра. Интересно то, что Шопенгауэр тоже был моральным скептиком. Он также не верил в то, что человек является полностью вменяемым и несёт полную ответственность, например, за совершённые преступления, поскольку был убеждён, что преступник движим бессознательными мотивами [Шопенгауэр, 1993, Том I, § 62–65, Том II, Глава 19]. В то же время всякая мораль настаивает на том, что человек непременно является автором всех поступков своего тела, он всегда осознаёт свои поступки и только он несёт за них ответственность, даже если действовал по приказу или из самообороны. Получается, что и ранний Ницше был безразличен к морали, также как и поздний Ницше, но безразличен по-разному. Ранний Ницше разделял взгляд на мораль Шопенгауэра, который был скорее пессимистом, он был бы рад, чтобы мораль работала, но понимает, что она не работает, бессознательная воля всегда будет управлять человеком, сталкивая его на путь греха. У позднего Ницше признаётся польза морали в борьбе в вредными инстинктами, но при этом есть ещё и вред, который заключается в подавлении высоких, благородных инстинктов. Отсутствие морали может означать господство страха и тирании в одном случае, но в другом случае может также означать господство бессознательной щедрости, высшей созидательной воли, обладатели которой строят свою политическую власть вовсе не на страхе, а на великодушии и гениальных решениях, способных улучшить жизнь людей, даже если люди сами часто это не понимают и не сразу видят своей выгоды.
Часто по ошибке компендиумом моральных и политических воззрений считается раннее сочинение Ницше "Греческое государство", выдержанное очень в духе Шопенгауэра. Главное, что тут нужно понимать, что это сочинение было написано как приложение к "Рождению трагедии" и изначально вообще должно было войти в книгу "Рождение трагедии". А, как мы знаем и как я говорил выше, Ницше позже отказался от многих своих воззрений в "Рождении трагедии", в первую очередь он отказался от шопенгауэровской интерпретации искусства и Античности (см. эссе I нашего трактата) . Вместе с тем, в "Греческом государстве" ещё хороша видна эта приверженность именно той эстетической концепции, которая была центральной в "Рождении трагедии", согласно которой искусство является обезболивающим средством, защищающим от ужасов жизни. "Для того, чтобы была широкая, глубокая и плодородная почва для художественного развития, громадное большинство, находящееся в услужении у меньшинства, должно быть сверх меры своей индивидуальной потребности рабски подчинено жизненной нужде. За их счет, благодаря избытку их работы, тот привилегированный класс освобождается от борьбы за существование, чтобы породить и удовлетворить мир новых потребностей"[Ницше, 2014, 349]. То есть, чтобы создать для всех обезболивающее средство в виде искусства, необходимо рабство, то есть ещё больше боли и кошмара создать для некоторой части людей. Это вполне сочетается с пониманием у раннего Ницше греческой трагедии, которая была разделена на диониссийское и аполлоническое начало. Первое представляло собой углубление боли, акцентировало внимание на ужасе и страданиях бытия, аполлоническое начало, напротив, представляет собой светлое и радостное избавление от боли, гипнотизирующий катарсис, уводящий человека далеко от ужасов жизни в мир чарующих фантазий. Но второе не работает без первого, сначала требуется погружение в ужас, чтобы затем превзойти его и испытать удовольствие от чувства отдаление от этого ужаса. Если не иметь перед глазами образ этого ужасного, то не будет и этого удовольствия от отдаления от него.
Важно, что в этой книге уже заключено противоречие, о котором мы уже говорили, когда Ницше одновременно пытается следовать Шопенгауэру, но не может полностью с точки зрения Шопенгауэра объяснить фигуру Сократа. Именно с фигурой Сократа и тем, как Сократ понимал искусство и влиял на него, связан дальнейший перелом в мысли Ницше и его уход из-под влияния Шопенгауэра. В "Греческом государстве" Ницше фактически объявляет себя сторонником государства Платона и Сократа, но с одним исключением, он утверждает, что не только философа, но и художника, творца следует зачислять в высший класс такого государства. Платон, а стало быть и Сократ, не возражал в принципе против таких явлений, как война и рабство, и Ницше, пытаясь создать модель государства, зеркально противоположную платоновской, также против этих явлений не возражает и даже указывает на их некоторую пользу. Подобного мы уже не встретим у Шопенгауэра, оправдание войны и рабства у него едва ли возможно, а их связь с высоким искусством, как сильным обезболивающим средством, никак не исследуется. И всё-таки, Ницше ещё здесь следует Шопенгауэру, он лишь крайне обостряет его мысль, пытаясь с её помощью объяснить Античность. Подобные оправдания войны и рабства можно считать уже свидетельством неудачи указанного проекта Ницше, именно невозможность объяснить до конца Античность в терминах Шопенгауэра делает это объяснение крайне пугающим и антигуманистическим. Или лучше сказать, анигуманистичность такого объяснения как раз указывает на его провальность, поскольку, если высокое искусство не безразлично к гуманизму, а резко настроено против него, то фактически это означает приговор для такого искусства. Возродить такое искусство смогут только крайне правые, популистские режимы, фактически такое отношение к искусству появилось впервые в фашистских режимах. И как неотъемлемая часть фашизма появились трудовые лагеря, где люди занимались фактически рабским трудом. Из-за этого до сих пор по ошибке Ницше рассматривают, как предшественника фашизма. При этом, мы прекрасно понимаем расхождения Ницше с немецким нацизмом, он не был антисемитом и скептически относился к пивным брожениям в умах немцев. Но вот его расхождения с итальянским фашизмом или иным другим фашизмом кажутся не такими очевидными, учитывая, что его сестра Элизабет Ницше фактически называла Муссолини ницшевским сверхчеловеком (Гитлер не был удостоен такой чести). "Греческое государство" вполне можно назвать фашистским сочинением, и это было заблуждение Ницше, против которого он позже боролся и от из которого в конечном итоге смог найти выход.
Поздний Ницше также остаётся моральным скептиком, он не считает, что человек является автором всех поступков своего тела. В этом он ещё совпадает с Шопенгауэром, но теперь, как уже было сказано, античное искусство не является обезболивающим средством, оно избавляет не от боли, а временно повышает болевой порог, то есть порог чувствительность одновременно и к боли и к удовольствию. Человек становится менее чувствителен к боли и к удовольствию, а жизнь вовсе не является кошмаром и юдолью скорби. Но чтобы увидеть, что жизнь не является кошмаром, нужна особая перспектива, которая доступна только с позиции высокого болевого порога, какой имеется у диких животных. Это не избавление от боли, а просто изменение отношения к ней, иная оценка боли, но также и иная оценка удовольствия. Мы можем объяснить это в терминах выдающегося физиолога Шарля Фере, на которого Ницше ссылается в своей "Воле к мощи". В своей книге Фере, в частности, пишет: «Психомоторная индукция есть процесс, посредством которого всякое чувственное возбуждение [sensation] немедленно трансформируется в потенциальную или кинетическую энергию. Мы называем это законом динамизации: интенсивность мышечного усилия прямо пропорциональна интенсивности предшествующего или сопутствующего раздражения. Таким образом, движение не является чем-то внешним по отношению к мысли — оно является её естественным завершением и мерой её силы» [F;r;, 1887, 44-50, с сокращениями].
Из этого определение психомоторной индукции Фере идёт дальше и устанавливает разницу между человеческими типами по их степени реакции на внешние раздражители:
«Каждое ощущение сопровождается увеличением потенциальной энергии организма. Если это возбуждение не находит немедленного выхода в движении, оно накапливается, создавая то, что мы называем "психическим тонусом". У высших типов эта индукция способна суммироваться, превращаясь в волевой акт колоссальной мощности. Следовательно, воля — это не свободный выбор ума, а результат накопленной психомоторной индукции» [120-125, с сокращениями].
И далее:
«Существуют организмы, чья нервная система обладает свойством мгновенной аккумуляции. В то время как обычный человек реагирует на стимул пропорционально его силе, "высший тип" накапливает серию малых раздражений, чтобы выдать их в виде одного колоссального разряда» [148-152, с сокращениями].
