Расходящиеся параллели
К предыдущим главам: http://proza.ru/2026/10/16/1609
Ненаписанное письмо <— 16.08.22
Здравствуй, Инна. Все с тобой разговариваю, все стараюсь ответить на твое письмо. «Впустил в дом войну…» Не снимать маску и ни с кем не обмолвиться? Блаженная тогда наступит благодать, и дурню покажется, что и взаправду... Но и ты права, и гложет твой упрек. Как же в точку ты назвала: инфекция! Отколошматила «корона», а следом еще более смертоносная тварь — война. Вот уже почти полгода, как ударила она по ушам и развернула восприятие в депрессивную сторону. Что ни новости, то все туда же, без просвета. Вроде бы самосохранение требует по врачебному рецепту, чтобы в моей семье ничего не происходило, но уже, Инна, так все запущено! Парализована в бессилии воля, лишился бодрости и настроения. Участок зарос — и ладно. Осыпались с кустов ягоды — и пускай. Все кисну и заклинаю ежедневную мантру: завтра займусь делом! Завтра вернусь в город. Поговорю завтра с Галей. Инне напишу письмо. Все завтра. Но разве об этом писать тебе? Или написать, как уже с двадцать четвёртого, уж не знаю, по какой странной ассоциации, из задворок памяти всплыл один стыдный случай из детства. Застилает он мне глаза, как слезы, хотя это страх. Никогда никому не рассказывал. Помнишь же двор клуба. Там поймали и повалили меня на землю незнакомые пацаны. Прижав мое тело коленом, их зачинщик пытал меня.
— Ты кто — жiд, цi яўрэй? Кажешь «яўрэй» — моцна адлупім, а «жiд» — толькі ціхенька.
— Яўрэй! Яўрэй! — хныкал и глотал слезы под все более болезненные тумаки, пока им эта забава не надоела.
Так стыдно стало, я все от всех утаил. Ныне же ура-патриотические опусы ретивых блогеров и то, что вижу на экране компьютера, — все это отбивает душу теми самыми тумаками. Вот и прячусь здесь на даче, не такой, как другие, «цi жид, цi яўрэй».
Галя иногда звонит, приезжала на клубнику. Внуков тоже однажды привозили. Но я одичал, не в силах строить мосты, да и просто общаться. Позвонить тоже не хватает духа. Буду мямлить с просительными нотками. А Галка ухватится. Покажется великодушной, в голосе зазвучат любящие заботливые интонации: «Ну, учудил. Так хватит уже — возвращайся!». И окажусь под мамкиным крылом со сбалансированным рационом питания и мнений.
Вот такие у меня ментальные проблемы, кажущиеся со стороны старческими маразмами. Во всей красе позавчера проявились: разругался вдрызг, видимо, с последним из остававшихся у меня приятелей. Уйдут они, оборвется наша с тобой переписка — и все! Скомкается, схлопнется жизнь.
Мы с Петром приятельствовали с далеких волейбольных времен. Сколько всего запомнилось! В Пете странно сочетается его абсолютная надежность с шокирующим безрассудством в затеях. У него же любимая поговорочка: «Жизнь — как слалом!». Кажется, какой ни есть в мире экстрим, он все перепробовал. И даже меня подбил по молодости на сплав по Катуни: подойдет, мол, для старшей группы детского сада. Вместе выросли мы с ним до начальников: я — отдела, он — цеха; поздно женились, примерно в одно время. И дружили когда-то семьями. Вместе брали садовые участки, вместе строили…
Я шел купить съестного в сельской лавочке, когда меня окликнули, и я увидел в притормозившей машине Петю. За его машиной выстраивался хвост, поэтому, недолго разговаривая, он предложил баньку вечером с невысказанным посылом, но принятым мною с отчаянной радостью: поговорим!
Когда-то, пусть и не часто, собирались мы с ним то в его кабинете, то в моем — поболтать, сверить взгляды на происходящее в стране и выставить диагноз системе.
Я привычно отговаривался: «Только я не пью». «Ну так не пей!» — быстро разрешилась проблема и рассосалась пробка.
Попарились, постегали друг друга веничком. Не с сумасшедшим жаром, как раньше, но шлаки вытекали, и позже в предбаннике отозвалось тело блаженным расслабоном.
