Расходящиеся параллели
К предыдущим главам: http://proza.ru/2026/10/17/717
—> 03.09.24
Здравствуй, Марик. Вот, не выдержала, ощутила, как не хватает общения. Сколько раз про себя разговаривала с тобой, делилась, спорила и надеялась на поддержку. А не дождавшись, вспомнила, как дразнила и лупила тебя в детстве. Со стыдом вспоминаю своё злобненькое, надутое выраженьице. Ты ж тогда тако-е натворил! Хоть убей — не знаю что. Скорее всего, не подчинялся мне. И я выискиваю в памяти и в фантазиях все твои прегрешения.
В общем, опять затянулась у нас с тобой размолвка. Прости, что тогда я вспылила. Давай продолжим общение, если ты, конечно, не возражаешь. Но не хочу, не буду рассуждать о морских котиках. Слишком это кровоточаще, слишком много боли принесли нам наши враги. Мне до сих пор до лампочки, что там у них происходит. Они заслужили возмездие, и всякие указюки и осуждения для нас неуместны.
Война! Боль уже почти год не отпускает. Напереживалась, пока дети были призваны: Леша и Полинин Дорон. Дорон служил в кибервойсках, чуть спокойнее были за него. А Лешка — десантник, в самой гуще. Семь месяцев! Если не было звонков, — ведь война не знает расписания, — я металась в самых худших предчувствиях.
Сколько пережили! Кидались в убежища от сирен. Это когда ты дома, а однажды застала воздушная тревога меня в машине на шоссе. Такая паническая атака охватила. Обязательно ведь эта железная, начиненная взрывчаткой дура долбанет в жестянку-машину, за которой я укрывалась. Или бабахнет рядом. Хваталась за телефон, когда бренчала аппликация, что обстрел у детей, и спрашивала с надрывом, всё ли у них нормально. Все тревоги и опасности в такие мгновения сходятся в душе, отрицая законы вероятности. Однако наши страхи несравнимы со страданиями заложников в туннелях террористов Газы, а уже они там почти год.
Мы с Лёней опять работаем. Многие сейчас призваны, и до войны врачей катастрофически не хватало, а теперь и подавно. Упросили меня выйти на полставки. У Лёни тоже: все резервисты призваны по второму, а то и по третьему разу. Некому воевать и некому работать. Оформили его через службу по найму. Честно, мы оба довольны. Всё-таки не натыкаемся друг на друга в четырёх стенах под депрессивную жвачку из телевизора.
Как вы? Надеюсь, ты совсем выздоровел. Чем занимаетесь? Признаюсь, Марик: сейчас любая весточка извне войны кажется бальзамом. Хотя и у вас не мир.
Напиши, Марик. Даже если сердишься, перешагни! Инна.
<— 05.09.24
Инна! Здорово, что написала! В последние годы стал я таким, что мне надо больше всех, что моё мнение единственно правильное, его обязательно нужно выставить перед всеми этими придурками и сволочами. Конечно же, от этого круг моего общения просто «ломится» от друзей. Так что прости за нападки, за мой менторский тон. Я и получил, что заслужил. Знаешь, психую, что всё так рушится! Ну её к чёртикам, желчь! Повышенная секреция на действительность. А так, всё хорошо, прекрасная маркиза! Жизнь отлична! Вот, и Инна мне уже пишет. Письма подстёгивают взглянуть на себя не в зеркало, а сбоку, со стороны. А там такой ужас предстаёт! Некий старпёр, пристрастившийся с самой рани, ещё до завтрака уставиться в ноутбук для своего стратегического анализа и прогноза международной обстановки, которого ждут не дождутся в Вашингтоне, Пекине и Иерусалиме. Ваши новости затмили для меня даже нашу войну, пытаюсь разобраться объективно, но с пристрастием, читая серьёзные публикации в авторитетных издательствах. Но не будем о морских свинках и атлантических тюленях.
Твое письмо в нынешнем небогатом на радостные события мире вызвало у меня небольшое мозготрясение, подарившее мне чудесный сон из детства, уже повторявшийся раньше, но на сей раз так живо, в прекрасном разрешении и цветопередаче!
Бегу за тобой, величаво катящей на велике, и канючу: «Дай, дай прокатиться!» А ты, задавала, воображаешь себя невесть кем и гордо катишь. Мои перешедшие в скулёж клянченья сорвались на рёв. Вот тогда ты с царственным великодушием уступила безлошадному двухколёсный велик, и бежала за мной, придерживая седло, ведь я ещё неуверенно катался.
Вспомнила, как мы ещё дошкольниками отправились с тобой за малиной? И где малинник рос? По-нынешнему, так совсем рядом с Местечком на опушке леса. А тогда — ого-го! Нам, конечно же, было запрещено удаляться от дома, да и малины в наших огородах — ешь от пуза. Но тогда уже сработал детский инстинкт: вылезать из кокона, из запретов, из земного притяжения. Неужто не помнишь, как мечталось — вот бы взлететь пёрышком и сверху оглядеть мир. Незаметно сгладились, исчезли зигзаги, и я покатил, ускоряясь, по укатанной тропинке, упиваясь восторгом до звона в ушах: «Получилось! Я могу! Быстрее, ещё быстрее!!», балдея, что уже ты отстаёшь от меня и злишься.