И это ровно тоже самое, что говорит Ницше: «Воспитание... приучает не приходить сразу в действие, а овладевать тормозящими, запирающими инстинктами. <...> Учиться видеть — это приучать глаз к спокойствию, к терпению, к допущению вещей до себя; учиться откладывать суждение, обходить отдельный случай со всех сторон и охватывать его целиком. <...> Не реагировать сразу на раздражение, а следовать тормозящему, исключающему инстинкту — это и есть первая предварительная школа духовности» [Ницше, 2009, 101–102].
Теперь нам становится понятно многое из поведения и обычаев древних греков. Например, древние греки любили долгие застолья, на которых вино разбавляли водой или мёдом до половины его изначальной крепости, то есть, им необходимо было долго выпивать и проводить время в приятных беседах, и пик удовольствия наступал не столько от алкоголя, сколько от совокупности алкогольного опьянения, приятной беседы, хороших закусок, музыки и прочих наслаждений застолья. То есть, здесь одновременно имеет место удовольствие от алкоголя и удовольствие от откладывания реакции на внешний раздражитель, которое усиливает пиковое удовольствие, когда реакция всё-таки наступает. Человек не позволяет себе опьянеть сразу, он растягивает своё опьянение и тем самым тренирует выдержку. Человек с низким болевым порогом, не желающий себя тренировать, напротив, требует максимального опьянения за макскимально короткий срок. Так появились такие крепкие напитки, как водка, обычай не закусывать или минимально закусывать. Хотя некоторые народы даже с водкой ещё практикуют долгие застольные беседы, прослушивание музыки и формальные долгие тосты, как грузины. Другие же народы избавляются и от этого ради ускорения опьянения. Древнегреческий театр можно рассматривать как такую же тренировку отложенной реакции. Я уже приводил в предыдущей главе цитату Фере, где он утверждал, что самопожертвование - это тоже такая вот непроизвольная реакция на внешний раздражитель, коим является образ врага или какая-то вдохновляющая идея. Театр помогает откладывать эту реакцию, но тут возникает проблема, поскольку понять действие на сцене до Еврипида может только человек, у которого уже отложена реакция на внешний раздражитель. Театр не может сделать из человека невоздержанного человека воздержанного, он может только взять человека уже воздержанного и помочь ему сохранить или усилить его воздержанность, его способность сдерживать себя от порывов пожертвовать чем-то. У человек невоздержанного такой театр не вызовет никакой реакции, поскольку он не сможет увидеть той идеи, которая является внешним раздражителем, заставляющим жертвовать собой. Человек более-менее воздержанный сможет почувствовать на сцене эту идею и натренировать откладывать реакцию на неё. Как итог, его отложенная реакция будет куда более глубокой и сильной. Невоздержанный человек готов вынести кое-какие оскорбления или пролить немного своей крови, у воздержанного реакция будет выражаться в полной самоотдаче и готовности при необходимости без колебаний отдать не малую часть себя, а пожертвовать жизнью.
Поздний Ницше, как правило, смотрит на мораль с перспективы дикой природы, то есть с той перспективы, которая для античного искусства полагается идеалом. Этот идеал Ницше только интуитивно нащупывает в "Рождении трагедии", а в поздних сочинениях это становится твёрдым убеждением: в Античности дикую природу понимали как царство изобилия и бессознательной щедрости, а поклонение и подражание такой природе было своего рода официальным религиозным культом, продолжением которого было и искусство. Точка зрения Шопенгауэра здесь в корне иная, она во многом совпадает с христианством, которое полагает человека самый страдающим животным, но от того и самым благословенным. Человек, обладая развитым интеллектом, в отличие от прочих животных может во всей полноте ощущать тяжесть и боль бытия. Но, невзирая на такой пессимизм, именно такая способность осознавать боль вызывает в человеке восхищение и делает его господином над природой [Шопенгауэр, Том I, § 56, Тома II, Глава 46] . К тому же, при помощи прогресса и технологий человек всё-таки постепенно облегчает себе эту тяжесть бытия. У Ницше концепт иной, и тяжести бытия объективно нет, хотя ощущение этой тяжести присуще большинству людей, но это свидетельствует не о их превосходстве над прочими животными, а о их глубоком недостатке перед ними. Дикий животные по определению более воздержаны, чем человеческий вид, поскольку их реакция на внешний раздражитель передаётся по наследству, она откладывается в генах, а не только в мозгу. Здесь я буду утверждать, что Шарль Фере заблуждался, когда утверждал, что у домашних животных реакция более долгая и отложенная, чем у диких. Подтверждением моего мнения являются исследования Франса Вааля [Вааль, 2014, 184-187]и доктора Ранге. В частности, Ранге показывает, что волки обладают более отложенной реакцией не раздражители, чем одомашненные собаки [Lampe et al., 2017]. Далее, исследовательская группа Ранге исследовала конфликт у кормушки в волчьей и в собачьей стае. Выяснилось, что собаки после конфликта долгое время будут избегать друг друга, в то время как особи волка, вступившие в конфликт возле кормушки, уже через несколько секунд способны находиться рядом и даже вместе играть [Essler et al, 2017, 1661–1665] . То есть, собака обдумывает свою реакцию и сохраняет её в памяти, тогда как волк реагирует автоматически, как велят ему инстинкты, его реакция более отложенная, поскольку она сохранена не в памяти, а в генах и передаётся по наследству. Но ведь можно сказать, что собака более злопамятная, не есть ли эта злопамятность та самая отложенная реакция? Да, и то, и второе — это два разных типа отложенной реакции. Но, как показывает другое исследование Ранге, у волков лучше казуальная память [Lampe et al., 2017], чем у собак, стало быть, их реакция более глубокая и стабильная.
И всё-таки, нужно согласиться, что Фере был прав, когда говорил: «Здоровье и мощь организма измеряются его способностью к трате [d;pense]. Субъекты с низкой возбудимостью (декаденты, в терминах того времени) стремятся экономить энергию, их движения скупы, их реакции замедлены. Напротив, тип с высокой психомоторной индукцией характеризуется избыточностью движений и богатством экспрессии. Трата для него не является потерей, она является условием поддержания высокого тонуса» [F;r;, 1887, 144–146, с сокращениями].
Теперь это будет означать, что подражание дикой природе, тем же волкам способно увеличить у человека выдержку, как способность откладывать реакцию. А трагическое искусство откладывает реакцию самопожертвования и растраты себя, делая её более качественной, что позволяет окружающим извлечь из этого больше пользы, если они смогут это понять. В таком случае трагическое искусство древних греков — это подражание дикой природе, как царству изобилия и бессознательной щедрости. Именно так его понимает поздний Ницше.
"И я говорю о «возвращении к природе», хотя, в сущности, это не возвращение, а возвышение себя до природы, до великой, свободной, даже внушающей ужас природы, которая играет и смеет играть великими задачами жизни… Поясню сравнением: Наполеон был, до некоторой степени, «возвращением к природе» в том смысле, как я это понимаю (например, in redus tacticis и еще больше в стратегии, что известно военным людям)" [Ницше, 2009, § 48].
"Гете принадлежит не одной Германии, а всей Европе. Он олицетворяет собой попытку победы над восемнадцатым столетием своим, «возвращением к природе», своим возвышением до уровня естественности эпохи ренессанса, в некотором роде победу этой эпохи над собой. Он был выразителем ее самых могущественных инстинктов: богатства чувств, обожествления природы, всего антиисторического, идеалистического, нереального, революционного (последнее есть лишь одна из форм нереального)" [§ 49] .