— Ты снова, Анжела (Петина жена) мне гутарила, живешь на даче? — Петя, разложив закусь и приложившись по первому разу к хваленой своей титановой фляжке, левому ширпотребу авиационной промышленности, завязывал разговор.
Вообще-то, ему нельзя ни пить, ни париться. Пару лет, как перенес инфаркт, и Галя слышала от Анжелы, что анализы у него совсем неважные. Но упрямый: «Эй! Жизнь — как слалом! И зачем тогда жить, коль все низзя?»
— Угу, — не спешил объясняться. Душа просится нараспашку лишь когда она летает, невесомая.
Петя без слов взглянул: что же, мол, вам неймется?
— Ты же вроде бы зимой пахал, как папа Карло. Сейчас — нет?
— Да какое там!.. Сотрудничать с врагом, что ли? — поерничал.
— С украинцами работал?
— Ну! Знашь, на всей скорости, на всем разбеге!.. Мозг же работал безостановочно. Просыпаюсь в середине ночи, и перед глазами решение какого-то фрагмента. Сразу же ноутбук к себе… перегревался страшно. Понимаешь, это вечное недовольство. Везде, кажется, кроются уязвимости, а этот кусок никуда не годится, и переписываешь его, не считаясь со временем. В конце концов понимаешь, что удалось! И все, что создал, — сшито, сварено, уложено не только знаниями, бдением и потом, но и своими неудовольствиями. Даже пусть неуверенностью моей. Тем спрессованным временем, когда жалко отвлекаться на такие пустяки, как готовка.
— Это твой характер. Вечно тебе надо совершенство, вечно ты недоволен, особенно собой. И начальником таким был, и на тренировках нас всех мурыжил. Помню, позвонил: «Я перегрелся». Когда это было? В начале зимы мы с тобой тут парились, так?
— Вдруг — все: вакуум, абсолютный вакуум в голове без работы.
— А летом в самый раз жить на даче. Всегда есть что делать. А голова пусть отдохнет.
— Да уж отдыхает, когда такие дела... — выпил свое боржоми, налил еще. — Ты-то как сам?
— Скажи-ка, Марик, когда ты в последний раз мячик в руках держал? Видать, еще при советской власти?
— Прошлым летом. Антошку приобщал к спорту. На полчаса удалось заинтересовать. Стрелялки гораздо интереснее.
— Да-а, были мы когда-то одна команда!.. В стрелялках-то все сразу выходит, а с мячиком еще понервничаешь, пока получится.
— Знаешь, страшно мне. Никогда страха такого не было. Даже в девяносто втором, когда у перехода через железную дорогу увидал два расстрелянных трупа. Тогда не испугался, а только возмутился: одна гадина съедает, расстреливает другую гадину. А трупы? Трупы не по мою душу, разберутся. А теперь вот самая настоящая фобия. Помяни меня, все это не закончится добром!
На Петином лице изобразилось сдерживаемое недовольство, с каким обычно водители реагируют на лихачей, приговаривая: «Дай дорогу дураку».
— Да уж, никто не знает, чего будет. Тут тоже кошки насрали, — примирительно соглашаясь, хлопнул себя по груди.
Тащился тогда я от раскрывшихся надежд. И сокрушался, что дорога к совершенству такая несовершенная и запутанная! Тогда все и началось, лучший памятник той эпохе — ваучер на пьедестале. Так нам расписывали наше светлое будущее, забирая это светлое в залог. Нынешняя же война — непрогнозируемый исход того времени.
Петя продолжил:
— С другой стороны, пора уже давно заканчивать с этим парадом суверенитетов. Попробовали. Лучше не стало. Разве что у прибалтов более-менее. Европа вон объединилась, а мы — каждый в свою нору полез. Обожди, я выскажусь, потом уже ты влезешь. Но тоже, когда слышу: «Нацики! фашисты!», перед глазами появляется Григорій Богданович, батя Анжелы. Они же с тещей, Ольгой Даниловной, всю жизнь, сколько помню, все делили, не могли разделить Черноморский флот. А чтоб разбежаться самим, так и мысль такая шальная не появлялась. Еще когда Анжелка крохой была, съездили они в рідні місця, и там уж очень многое приглянулось Ольге Даниловне, особенно вареники. Приспособилась их делать. «Объедание!» — так Андрейка покойный выговаривал, млел по ним очень. Ну и дожили бы они до этой свары… и добро, что не дожили, что померли, не ведая. Однако, раз уж ввязались, доводить нужно до конца.