Понятие морали у позднего Ницше тесно связано с таким понятием как рессентимент, которое довольно часто ложно истолковывается как его критиками, так и последователями. Масла в огонь подливает ещё первая книга его "К генеалогии морали", которая во многом выдержана в шопенгаэровском ключе, как и ранние сочинения Ницше. При этом вся книга "К генеалогии морали" была написана как предварительные рассуждения к "По ту сторону добра и зла" и к "Воле к мощи", и последнее сочинение, как известно, не было окочено, из-за чего целой картины не сложилось. Вместе с тем, именно в первой книге "К генеалогии морали" исследуется лаборатория, создающая мораль, в особенности мораль лакеев, которая в современном понимании уже стала синонимом вообще всякой морали, альтруистическая мораль.
Современные правые, как правило, ошибочно толкуют понятие "рессентимент", рассматривая его как банальную зависть бедных к богатым и одновременно клевету на этих "несчастных" богатых. Обычно на таких позициях стоят рыночники из числа противников социального государства. По факту, Ницше, когда вводил понятие "рессентимент", не имел в виду ничего такого. Бедные и слабые не клевещут на богатых и сильных, когда обличают их жестокость и распутство. Те действительно ведут себя жестоко и распутно, здесь не нужно ничего выдумывать. Клевета заключается в другом, а именно в том, что жестокому человеку приписывается авторство его жестокости, распутного человека делают автором распутного поведения его тела. То есть, за рессентиментом стоит этическая концепция, которая сегодня безраздельно господствует и среди правых, и среди левых — это концепция осознанности. Полагается, что человек является автором всех поступков своего тела. При этом слабые и бедные себя также нарекают авторами поступков своего тела, в которых периодически исповедуются и каются. Исповедь приобрела такое огромное значение в христианстве, потому что именно она — исповедь была оружием, направленным против господствующих сословий. На исповеди человек признаёт за собой авторство всех поступков своего тела, даже если он действовал по приказу или из самообороны. В христианстве самым тяжким грехом считается самоубийство, то есть не тот грех, который больше причиняет вреда, а тот, в котором невозможно раскаяться. Отнять у господствующего класса право на наивность, право полагаться в своих действиях на инстинкт — это уже значит заставить его сомневаться в себе и тем самым подорвать его господство. Ведь что бы не говорили социалисты, господствующие классы как правило не считают себя эксплуататорами, поскольку они в значительной степени не осознают, каким образом в их руках оказалась их собственность. Рессентиментные идеологи учат их осознавать это, то есть рассказывают им историю их воинственных предков, но непременно так, чтобы убедить их, что предки действовали осознанно и были авторами всех поступков своих тел. На этом же рессентиментном обмане строится экономическая концепция свободного рынка, якобы человек во время купли-продажи полностью является автором своих поступков и желаний и заключает сделку вполне осознанно. Так что идеология рыночных правых насквозь рессментиментая, как и идеология левых.
Рыночные правые любят обвинять в рессентименте всех, кто не разделяют их рыночную экономическую концепцию. Поскольку нет ни одного внятного аргумента, который оправдывал бы сверхприбыли миллиардеров, то приходится использовать аргумент от противного: якобы, те, кто против таких прибылей, те есть кровожадные большевики и завистники. Толпа бездарей якобы завидует богатому меньшинству и пытается очернить репутацию этого меньшинства самыми разными способами. Как далёк был Ницше от такой плоской интерпретации сути вещей. Хотя, из первой книги "К генеалогии морали" может показаться, что рессентимент является исключительно вредным явлением, вместе с тем, Ницше готов признать и его пользу. Рессентимент формирует мораль лакеев, то есть, альтруистическую мораль, где для меня на первом месте не моя польза, а польза какого-то другого. Ницше утверждает, что такая мораль возникла как реакция на некую мораль господ, для которых, видимо, не существовало ещё понятий добра и зла, но они пользовались понятиям хорошего и плохого и себя, правящий класс относили несомненно к хорошим, а всех людей простого происхождения к плохим. Эти господа вовсе не являются высшим человеком в понимании Ницше, хотя в терминах Шарля Фере это действительно высшие люди. Их реакции на раздражители максимально отложены.
«Они [эти носители инстинктов] в своих отношениях друг к другу столь строго сдерживаются обычаем, почтением, привычкой, благодарностью и еще более взаимным наблюдением, ревнивым сопричастием (inter pares), и которые, с другой стороны, в отношении всего чужого, в отношении чужбины, чужих, ведут себя немногим лучше выпущенных на волю хищных зверей. Здесь они наслаждаются свободой от всякого социального принуждения, они вознаграждают себя на дикой природе за долгое заключение, создаваемое миром общины; они возвращаются к невинности совести хищного зверя, как торжествующие чудовища, которые, возможно, после ужасной последовательности убийств, поджогов, насилий и пыток идут домой с таким задором и душевным равновесием, как если бы была совершена всего лишь какая-то студенческая проделка, убежденные, что поэтам теперь снова надолго будет о чем петь и что праздновать» [Ницше, 2012, 251].
И всё-таки, зафиксируем важную разницу. Первобытные и цивилизованные охотники, ставшие господствующими классами в первых больших государствах, таких как Египет, Ассирия, Персия, не являются сверхчеловеками. Да, их реакция отложенная, их выдержка сильнее, чем у прочих людей, и всё-таки, она недостаточно сильная. Обретая власть в цивилизованных обществах, они могут утратить тонус, о котором писал Фере, изнежиться. Скажем, генералы македонской армии Александра Великого не разбавляли вино, а предпочитали более интенсивный алкоголизм. При этом и сам Александр вынужден был разделять эту традицию, причём даже тогда, когда его охватила тяжёлая лихорадка, и пьянство было ему медицински противопоказано. В итоге македонские генералы не смогли сохранить и продолжить наследие Александра, они стали типичными азиатскими деспотами. Их военное превосходство, основанное во многом на способности откладывать реакцию на раздражители, что позволяет в боевых действиях дольше выжидать, отбиваться, не поддаваться на провокации, в конечном итоге выродилось из-за пристрастия к быстрым и интенсивным удовольствиям.
Ресентимент возникает как реакция по типу поведения собак в упомянутых выше экспериментах доктора Ранге. Только человек здесь идёт дальше, поскольку, очевидно, его психика устроена сложнее. Собака просто избегает другую собаку, с которой у неё был конфликт, — избегает раздражителя. Человек действует так же, но в какой-то момент некоторые люди начинают внушать раздражителю, что он злодей, что он намеренно раздражает других. Раздражитель, прежде не осознававший того, что он вызывает раздражение, начинает теперь это осознавать. И либо он продолжает вести себя раздражающе, но уже осознанно, либо вовсе начинает раздражаться от самого себя: сам себе становится неприятен и пытается даже избежать самого себя. Второе — это и есть угрызения совести. Или, как пишет Ницше в "К генеалогии морали": "«Все инстинкты, не разряжающиеся вовне, поворачиваются внутрь — это и называю я интериоризацией человека: только этим и вырастает в человеке то, что позднее называют его "душой"»[§ 16].
Важно понимать, что рессентимент создаёт вовсе не толпа, толпа вообще чужда всякой морали, о чём писали ещё античные философы и всевозможные христианские проповедники. Все они призывали к воспитанию толпы через привитие ей осознанности. То есть, толпа — это такой же раздражитель, с которым нужно ещё работать. В конце концов, сам ритуал исповеди говорит о том, что человек изначально больше склонен грешить и не склонен осознавать свои поступки, к этому осознанию его нужно принудить. Иначе зачем ещё нужна была бы исповедь? Ассирийские или иные господствующие классы мыслят примерно также как толпа или как правители в понимании Сократа, они не осознают того, что они делают, они, как жалуется Сократ, не могут даже внятно объяснить, что такое политика, хоть и занимаются ей (Платон, "Апология Сократа") [Plat. Apol. 17a – 42a]. И совершенно также в понимании Сократа мыслит толпа. Наличие рядом богатых вызывает у толпы не желание этих богатых опорочить, а желание самим обладать такими богатствами, и, конечно, в случае конфликта, стремление избегать сильных властителей. И лишь среди жрецов появляются те, кто поднимают голос против богатства в принципе, называя его злом. Это настолько элементарные вещи, что даже кажется странным, что их приходится говорить, но их следует сказать, поскольку Ницше часто выставляется таким человеком, который не понимал этих элементарных вещей и наделял толпу свойствами жреческой касты. Нет, всё намного сложнее. Рессентимент действительно может быть полезен в воспитании толпы, в подавлении её зависти и корыстных влечений, проблема заключается только в том, что рессентиментаная картина мира в целом ошибочна, и потому проповедники рессентимента вместе с низкими инстинктами бьют также по людям высоких, благородных инстинктов, поскольку не отличают одних от других, более того, вовсе не верят в существование вторых.
Человек рессентимента — это всегда человек особой веры, он глубоко убеждён, что любое инстинктивное, бессознательное поведение является чем-то вредным, а полезным, добрым, благим может быть только осознанное поведение. Типичный человек рессентимента - это Сократ, давший миру, пожалуй, самую ясную формулу рессентимента: счастье=разумность=добродетель. Ницше много раз выступает против этой формулы, начиная с "Рождения трагедии" и выступает против следствий из неё. А кроме всего прочего, одно из следствий этой формулы заключается в том, что все животные, кроме человека, по определению являются несчастными, поскольку они неразумны и не могут различать добро и зло. Сократ не просто постулировал это, он в это верил и тем самым он невольно пятнал имена многих деятелей Античности, но, что хуже того, в глазах жителей Афин он ещё и пятнал официальный сакральный культ, по сути, религию [Plat. Prot. 320c – 322d]. Ведь нельзя забывать, что на суде, вынесшем Сократу смертный приговор, его обвиняли в двух преступлениях, одно из которых заключалось якобы в неправильном воспитании молодёжи, а второе, надо думать, куда более тяжкое, заключалось в святотатстве. При этом Платон в "Апологии Сократа" раскрывает нам подробно только первое обвинение, тогда как о сути второго обвинения мы можем только догадываться, а Платон и вовсе пытается свести его к абсурду. Свидетель на суде в устах Платона обвиняет Сократа в том, что тот не верит в богов, но одновременно с этим утверждает, что Сократ общается с каким-то внутренним голосом, именуемым даймоном или демоном в переводе. Сократ тут же ловит свидетеля на слове и говорит, что тот противоречит себе, ибо как Сократ может не верить в богов, если он, по словам самого же свидетеля, верит в даймона? Даймон — это тоже дух, своего рода божество, и раз Сократ верит в него, то законченным атеистом его назвать нельзя, и само обвинение абсурдно. Это то, что даёт нам Платон, то есть, крохи, которые никак не объясняют, почему Сократу был вынесен обвинительный приговор, да ещё такой суровый, как смертный приговор.
Вместе с тем, вполне возможно, что в словах обвинителя не было никакого противоречия. В Античности сложилось вполне конкретное понимание богов, боги часто воплощались в диких животных, и никогда в домашних, часто они воплощались в птиц, как мы видим в "Одиссее" Гомера [Гомер, «Одиссея», III, 371–372], [Гомер, «Одиссея», XXII, 239–240]. Можно легко себе представить, что когда древний грек смотрел в небо и видел там какую-то птицу, то он видел не просто животное, а видел самого настоящего бога, как часто бога могли разглядеть в каком-нибудь бродягe или в человеке, повредившимся рассудком и потому больше напоминающем дикое животное, чем разумного человека. Как утверждает Ницше, античные боги представляли собой голос инстинкта, если они и говорили с человеком, то чтобы заставить его что-то делать и чего-то желать. Полностью противоположно действует даймон Сократа, который начинает говорить только тогда, когда хочет отговорить что-то делать, остановить. Этот внутренний голос всегда выступает как критик, то есть как голос сознания, хоть и звучащий из глубин бессознательного. Даймон может говорить только человеческим голосом и только человеку даровать святость, тогда как мы знаем, что в Античности встречались священные животные и растения, например, священной считалась роща, где преподавал Платон, и по иронии именно в честь этой рощи стала называться его философская школа — академия. Само по себе такое понимание бога у Сократа представляет собой святотатство с точки зрения древних греков. Хотя, конечно, это не причина для смертного приговора, приговор был слишком суров, что говорит о том, что жители Афин на тот момент сами едва ли понимали суть своей религии, и лишь каким-то суеверным чутьём уловили, что даймон Сократа — это полная противоположность их богов. Вероятнее всего, Сократ действительно высмеивал поклонение священным животным и растениям и сомневался в том, что животные могут быть вестниками богов, как и в том, что боги могут говорить с человеком не человеческим языком, а языком образов и инстинктов. Но свидетель на суде уже и сам не понимал олицетворяет необузданную толпу, которая следует своим инстинктам, но не способна откладывать реакции, поэтому с одной стороны она видит в Сократе врага — он говорит против инстинкта, но с другой стороны, свидетель не понимает, что старая религия учила также откладывать реакцию, и даймон Сократа делает тоже самое, но другим механизмом, поэтому свидетель путается в показаниях.
Из всего этого ясно, что Сократ не пользовался большой популярностью у толпы, он не был никогда сторонником демократии, и всё-таки Ницше называет его философом черни. Именно человечность даймона Сократа делает его представителем черни, поскольку, как утверждает Ницше, типично человеческое — это вообще по определению представляет собой что-то больное с точки зрения дикой природы. И раз даймон может говорить исключительно с человеком и голосом разума, то, стало быть, он говорит на языке черни. Всё аристократическое, наиболее здоровое, благородное у Ницше находится вдали от человеческого, в дикой природе, и лишь немногие люди способны приблизиться к этому идеалу дикой природы. Но человек рессентимента видит лишь типично человеческое, а типично человеческий инстинкт представляет собой инстинкт толпы, в основном необузданную жадность, и человек рессентимента использует рессентимент, чтобы обуздать и по возможности подавить эти инстинкты. Вместо того, чтобы избегать своих раздражителей, толпа начинает осознавать саму себя, как раздражитель и чувствовать к себе некоторое раздражение, чувствовать вину. В этом, безусловно, заключается польза от рессентимента, а вред его заключается в том, что человек рессентимента уже не может смотреть на вещи иначе, чем посредством рессентимента, вся его картина мира базируется на рессентименте, то есть, на вере в то, что человек может или должен осознавать все поступки своего тела и потому непременно является их автором. Даже если что-то он сотворил в бессознательном состоянии, он всё равно является автором этого , поскольку может всё осознать через исповедь и покаяние, и это считается полезным для борьбы с человеческими пороками. В этом видится высшее благо и высшая добродетель. Поэтому, если чьё-то поведение не укладывается в картину мира рессентиментного человека, то он просто упрощает это поведение, выдумывает мотивацию, которой не было, в упор отказывается видеть очевидное. Ведь примеров такого трагического упрямства философов немало, вспомним хотя бы Каллисфена, который организовал заговор против Александра Великого и за это был казнён, или Катона Младшего, который настолько не желал примиряться с Юлием Цезарем, что воевал против него и в конечном итоге покончил с собой, чтобы не сдаваться в плен. А ведь в основном именно духовные наследники Каллисфена и Катона писали историю Александра и Цезаря, они часто были историками, моралистами, которые формировали в умах образ того или иного исторического персонажа. В силу чего, Ницше задаётся вполне резонным вопросом: возможно ли, что общепризнанное мнение историков ,например, о Цезаре является клеветой и результатом глубоко непонимания его действий и мотиваций? Впрочем, возможна ведь и обратная клевета: идеализация образа исторического персонажа, наделение его божественными качествами, какими он, конечно, не обладал, и только пропаганда пытается доказать, что его власть от бога. Сравним хотя бы две биографии Александра Великого, одна из которых принадлежит руке Арриана, а другая — Диодору Сицилийскому. Первый реально смотрит на Александра, но иногда приправляет божественной мистикой, идеализирует, второй, напротив, передаёт историю в мрачных тонах. Но может ли мы их осуждать, если такие персонажи как Александр и Цезарь сами нередко не понимают своих действий и их причин и руководствовались инстинктом, но не инстинктом выживания, не жадностью, а совсем другим, расточительным инстинктом?