— Ну да, до конца! Как в Буче?!
— И ты веришь всей ихней брехне?
— Я фотографии видел.
— Где?! У врагов?
— Не у Соловьева точно. В Нью-Йорк Таймс. Страшные.
— Да любой фейк сейчас можно сварганить, как два пальца обоссать. Ты вроде был ответственным человеком, а подвизаешься на вражьем чтении. Я ж говорю, были мы в одной команде!
Не тот уже Петя, с кем когда-то дискуссировали в кабинетах. Он — с ними! В наши годы обволакивает нас усталость, а с нею и лень, поражающая раньше всего мозг и лишающая критического восприятия. Вот и подсаживаемся на пропаганду и фейки, на чужие сильнодействующие успокоительные утверждения: это, мол, все они, сволочи! Десять таких капель с утра, двадцать — перед обедом, и все сто — в вечерний выпуск новостей. Зря я надеялся на единомыслие.
— Как там Санек? — спросил про младшего, живущего в Испании. Старший же Петин, Андрей, погиб в Цхинвале в 2008-м.
— А что Саня? Нормально Саня. За бугром! К ним не поедешь, и они не приедут. Я внучат — кардиограмма подсказывает — ни в поход не поведу, ни обниму больше. Только по Телеграму. Костик мне выдал: «Дедушка, зачем вы напали на Окрайну?» «Да это понарошку. Такая игра», — ответил. Вот тогда дошло до меня, что уже не усажу рядом с собой ни Костика, ни Таньку, не расскажу про свои приключения, подарочком их не угощу... не в кардиограмме дело.
Открыл фляжку, но с сокрушением отставил.
— Так что?.. Сердце как?
— И ты туда же! Как у вас, у евреев, говорят: не дождетесь! — осклабился.
Желая похвастаться тем, что ушло, здоровьем, широко улыбаясь, стал демонстративно подносить фляжку ко рту, но удерживался. Всю жизнь поджарый и мускулистый, быстро соображавший и принимавший верные решения, теперь огрузнел, приобрел стариковскую медлительность, на виске выступило большое темное пятно. «Наша грузность, — подумалось, — собирается из излишеств и болячек».
— А как дыса-ал! А? Как!.. — Петр поймал мой взгляд. — Еще ого-о, как хочется! Хоть и не можется. Любую смазливую рожицу сопровождали еще недавно желания, а теперь — облом будет, если вдруг вздумается милашке какой-либо по старой памяти. Одна теперя осталась непокоренная вершина! Не вершина даже, а Марианская впадина. Только воспоминаниями и живем. Вон на Казбеке… солнце так слепило, когда шли. А поднялись, оказались в облаке — сплошное молоко. А ветер взыгрался, сметает, и все! Дожидались просвета, чтобы спускаться. Уже в лагере… устал как цуцик, отметить решил, совсем символический глоточек из нее, — кивнул на фляжку, — ну капелюшку, снять напряжение, — и вырубился. Звоночек, оказалось. А без всего этого что было? Что буду в оправдание своей бренности говорить на небесном собрании? Сменил за жисть четыре автомобиля, — перечислял будто бы пьяным, ностальгирующим голосом.
Я недовольно мотнул головой, но он продолжил:
— Ты запоминай, потом на поминках расскажешь. Стоптал я где-то семьдесят-восемьдесят пар обуви, костюмов сносил штук пятнадцать. Анжела, по серьезному, у меня единственная. Работа же — как женщина, долгие годы были мы с нею верными друг другу, пока не разбежались, и пошел я по любовницам, особенно ни у одной не задерживаясь. Ай, пошли париться!
Быстро Петя свернулся. Не тот, прежний. Но кайфовали, когда дыхалка с сердцем возвращались к покою. Хорохорясь, он опять приложился к фляжке.
— Бросил бы!
— Не лезь! Лучше расскажи мне, чего там у вас? Выпусти-ка пар из души. Где, как не в бане? А то Галя Анжеле наплела, будто ты уже на людей бросаешься. Вы ж такой завидной парой были! Как Анжелка мечтала, на вас глядя, чтобы и ее муженек не сматывался периодически. Да за версту бросалось, как Галка в тебе души не чаяла.