Но Ницше это не устраивает, поскольку он убеждён, что рессентимент вредит, препятствует появлению людей, подобных Александру и Цезарю, представляющих столько великую ценность для цивилизации. Отсюда напрямую вытекает его концепция сверхчеловека. Важно понимать, что сверхчеловек — это намеренно невозможный для философии концепт, причём он сделан так, что любые попытки его философского осмысления будут представлять собой заблуждение. С одной стороны сверхчеловек руководствуется инстинктом, но при этом таким инстинктом, каким понимал его Ницше, который не запрещает, а, наоборот, поощряет самопожертвование и любую самоотверженность, но в форме отложеной реакции. Для моралистов типа Сократа или Каллисфена любое самопожертвование и проявление благородства представляет собой осознанное поведение, животные на такое якобы не способны. Стало быть, если какой-то царь или полководец проявляет такие качества, это должно свидетельствовать о высокой осознанности его поведения. Но когда тот же самый деятель начинает вдруг вести себя неосознанно и не соответствует образцу "философа на троне", философы говорят, что власть его развратила или что им овладело безумие, стало быть, от такого правителя лучше избавиться. В их картине мира одно с другим сочетаться не может, не может полководец в здравом уме одновременно проявлять царственное великодушие и мальчишескую жестокость. Если правитель слишком часто проявляет второе, то философы начинают видеть в нём только эту сторону и игнорируют великодушие, теперь в их глазах он превращается в неосознанного раба собственных пороков. Александру Великому в этом отношении повезло больше других, поскольку все дошедшие до нас его биографии написано много после его смерти, и потому иные биографы остаются на точке зрения, будто Александр всегда оставался великодушным правителем-философом. Другие, наоборот, придерживаются ставшей уже традиционной линии биографии: правитель-философ несёт перед собой знамя благородной цели, но постепенно развращается властью, поддаётся порокам и превращается в жестокого тирана. Интересно, что если эта рессентиментная пропаганда очень сильна, то она действительно способна превратить благородного правителя в жестокого тирана, словно подталкивая его к тому, чтобы он стал тираном. Так случилось с Наполеоном Бонапартом, которым Ницше восхищается как феноменом, но, в отличие от Цезаря и Александра, не удостаивает его чести называться сверхчеловеком. Восхищение вызывает ранний Наполеон — презирающий роскошь, неподкупный правитель. До самого последнего дня у Наполеона была крепкая выдержка и стабильно отложенная реакция, но он вынужден был изображать быстрые реакции перед народом. Народная слава стала для него тем вином, которое Александр принял во время тяжёлого заболевания и тем самым добил себя. Только Александр от этого скончался — он умер как overman; Наполеон же продолжил пить из этой чаши, всё больше превращаясь в актёра, всё больше практикуя быстрые и театральные реакции на толпу [Ницше, 2014, с. 605, § 361]. Важно понимать, что это была не просто толпа, а толпа, воспитанная в традициях христианского и революционного ресентимента. Иными словами, людей уже с ранних лет приучили испытывать раздражение к самим себе и раздражаться самими собой. Наполеону нужно было действовать всегда на опережение, всегда держать народ в состоянии изумления и восторга, чтобы не давать людям погрузиться в себя и начать рефлексировать, как они были приучены воспитанием. Это в итоге и сделало его похожим на тирана, репрессирующего и запрещающего свободу слова, хотя в своей сущности он никогда тираном не был.
Просветители были убеждены, что языческие религии, которые поклонялись дикой природе, были порождением страха и невежества. Католики во многом сходились с ними в этом, полагая, что страх мешал язычникам постичь истинного бога. Отсюда и убеждение, что власть максимально дикого человека может строиться на страхе и невежестве, и просвещение должно неизбежно разрушить его власть. Но Ницше хорошо показывает, что это ошибка. Древние люди поклонялись дикой природе вовсе не из страха или невежества, а, наоборот, чтобы культивировать в себе природное бесстрашие перед лицом смерти и опасности. Наблюдая, как дикие животные легко переносят боль, родовые муки и восстановление после родов, как недолго длится у них предсмертная агония, древний человек видел в этом идеал, стремление к которому может сделать человека бесстрашным. А тот факт, что человек обладает развитым мозгом и является существом разумным, означает, что человек может быть стать куда более бесстрашным, чем дикое животное, то есть может превзойти дикую природу. Действительно, животные не способные предвидеть далёких последствий своей отваги, не способны предвидеть всех опасностей, подстерегающих их, человек же способен много думать наперёд. Если при этом человек будет проявлять звериную отвагу, как Юлий Цезарь, то такой человек заслуживает высшего восхищения, и, по сути, является оправданием существования всего человеческого вида. В записках Цезаря, к примеру, с завидным постоянством упоминается одна мысль, что на войне невозможно просчитать всё, многое всегда будет зависеть от случайных обстоятельств. И это говорит полководец, который всегда сражался в меньшинстве против превосходящего врага! И этот человек не проиграл ни одной войны!
Рессентиментная философия бессильна объяснить такой феномен. Что движет таким человеком? Что придаёт ему сил смотреть в лицо надвигающегося рока, если это не убеждённость в собственной моральной правоте? Зигмунд Фрейд в своих поздних сочинениях ("По ту сторону принципа удовольствия") пытается объяснить это через некоторое бессознательное влечение к смерти, причём настолько глубокое, что оно в конечном итоге господствует над влечением к удовольствию, которое Фрейд до этого считал базовым. Впрочем, в этом ещё нет ничего нового, поскольку Фрейд здесь лишь повторяет концепцию Шопенгауэра, более того, он сам признаётся, что стал сторонником Шопенгауэра. Только Фрейд пришёл к этим выводам экспериментальным путём, через работу с людьми, прошедшими через войну и через анализ их сновидений, которые, по Фрейду представляют собой завуалированное исполнение желаний. Но тут заложен камень преткновения, который обесценивает все предшествующие исследования Фрейда. Ведь сама его концепция о том, что сновидения представляют осуществление желаний строилась изначально на том, что человек стремится к удовольствию, в значительной степени к сексуальному удовольствию. Но из-за невозможности в силу ряда причин, в том числе социальных запретов, удовлетворить эти желания прямым и непосредственным способом, бессознательное человека находит обходной путь и маскирует желание под что-то приемлемое и легитимное. Так, собственно, по Фрейду, возникает невроз, и сновидения представляют собой аналог невроза, они хорошо показывают, как невроз формируется, но вместе с тем позволяют обнаружить, какое желание стоит за неврозом, чего или кого конкретно хочет человек. Но теперь, у позднего Фрейда получается, что базовым влечением является влечение к смерти, но тогда сразу встаёт вопрос, почему это желание является таким скрытым и завуалированным? Тут тупик сразу с двух сторон. Либо, причина неврозов - это действительно влечение к смерти, но нет причин, почему это влечение нужно так глубоко скрывать и маскировать, невозможно объяснить символическую связь между сновидениями и стремлением к смерти. Второй тупик заключается в том, что если неврозы всё-таки возникают из стремления к удовольствию, то исцелением от них может быть другое, более глубокое влечение к смерти, которое также находится в бессознательном. А в таком случае психоанализ не нужен и бесполезен, поскольку он изначально базировался на попытках привести человека к осознанию и избавлению от невроза через осознание. Впрочем, выйти из этого тупика действительно можно, если предположить, что влечение к смерти и влечение к удовольствию — это в корне одно влечение, один инстинкт растраты. Хотя Лакан нашёл выход из этого затруднения, но об этом позже (эссе VI).
Итак, высший человек по Ницше обладает такой же отложенной реакцией, как и высший человек Шарля Фере; он так же является эгоистом, но не скупым, а эгоистом щедрости. Расточительство и щедрость нужны ему, чтобы держать себя в тонусе. Но в отличие от высшего человека Фере, он обладает ещё чем-то, что не позволяет ему превратиться в тирана или в представителя господствующего класса тиранов. Тираны обладают отложенной реакцией на очень многие раздражители, кроме одного — самопожертвования. Здесь у них реакция очень быстрая, отчего тиран постоянно развязывает войны: он слишком чувствителен к образу врага и может забывать, что война может погубить и его самого. Чем больше тиран верит в свою собственную идеологию, тем меньше он может откладывать растратную волю, и тем ниже становится качество этой растраты себя в итоге. В конечном счете, когда тиран теряет власть и гибнет, он оставляет после себя лишь руины и погрязшую в бедах страну. Мораль господ, о которой Ницше пишет в "К Генеалогии морали", вовсе не является моралью сверхчеловека, как может показаться. Да и вообще, в полном смысле она не является моралью, поскольку мораль возникает, когда правители поняли, что раздражают окружающих, осознали себя как раздражители, здесь же правители ещё не осознают до конца, что они творят.
По факту, мы имеем набор обычаев и понятий, закреплённых в древних сводах законов, и использующих не понятия добра и зла, а понятия о хорошем и плохом. Хорошим считается тот, кто находится в элите, и кто убеждён, что имеет на это право, а плохими считаются более низкие, особенно низшие классы общества. Более того, Ницше доказывает, что этимологически это есть изначальные значение слов "хороший" и "плохой", хороший — представитель класса хороших, плохой — представитель низших классов [Ницше, 2012, Трактат I, § 4]. Элита здесь руководствуется такими же низкими инстинктами, как и толпа, и поставь на её место кого-то из толпы, его поведение вряд ли будет отличаться от поведения элиты, разве что он будет богат и будет позволять себе удовлетворять различные прихоти. Это всё один и тот же эгоизм скупости, простейший эгоизм. Единственное отличие между представителем элиты и человеком толпы здесь заключается лишь в том, что представитель элиты хорошо помнит своих предков и может назвать даже очень дальних представителей своего рода, и это также единственное, на основании чего он считает себя хорошим — "хорошая" наследственность. Его предки были правителями и богачами, часто покрывшими себя славой, значит, и он должен быть таким же. Тогда как представитель толпы помнит только своих родителей и, возможно, родителей их родителей. Следовательно, он плохого рода. И единственный способ человеку толпы попасть в элиту — это убедить остальных, что он происходит на прямую от бога и сам является полубогом, для этого нужны пророчества жрецов и всякие мистические свидетельства, и, конечно же, его личные выдающиеся качества. Но такие случаи единичны. В остальном между моралью господ и толпой, не знающей морали и знающей только корысть, нет большой разницы. Ницше только для того приводит мораль господ, чтобы показать, что не существует моральных фактов, а существуют только моральные интерпретации фактов, сами при этом внеморального происхождения. Это особенно важно в наше время, когда люди настолько уверовали в альтруистическую мораль и понятия добра и зла, что утверждают, что такая мораль была всегда, а потому, если какой-то историк хвалил какого-то императора, то, вполне возможно, что он просто отрабатывал заказ на пропаганду и создавал моральный образ правителя. Следовательно, историков, которые писали что-то хорошее про правителей, можно обвинить в тотальной фальсификации и работе на пропаганду. Но исследования Ницше хорошо нам показывают, что понимание о хорошем и плохом сильно отличались со временем и когда-то они вовсе не были связаны с добром и злом. Любое зло, какое совершали представители так называемого класса хороших, по определению считалось хорошим, и какие-нибудь ассирийские хроники с восхищением рассказывали о жестокостях своих царей, о тех кастрациях, пытках и казнях, что они совершали над поверженным врагом. Никакого морального оправдания для этого не требовалось. Поэтому древние историки, в отличие от современных, чаще всего могли позволить себе говорить правду и действительно говорили правду, а лучше сказать, сами верили в то, что писали. Ведь правителей мало интересовало, какую моральную оценку написанному дадут читатели, главное, чтобы в написанном не содержалось откровенной клеветы и прямых оскорблений. Для того, чтобы понять историю, происхождение и развитие морали, очень важно начать именно с доверия древним историкам, поэтому Ницше так акцентирует на этом внимание.
После того, как мы поймём, что альтруистическая мораль была не всегда, она возникла много позже примитивной морали господ и далеко не сразу стала господствующей, у нас останется ещё открытым один вопрос. Следует спросить, а возможен ли союз альтруистической морали с эгоизмом щедрости, союз рессентимента и высшего человека? Ведь оба заинтересованы в том, чтобы обуздать толпу, не знающую ничего, кроме жадности, оба заинтересованы в том, чтобы перевоспитать старых господ и привить им иные, более высокие ценности. Ницше даёт однозначный ответ: нет, такой союз невозможен, потому что рессентимент изначально приспособлен под обращение с толпой и в самой основе альтруистической морали заложена враждебность уже ко всякому инстинкту. То есть, он показывает, что в основе морали также заложен инстинкт. Творцы альтруистической морали были движимы тем же инстинктом, что и все остальные, пусть и в перевёрнутом виде, физиологически они ближе к толпе. Когда они утверждают, что любые нашёптывающие голоса, любой голос страсти, не подкреплённый разумом, по определению является злом, они, конечно, обуздывают толпу, и многие правители и тираны, опасавшиеся народных волнений, видели в этом большую пользу и охотно шли на сделку со жречеством. Но господа являются господами лишь пока они не осознают многого из того, что творят и считают это всё хорошим по определению. Моралисты играют на тщеславии господ, утверждая, что раз те не являются авторами всех поступков своего тела, значит, является кто-то другой, а они являются лишь рабами этого другого. Разумеется, господа не могут позволить считать себя рабами и начинают играть в эту игру в осознанность, а как только они начинают играть в эту игру, в них, несомненно, пробуждается сострадание, которое в конечном итоге ведёт к потере их власти.
Во второй и в третьей книге "К генеалогии морали" Ницше хорошо показывает, как формируются эти моральный ценности, такие как долг и угрызения совести. Все они взяты из толпы, из повседневной жизни, так, понятие морального долга происходит из материального долга, а развитое правосудие развивается из примитивного чувства мести. Ницше утверждает, что именно садистское удовольствие от боли другого человека сформировало такие понятие как вина и наказание. Так, заимодавец имел право пытать того, кто ему задолжал и не может расплатиться. Он не возмещал утраченное имущество, но вместо этого получал садистское удовольствие от боли другого, которое приносило ему удовлетворение [там же, Трактат II, § 5]. Позже это право издеваться над должником было отнято у заимодавца и передано государству, которому он мог лишь пожаловаться на нерадивого должника, а затем мог лишь со стороны наблюдать и наслаждаться мучениями своего должника. Следовательно, когда появляются моралисты и начинают говорить о грехе, как о долге, в таком случае за грехом неизбежно должна последовать расплата, то есть боль, в то время как праведники, обижаемые в этом мире, в конечном итоге после смерти получат удовлетворение и даже удовольствие от наблюдения за тем, как страдают грешники в аду. Здесь высшее право наказывать должника отнимается не только у заимодавца, но даже и у государства и вообще у всякого человека и передаётся высшим, божественным силам. Но принцип остаётся тот же самый: наслаждение болью другого. И, наконец, грешник должен сам себя наказывать при жизни, дабы затем испытать сомнительное удовольствие от пытки над самим собой и действительно научается его испытывать. Название этой пытки: угрызения совести.