Ах, чаек, чаек! С закусоном из российской глубинки: ломтик сала на куске ржаного хлеба, а сверху посоленная половинка помидора. Екнуло: кажется, сговорились. Неужто буду рассказывать, что переросла меня супружница, и то, чем когда-то восторгалась, ныне воспринимает как блажь. Сама подняла дом, дочку, теперь внуки растут не без ее участия. А меня, святого с блажью, поместила рядом со своим иконостасом, ненароком заодно и перекрестит старого еврея. Почему бы и нет? Христос тоже евреем был. А уж земное — все на ней. «Что бы ни случалось — лишь бы выжить» — это испокон веков крутится в подсознании привычных к невзгодам сельчан.
— Галка до сих пор — молодец. Да расходятся у нас мировоззрения. Сильно расходятся. А-а! — махнул рукой, показывая раздражение. — Может, действительно у меня прорва времени освободилась. И занимаю его, наблюдая за всякими Шариковыми, что всплывают из патриотической мути и кричат. Ой, боже мой, о чем только эта шваль ни вопит! «Как почетно и здорово погибать за Родину! Можем повторить!» — горланят. Что повторять собираются недоумки? Снова положить двадцать шесть миллионов? Или ту победу, что с идеологической помпезностью стали праздновать только через двадцать лет после войны?
— Не знаю, во все времена кретинов хватает. А что? Мы будем учтиво и вежливо наблюдать, как НАТО откусывает плацдармы у самого нашего носа? Послушай! Я считал и считаю, что Андрей мой погиб зазря, ни про что. Попал под раздачу, под чужие амбиции, под все ихние незалежности.
— Да смешно! Кому-то чего-то мнилось. Белый порошок померещился. Болтали ж все, начиная с президента. Поэтому надо было послать в бой тысячи самолетов, танков, ракет, несчетное количество пушечного мяса для того, чтобы впредь никогда не было у украинцев ни плохого президента, ни наркоты, ни самого такого чуждого нам образования, как Украина.
— Тебя посодят, Марик! — произнес с папановской интонацией. — В Европу они хотят. Детский сад напоминает. Поругался с одной компашкой и клеишься к другой. Авось примут. А кому, какой, на хрен, Европе голытьба нужна? Слышь, Марик, кончай. Сидишь бирюком, от самых близких убегаешь и накачиваешь себя интернетом. Мне бы, как у тебя, внуки бы рядом были. Чем зацикливаться на своей н-дравственности, организовал бы для внуков поход. Хотя бы к роднику по оврагу. Там бы показал бы им часовенку, рассказал им, что тот святой домик дядя Петя поставил. Мы же с тобой безбожниками остались. Да подумалось тогда, может, кто-то, попив водички родниковой, приобщится хоть чуточку к основам православным нашим, и пойдет, перекрестившись, умиротворенный.
В память об Андрее поставил Петр часовенку — для успокоения. Удивляюсь до сих пор, как они вдвоем с Анжелой по бревнышку перетащили все на себе. Без дорог, через коряги и заросли занесли в гору, врачуя боль утраты. И опять во многих домах хоронят своих близких. В очень многих.
Уж пережив такое, думалось, не станет двухклеточно делить мир на хороших своих — и врагов, чужих отродий. Ан нет. Отчетливы менторские нотки: наслушался, мол, вражеских голосов, тех, у кого Россия костью в горле стала. А я, по жизни второгодник, оставленный в каком-нибудь шестом классе, привычно оправдываюсь перед училкой. Хоть доказательства моей правоты везде и прямо хрустят на устах.
— Помнишь Лешку Дайнеку?
— Урода этого?! — передернуло Петю, и, видя мое недоумение, он объяснил: — Прислал мне по весне писульку, обзывая нас сволочами, и что будем все гореть в аду. А я этой паскуде помог, когда он пенсию оформлял. Не к своей бывшей обратился, ко мне! И пришлось побегать. Завода, какой мы знали, отдела кадров уже не было. Прислал мне доверенность, нашел я в собесе выписку. Но в другую страну надо, сраная самостийность, всякие нотариусы, апостили. Сколько времени, сил угробил. И получил от козла благодарность.
— Знаешь же, участок его бывший граничит с моим. Внучка его все воскресенье была с другом. Выросла, да! Уже школу закончила. И их присутствие, знаешь... Ржут, целуются, хвастаются картинками в своих смартфонах, спорят, как на ярмарке, не сходясь в цене.
— А ты подглядывал, подслушивал, завидовал?
— Конечно, завидовал: молодые, красивые. А как вымахали! Сейчас же в пище больше белков. Да, приглядывался, сравнивал. Когда-то и перед нами распластывался шарик земной. Но они гораздо увереннее, не дожидаются будущего, а хватают все прям щас. Только и осталось нам завидовать их задору, настроению, их самоуверенности, что все у них сладится. И хочется, чтоб сладилось, уж больно симпатяги. Только не получится. Война вмешается, не обойдет.
— Нет, ну! — загоготал Петя. — Нет, чтобы воровать, наслаждаться вприглядку, раз мы уже на диете, чужой молодостью и красотой, он импотентно рассуждает о процессах! — и в подтверждение, что не хочет слушать заезженную пластинку, с силой трахнул фляжкой по столу.
Ну конечно! Есть же темы, что воспринимаются лишь после раскупоривания второго, а то и третьего пузыря.
— Война перетрет их, как фарш. Всякими красивыми лозунгами типа «Родина-мать призывает!».
— Да заткнись уже!
Я только начал, и мысль, что жгла меня, никак не помещалась в двух словах или фразах.
— Ты что, не чувствуешь, что мы преступили! Преступили через все, что передаем своим детям, внукам через весь этот кодекс восприятия, поведения, чести. Что на их души сваливается: «Убивай, воруй, лги!». И придет время, неизвестно когда, но придет, когда раскроется ложь, когда придется платить по счетам. И, как это часто бывает, — не тем, кто крал и убивал. Не будет победных реляций, а останется разруха и сломанные души. В один момент осознаем, что «это все они, сволочи, а мы — хорошие» — это фейк. Выветрятся причитания про возвышенные русские души. Правда уязвит достоинство. Такая ломка наступит, что и попы не помогут. Пойдут свары, разборки, и когда нескоро утихнет в душах боль, нынешнее время останется забвенным и отверженным.
— Да заткнись же, сказал тебе, сука!
Петя не на шутку обозлился, угрожающе вставал из заставленного, неудобного своего угла за импровизированным столиком со снедью.
— История ведь штука упрямая и, по сути, повторяющаяся. Расплата всегда дикая. В сорок пятом изнасиловали около миллиона германских женщин.
Удар фляжкой по лбу сотряс и мысли, и речь. Петя столкнул столик, и вся закусь разлетелась по сваленным рядами чуркам у каменки.
— Хочешь, чтобы наших женщин наси…
— Ты чо-о, чо?!
— Сматывайся! — Петя произнес другое слово. — Пока я тебя…
Зацепился ли он за дрова или поскользнулся на разбросанном, но рухнул на чурки.
— Петя, Петя! Все в порядке? А? Петя! — встревожился, сердце его вспомнилось.
— Во-он!
<— 14.09.22
Здравствуй, Инна! Все откладывал и откладывал написать, все не было ни сил, ни настроения. А вот сел, написал «здравствуй» — и такое ощутил предвкушение, такую радость, что стало жалко, что не писал, не общался с тобой долгое время.
У меня почти ничего не меняется, хозяйствую на даче. Перед школой привезли внуков, я их сводил в поход на родник. Это в трех километрах, но по бездорожью, и по пути туда и обратно делали привалы. Посылаю тебе их фотографию, ты ведь просила. Маленькая — наша Забава, ей уже стукнуло пять лет. Так похожа на свою маму, когда Катька была в ее возрасте. Старшая — Вероника. Пошла в четвертый класс. Любит все, что катится: велосипед, ролики, самокат. Парень — Антон, второклашка. Он так управляется со смартфоном, что просто дивлюсь. И очень нравится ему обучать старого дедушку. Как раз удачно среди августовских дождей выдались погожие выходные. С Галей мы договорились общаться ежедневно, и еженедельно по очереди будем навещать друг друга. Странно, но в городе я чувствую себя в золотой и сытой клетке и хандрю, не зная, чем себя там занять. На даче же, если хочешь, всегда найдется работа. Потом, я прогуливаюсь на природе. Если нет дождя, то мой круг — около одиннадцати километров. В дождь сокращаю. Здесь тоже, на даче, случаются душевные бури, когда, выброшенный штормом, лежу на берегу и ржавею в ненадобности. Но гораздо-гораздо реже.