Правители до последнего склонны думать, что это трюк жрецов, так хорошо срабатывающий против толпы, — против них-то он не сработает. Но жрецы считают иначе и в конечном итоге могут начать критиковать самих тиранов. Тиран, разумеется, действует здесь в своей манере: начинает пытать своего критика, чтобы заставить его умолять о прощении, и казнит его, если тот просит. Жак Лакан описывал этот механизм, когда объяснял, как функционирует садизм [Лакан, 1997, 131–170]. Он полагал, что садист хочет не просто причинять боль другому человеку, он хочет восстановить порядок вещей, который, по его мнению, был нарушен. Как в детстве, когда его наказывали, мучители не говорили, что делают это потому, что им это нравится, а сопровождали это моральным внушением, утверждая, что не просто мучают, а наказывают за что-то. Когда ребёнок вырастает, он хочет удовлетворить этого символического Большого Другого, то есть восстановить порядок вещей. Главная установка садиста здесь: "Если бы я делал так же, как ты, меня бы давно убили (как вариант — побили, посадили в тюрьму, наказали жестоким способом)".
Следовательно, издевательства садиста маскируются под восстановление утраченного порядка вещей, и он требует от жертвы признания в этом; требует, чтобы она признала, что недостойна Большого Другого, скажем, Бога. Конечно, изнутри мировоззрения Ницше эта концепция Больного Другого кажется несколько сомнительной, но вот к правителям её точно можно применить. Ведь тираны в своей идеологии утверждают, что их власть божественна, она напрямую исходит от Бога как Большого Другого. Следовательно, когда царь-отец наказывает своего сына, будущего наследника престола, то в глазах сына его наказывает не просто отец, а сам Бог — источник власти отца. Когда наследник сам становится царём, он также требует от своих жертв признания того, что их наказывает сам Бог; и если они приговорены к смерти, они и перед Богом должны быть виноваты в высшей степени, то есть обязаны признаться, что отреклись от него.
Но со жрецами эта схема ломается. Жрецы не только не признают себя отрёкшимися, они ещё сами себя пытают и мучают. В этот момент правитель может почувствовать сомнения: он начинает сомневаться в том, что восстанавливает утраченный порядок вещей. Возможно, эти жрецы гораздо ближе к Богу? Может, это сам Бог велит им наказывать самих себя за какие-то мелкие провинности? Тиран начинает осознавать себя как раздражитель, на этом этапе — как раздражитель для Бога, источника своей власти. Из этого ещё не следуют угрызения совести: правитель может осознавать себя как раздражитель и ни разу не испытать раскаяния. Но это дискредитирует власть правителя в глазах народа. Если он начинает сомневаться в своём божественном происхождении, начинают и другие, а это уже начало восстания. И вот в итоге мы получаем состояние, когда правитель зависим от жрецов почти клинически. Жрецы — это те, кто могут в любой момент поднять восстание, но они же — те единственные, кто могут его успокоить. С ними плохо, но и без них невозможно.
Но пока нам кажется, что в деятельности жрецов содержится одна лишь польза. Они расшатывают трон правителей, они обуздывают толпу, но вместе с тем дают слабым возможность отстаивать себя против правителей. Но и этого далеко на всё, к чему может привести культура рессентимента. Выше было показано, что во-первых, рессентимент просто не верит в возможность существования человека высоких инстинктов и заражает других этим неверием, во-вторых, рессентимент противоположен человеку высоких инстинктов по средствам, которые он использует, на которых выстраивает мораль, которая никак не может ужиться с правлением людей высоких инстинктов и рано или поздно ведёт к революции и свержению вообще всякой иерархии сословий. Но есть ещё и третье, рессентимент, порождающий альтруистическую мораль, может быть прямо губителен для человека высоких инстинктов. Если такого бессознательного щедрого человека воспитывать в ценностях альтруистической морали, то, скорее всего, он погибнет слишком рано, не успев принести никакую пользу окружающим, не успев и сам насладиться жизнью, хотя он как раз больше всего к этому способен. Если к бессознательной щедрости добавить ещё осознанную, то такой человек будет растрачивать себя в разы быстрее. Либо он так или иначе станет преступником, либо будет выбирать такие профессии, которые непременно быстро погубят его нечеловеческое здоровье, сделав его даже более больным, чем средний человека. Разумеется, под критериями здоровья здесь подразумевается здоровье дикого животного, по сравнению с которым большинство людей — больные. Нельзя исключать и самоубийств, к которым могут привести обострённые угрызения совести. Достаточно лишить такого человека лишить возможности ссылаться на инстинкт, на вдохновение, на судьбу, чтобы он начал чахнуть в мучительных попытках осознать свои желания и поступки, как исключительно свои собственные. Ценности свободы могут быть вредны, особенно вредно считать себя свободным всегда и во всём, ведь по сути это означает всегда только себя считать автором поступков своего тела. Если человек низких инстинктов может выдержать такую свободу, то для человека высоких инстинктов она будет губительна, он гораздо мудрее, чтобы быть выше светского скептицизма, но даже он едва ли может выдержать, когда такую мудрость объявляют глупостью и религиозным предрассудком. Именно поэтому Ницше говорит такие строки: "«Альтруистическая» мораль, мораль, при которой чахнет себялюбие, – остается в любых обстоятельствах дурным признаком. Это относится к индивидууму, это же относится и к народам. Когда начинает не хватать себялюбия, то, значит, не хватает самого лучшего. Инстинктивно выбирать вредное себе, прельщаться «бескорыстными» побуждениями – это почти формула для decadence. «Не искать своей пользы» – это просто моральный фиговый лист для совсем другой, а именно – физиологической действительности: «я больше не умею найти своей пользы»… Ослабление инстинктов! – С человеком покончено, если он становится альтруистом. – Вместо того, чтобы наивно сказать: «я больше ничего не стою», моральная ложь в устах decadent говорит: «нет ничего ценного, – жизнь ничего не стоит»… Такое суждение в конце концов грозит большой опасностью, оно действует заразительно, – на гнилой почве общества оно разрастается вскоре в тропическую растительность понятий, то в виде религии (христианство), то в виде философии (шопенгауэрианство). Иногда такой выросший из гнили ядовитый куст отравляет своим дыханием саму жизнь на тысячелетия вперед…» [Ницше, 2009, Набеги несвоевременного, § 35].
Оказавшись в обществе, где господствует альтруистическая мораль, то есть, рессентимент, человек высоких инстинктов оказывается в ловушке, поскольку он должен объяснить необъяснимое для него, признать себя автором того, чего он сам до конца не понимает. Ему не остаётся ничего, кроме клеветы на самого себя, как называть себя глупым, невежественным и трусливым, скрываться от самого себя в тёмных подвалах души и непременно чахнуть от этого. Человек рессентимента ведь кроме всего прочего мнит себя храбрецом, поскольку он отрицает высшие силы, двигающие его поступками и лишь себя признаёт автором поступков своего тела. Это общее место у христиан и у просветителей. Христиане обзывали язычников трусами за то, что те обвиняют богов в собственных поступках, тогда как христианский бог, напротив, побуждает каждого себя признать автором. Просветители также затем трусами называли христиан, но не всяких христиан, а рафинированных христиан эпохи абсолютизма, которые уже позабыли про первоначальный смысл исповеди и стали частью коррумпированного госаппарата. Но какими же робкими оказываются все эти храбрецы, когда они оказываются на войне, и каким же храбрым оказывается этот человек высоких инстинктов, которого до этого клеймили суеверным трусом. Война представляет собой место, где альтруистическая мораль перестаёт работать. И дело тут вовсе не в том, что убийство – это грех, тут как раз всё гладко, поскольку грех необходим, чтобы было в чём потом каяться. На войне те суеверия, что казались глупостью в мирное время, вдруг начинают иметь смысл. Конечно, это происходит не из-за страха, как было уже показано выше, просветители глубоко ошибались, утверждая, что страх является основной религий. Дело в том, что на войне происходят вещи совершенно необъяснимые с точки зрения обыкновенной логики, вещи странные, не укладывающиеся в общее понимание. Тут снова можно вспомнить записки Юлия Цезаря, который утверждал, что на войне слишком много зависит от случая, поэтому всё просчитать невозможно. Так или иначе, человек сталкивается с правотой этого утверждения на войне, из которого логически вытекает уже невозможность признать себя автором всех поступков своего тела. Ведь даже если за случаем не стоят никакие божественные силы, а стоит слепая мировая воля, всё равно получается, что она во многом является автором, и тем самым ответственность с человека снимается, он вынужден признать себя несвободным. В таких условиях человек высоких инстинктов начинает процветать. Во-первых, ему не нужно клеветать на самого себя, во-вторых, и другие не могут на него клеветать и с уважением будут относиться к его суевериям. Ведь получается, что даже если он верит в богов, его боги, как и он, не различают добра и зла, они могут быть милосердны, но могут и уничтожить его одним мановением руки. Если он знает это и всегда готов к этому, то это означает храбрость.