Во время прогулки философствую. Ищу первопричины всего того, что с нами случилось.
Пандемия вызвала потрясения в миропорядке, оставив после себя паутину трещин. Ожидалось, что пойдут афтершоки, что-то случится. Я сам думал, что продолжится разнос экономик и, согласно закону всемирной жадности, мир поразит сильнейший экономический кризис. Кто мог думать, что Россия, как и в 1917-м, окажется самым слабым звеном и развяжет войну, убегая от текущих проблем?! «Как? Почему?» — мучает неотступно. И возвращаюсь к времени той эйфории, когда раскрывались окна и взламывались запоры с завесами. Или еще раньше, к Специальной Военной Операции по замене марионетки, что по задумкам престарелых правителей планировалась в Афганистане и растянулась войной на десять лет. Той войной, что надорвала экономику, приведя к нормированию всего и вся, и в конечном итоге экономически разрушила Советский Союз. В горбачевскую перестройку за упоениями съездами Советов — «Ну надо же! Чего говорят-то!» — произошло еще одно неприметное событие, оказавшее существенное влияние на нашу историю. Это всесоюзная сходка воров в законе, прошедшая на переломе эпох в Сочи. Как отмечалось в «Известиях», они решили всячески поддержать перестройку. Сейчас-то ясно, что стервятники уже почуяли запах падали, неслыханно богатую добычу. Еще одна организация, КГБ, профессионально предвидевшая риски, совсем не намеривалась отказываться от негласной власти. Найдя союзников в криминальных структурах, образовала союз ОПГ-КГБ, союз реальной власти по понятиям. Как же иначе можно объяснить, что Собчаку, явно не любившему старую власть, тем более ее секретные органы, кто-то весьма настоятельно рекомендовал в команду невзрачного подполковника КГБ. Много вопросов, неясностей. Почему мятежники ГКЧП заточили президента на даче в Форосе, но не арестовали, не изолировали самого ярого лидера лагеря перемен — Ельцина? Счастливый случай? Обвел их Ельцин? У Крючкова не хватило агентов и сил? Прям!
Войду в конспирологию и предположу, что они уже вели его, отметив в досье властолюбие, амбиции и всем известные пороки субъекта. Но пошло не по задуманному, дрожали руки…
После Беловежского распада у новых руководителей, как и у большевиков в семнадцатом, не оказалось ни опыта, ни даже представления, что делать и как накормить людей. Вот и расширил Институт медико-биологических проблем свой комплексный эксперимент по выживанию — уже над постсоветскими людьми. Помню, как во мне постепенно недоумение сменялось претензией к уже покойному тогда Андрею Дмитриевичу Сахарову и к Юрию Афанасьеву. Ну ладно популисты, прилюдно сжигавшие партийные билеты. Но они же ученые, понимавшие закономерности мира от элементарных частиц и космологии до законов человеческого общества. Но повторяли со всеми мантру: «Рынок! Рынок!». Он, мол, все сам отрегулирует. Даже счастье распределит. Только как, если не по талонам? Этакая универсальная постоянная. Волшебная сила: «По щучьему велению, по моему хотению». Вот и расхлебываем. Хотя и были достижения. Принята одна из лучших в мире конституций. Как быстро ее стали курочить!
Инна, я тебе еще не надоел своими измышлениями? Страшные дни пандемии заставили многое осмыслить. Сравнивать тот мир, куда мы вошли почти семьдесят лет назад, — и сегодняшний. Всю жизнь мне требовалась движуха, и лишь недавно задумался о ее направлении. Помнишь свиридовское «Время, вперед!», зажигающую темпом и идеологизированным оптимизмом заставку программы «Время»? Ныне же, может быть, из-за наслоившегося в душе толстого осадка из разочарований, чужой агрессии и обмана представляется, что время пошло вспять, и звучит теперь во мне дегенеративная какофония «Время, назад». Из всякого рекламного сора и агитаций, из военных сводок, из ненависти, из всего, что мы не приобрели и что уже потеряли.