Господство человека высоких инстинктов так или иначе основано не на поощрении низких удовольствий, а, наоборот, на борьбе с ними и на искоренении самой потребности в таких удовольствиях. Вся классическая эстетика тому пример. Как я уже показывал, античное искусство направлено на временное повышение болевого порога, а это означает уменьшение чувствительности не только к боли, но к удовольствию. Мы можем убедиться в этом на тысячах примеров из античной архитектуры, скульптуры, поэзии и театрального искусства. Я уже говорил выше про застолья и театр, как способы тренировать отложенную реакцию на раздражитель удовольствия. Но сюда можно отнести и много другое. Посмотрим, наприме, как в Античности изображали обнажённую натуру, когда намеренно уменьшали размеры гениталий и переносили эротику из гетероэротической сферы в сферу бисексуальности, где эротизм больше связан не с грубым влечением, а с эстетическим восхищением. И в этом есть ещё подражание дикой природе, поскольку скульптор изображает человека не в его естественных пропорциях, а пропорциях дикого животного, у которого половые органы значительно меньше по отношению к размеру тела. Сюда же можно отнести античный спорт, забота о красоте тела представляла собой именно подражание дикой природе, стремление достичь такого состояния, при котором человек меньше всего агонизирует, но уже не нарушение пропорций тела, а через жест и дисциплину. Даже в смерти греки оставались верны этому принципу, например, не поощряли обычное самоубийство, но поощряли эвтаназию, когда человек выпивает яд, но тело его после смерти не уродует страшная агония. Ведь посмертные изменения тела дикого животного также не сильно уродуют особь животного, труп очень похож на живую особь, в нём не видно муки и безобразия. Во многом страх смерти в человеке возникает, когда он видит человеческий труп, видит его безобразные изменения и может чуять отвратительный запах. Создаётся иллюзия, будто смерть – это тоже что-то мучительное или, во всяком случае, не сулящее ничего хорошего. Человек, который жил бы только среди диких животных и видел только их трупы, вероятнее всего, и вовсе не боялся бы смерти, хоть, конечно, и избегал бы её из любви к некоторым вещам в земной жизни. Можно ещё много привести примеров из Античности, например, в войнах был обычай заключать короткие перемирия, чтобы забрать тела павших с поля боя и с честью похоронить их. Этот обычай может быть объяснён только тем, что воины торопились скрыть тела павших, пока разложение слишком не изуродовало их, поскольку это могло подорвать боевой дух. В целом, вообще вся человеческая цивилизация создана человеком высоких инстинктов и создана исключительно как подражание дикой природе, то есть, для повышения болевого порога. Сюда мы можем отнести водопровод и канализацию, сюда можно отнести изобретение монетных денег, изобретение конницы, пороха, книгопечатания и многие другие изобретения Античности и Возрождения. Одно лишь изобретение пороха и его массовое производство изменили мир. Со временем люди пришли к возможности использовать порох для добычи ресурсов. Взрывное бурение очень быстро привело к взрыву промышленного производства: если до этого все ресурсы добывались практически вручную, то теперь объёмы добычи выросли в разы. Это позволило довести до конца восстания, начатые жрецами; революции свергли старых правителей и установили новые режимы. Но зачем тогда теперь нужна эта жреческая мораль и её различные модификации?
Когда садистская иерархия разрушена, когда технологии окончательно заставили правителей осознать себя как раздражителей, против кого будут бороться жрецы или их наследники — моралисты и социалисты? Остаётся только один противник — высший человек Ницше, гений. Теперь человечество лихорадочно стремится довести всё до автоматизма: политику, медицину, бизнес. Гений здесь представляется просто ненужным, поскольку машины делают то, что раньше вручную делал гений. Но разве это не заблуждение? Разве не является куда более закономерным выводом из падения старых иерархий падение и жреческой морали, поскольку необходимость в жрецах и их морали теперь отпала, и вместе с ними исчезнет и главное препятствие на пути пришествия высшего человека?
Но чтобы ответить на этот вопрос, мы должны понять дикую природу так, как понимал её Ницше, как царство изобилия и бессознательной щедрости, только поняв высшего человека, как намеренно философски невозможный концепт, мы можем, наконец, увидеть учение Ницше во всей его полноте и всём великолепии. Мы увидим эстета, слепо верящего в силу античного искусства и ради эстетики готового попрать этику. Мы увидим художника, одержимого верой в прекрасное, мы увидим, наконец, как прекрасна сама эта вера, разделяем мы её или нет. И в конечном итоге значение будет иметь только один вопрос: достаточно ли в нас самих эстетизма, чтобы преодолеть гнетущее давление мраморных плит скептицизма и морального рессентимента, достаточно ли в нас мужества, чтобы невзирая не тотальное господство рессентимента всё-таки сказать жизни "да"?
Источники
1. Вааль Ф. Истоки морали: В поисках человеческого у приматов. — М.: Альпина нон-фикшн, 2014. — 376 с.
2. Гомер. Одиссея / Пер. В. А. Жуковского; Изд. подгот. В. Н. Ярхо. — М.: Наука, 2000. (Серия: Литературные памятники).
3. Лакан Ж. Кант с Садом / Пер. с фр. А. Черноглазова // Лакан Ж. Инстанции буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. — М.: Русское феноменологическое общество; Логос, 1997. — С. 131–170.
4. Ницше Ф. Весёлая наука / Пер. с нем. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 3: Мессинские идиллии. Весёлая наука. Черновики и наброски 1881–1882 гг. — М.: Культурная революция, 2014. — С. 345–700.
5. Ницше Ф. К генеалогии морали / Пер. с нем. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. — М.: Культурная революция, 2012. — С. 229–384.
6. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / Пер. с нем. Н. Полилова // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 5. — М.: Культурная революция, 2012. — С. 31–33.
7. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1872 гг. — М.: Культурная революция, 2014.
8. Ницше Ф. Сумерки идолов, или Как философствуют молотом / Пер. с нем. Н. Полилова // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 6: Так говорил Заратустра. Сумерки идолов. Антихрист. Ecce Homo. Дионисовы дифирамбы. — М.: Культурная революция, 2009. — С. 147–148 (Набеги несвоевременного, § 35).
9. Платон. Апология Сократа // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1 / Общ. ред. А. Ф. Лосева и др.; Пер. М. С. Соловьева. — М.: Мысль, 1990. — С. 70–96. (Серия: Философское наследие).
10. Платон. Протагор // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1 / Общ. ред. А. Ф. Лосева и др. — М.: Мысль, 1990. — С. 426–429.
11. Сенека Л. А. Нравственные письма к Луцилию / Пер. С. А. Ошерова. — М.: Наука, 1977. (Серия: Литературные памятники).
12. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. В 2 т. / Пер. Ю. И. Айхенвальда; Под ред. Ю. Н. Попова. — М.: Наука, 1993. (Серия: Памятники философской мысли).
Зарубежные источники (на английском языке)
1. Essler, J. L., Marshall-Pescini, S., & Range, F. (2017). Domestication Does Not Explain the Presence of Inequity Aversion in Dogs. Current Biology, 27(11), 1661–1665.
2. Lampe, M., Br;uer, J., Kaminski, J., & Range, F. (2017). The effects of domestication and experience on the ability of dogs and wolves to learn from humans and each other. Scientific Reports, 7(1), 15649.
3. F;r; Ch. Sensation et mouvement: ;tudes de psychophysique. — Paris: F;lix Alcan, 1887.