Ты меня немножечко утешила, что я не виноват в падении Тунгусского метеорита. Истина после длительной канители, многочисленных выступлений диссидентов и обращений советской общественности наконец-то восторжествовала! Но, граждане судьи, я обязан сделать заявление. Все-таки я виноват, пусть со всеми вместе, но виноват. В том, что все мы, прожигатели жизни, оставляем после себя чуточку худшую жизнь, чем сами получили.
Помню, студентом, в первой половине семидесятых, когда подготавливались Хельсинские соглашения, я все недоумевал, что же так упорствуют западные страны, что так они носятся с неважными частностями, искусственно вытаскивая из своих антисоветских цейхгаузов какие-то права человека. Только спустя много лет стало понятно, что если бы права человека были краеугольным камнем в дорожной карте политиков, — не шла бы сейчас война с Украиной. Мне недавно попалась поразительная фраза одного грузинского философа*: «Освободившийся раб легко становится Прокрустом, отрубающим ноги и руки всякому по своему образу и подобию». Мы так и не познали ответственную свободу, так и остались рабами, так и не привыкли уважать иные чаяния, отличные от наших.
Инна, понимаю, что все написанное смотрится как ментальное недержание, но накопилось и тикало в душе, словно маленькая атомная бомба, выискивавшая слушателя. Пока все не выплеснулось на твою голову. Извини меня, Инна. Очень извини. Наступят и лучшие времена.
Всего тебе хорошего.
Философ — Мераб Мамардашвили (1930–1990) — фраза взята из http://proza.ru/2014/04/05/1127116
—> 24.09.22
Здравствуй, Марик! Какие у тебя красивые внуки! Каждый по-своему, и у всех такие выразительные и пытливые глаза. Твои! Хоть и держишь меня на голодном пайке. Просила же, вышли и свою фотографию. И Гали тоже. Что такого попросила? Нет, обойдусь, не заслужила? Это же так сложно! Идти в свадебном отутюженном лапсердаке в фотоателье, и чтобы, не дай бог, кудри не торчали, не сбился галстук…
Завтра вечером мы празднуем еврейский Новый год. Традиционный повод собраться с детьми и внуками. Внуки и я приготовим тейглах. Он у нас получается не такой, как у твоей мамы, но тоже очень даже ничего. Дора Ефимовна здорово бы удивилась, если бы узнала, что дочка этой шиксы Веры так готовит гефелте фиш, что все евреи на ее бывшей работе причмокивают и утверждают, что сроду не ели такой вкуснятины. ¬
Дети опять на каникулах, меньше месяца поучившись. Просто следуют один за другим осенние еврейские праздники, и мы по календарю пляшем в залихватском веселье и радости, а назавтра посыпаем голову пеплом в необъятной скорби.
Ну а праздник души будет у нас через неделю! Летим в Италию.
Марик, ты большой молодец со своим моционом. Мы тоже с Леней ежедневно плаваем. Леня еще и качается. Я пока еще проплываю шестьсот метров, но поставила цель: проплывать по километру. Выходя из бассейна, одновременно ощущаешь и усталость, и бодрость — замечательное сочетание.
Ты же выбрал ходьбу с попутными размышлениями. Писал же, что во время прогулок посещают тебя самые интересные мысли и идеи. Действительно, в твоем письме неожиданные и кажущиеся верными мысли. И хотя не все — по моему уму, я со многим согласна. Но мысли у тебя такие грустные! Все крутятся об одном.
«… из-за наслоившегося в душе толстого осадка из разочарований, чужой агрессии и обмана…» — и той обстановки, в которой вы очутились.
Марик, я без твоего спроса, уж прости, пожалуйста, эту нахалку, показала твое письмо Лене. Прочитав, знаешь, что он выдал? «Политика — это старческая эрогенная зона». Вот так он тебя! Слушай, Марко, не мучай себя. Что бы там ни было — жизнь прекрасна! Я каждый раз тебе одно и то же без успеха повторяю. Но такой упертый, как ты, на мои просьбы не реагирует.
Скорых хороших времен всем нам!
Твоя Инна
Следующие главы см. http://proza.ru/2026/10/17/717