Эти детские воспоминания с импровизациями иногда посещают меня во сне, сопровождая редкие удачи, последовавшие за долгим неудовлетворением собой. Помню, не ладилось у меня с одним сегментом в программе, всё шастал рядом и вокруг, не ухватывая никак за хвост петуха. А он всё кудахчет, кукарекает рядом, издеваясь. И заснуть не могу, всё перебираю варианты. И вдруг — решение совсем простое и вовсе с неожиданной стороны!
Вскочил, судорожно и нетерпеливо всё записал, не дай Бог (или Чёрт) этой дьявольской птице затрепетать и вырваться. Полночи потом проверял — всё работало точно и верно. Лёг и заснул неожиданно быстро. И сон пришёл: мчусь на велике по борту бассейна на крыше сингапурского небоскрёба. Подпрыгиваю, качусь на одном колесе, выделываю всякие пируэты.
А народ в ужасе санитаров вызывает. А я подначиваю: «Я же — местечковый сумасшедший!»
Зачем я тебе это пишу? Просто порадовала! В ветрах войны так постыло и неуютно без записочек в голубиных клювиках. Может быть, расщедрятся и на оливковую весть-ветвь! Но как мало, до чудовищности мало, мир зависит от нас! И глыбы твоих переживаний за сына и зятя никак не перевешивают вздорность и трусость тех, кто начинает войны.
Мой братик из Маале-Адумим постоянно шлёт победные реляции с ваших фронтов. Утверждает, что Всевышний испытывает свой избранный народ и шлёт вам знак. Мол, если защитите мировую цивилизацию от диких мусульманских полчищ, то тогда точно придёт Мессия. И тогда!.. И тогда наступит такое необыкновенное счастье, такая идиллия, сравнимая, может быть, с тем, что обещал нам Никита Сергеевич на двадцать втором съезде. Но не удерживается тональность и срывается на неритмичные, грозные до мандража удары. Ах, да! Это же он — башмаком по трибуне, с не блаженной Кузькиной матерью на устах.
Сейчас я много времени провожу с внуками. Моя Галя возложила на Олега логистику и переговоры по импорту из Китая и Турции, а сама управляется в магазине. Поэтому внучата много времени проводят у нас. Дед с ними очень сильно подружился, играет, балуется, разнимает по необходимости и даже дерётся. Короче, дед, кажется, уже совсем впал в детство, и скажу — с огромным наслаждением. Тут примешивается, — как пишут в кулинарных книгах, — к радости примешивается щепотка сожаления. Или: шарики радости, обваленные в сокрушении, получаются со специфичным, непреходящим вкусом. Сколько лет проживал посторонним, вприглядку. Ждали, не дожидались меня великие дела, а дома… дома одни отвлекающие банальности. Да и Катька выросла почти без меня. Так и внуков не очень-то замечал. Только на старости, когда вот-вот Альцгеймер станет собутыльником, и доктор припишет мне вдобавок к протезам на зубах и глазах ещё и искусственный интеллект, я наконец-то усек, что так здорово — быть внутри событий, жить и удивляться. Сколько раз поражался бесконечной энергии внуков, их гениальным суждениям, искрометным фантазиям, удивительному встроенному в них игровому механизму, поразительно способствующему обучению и развитию способностей. Одного не наблюдал — биологической агрессивности в детях. Отчего же тогда происходят войны? Правда, агрессивность появляется потом, когда ребёнок встраивается в социальную иерархию.
На вопрос твой о здоровье отвечу: не дождутся! Кошмарят лишь воспоминания.
Напиши подробнее о себе. Уже не грех и тебе сообщить о здоровье. Молодец, что работаешь. Такая меня охватывает зависть, когда слышу, что кто-то работает, а я с год назад попробовал и не потянул. И сибаритствую иждивенцем-тунеядцем.
Скорейшего мира нам всем! Опиши, если можешь и хочешь, как ты всё воспринимаешь. Больше никогда, слышь, никогда не прячься за жестянку-машину. Чтобы исчезли такие необходимости. И, конечно же, пусть заложники вернутся домой!
Марк
—> 09.09.24
Здравствуй, Марик. Неправда, что ты не мог кататься. Помню, была там здорово укатанная велосипедами тропинка, и мы разгоня-лись на ней, как могли. А малиной-то мы так и не полакомились. Кто-то уже всю обобрал, а углубляться в лес побоялись.
"Опиши, если можешь и хочешь, как ты всё воспринимаешь…" — Действительно, Марик, столько накопилось всего, такого ужасающего, непонятного, что захотелось пообщаться с тобой, с умным человеком.
Представляешь, я, благоразумная Инна, чуравшаяся всякой политики, ходила на антиправительственную демонстрацию. Достало уже. Попробую объяснить.
Наша жизнь на девяносто процентов состоит из забот и обязанностей. Но на десять процентов мы принадлежим себе: общаемся с родными, приятелями, развиваемся и развлекаемся. Одним словом, считаем себя личностями. И вот в эти оставшиеся нам проценты через телевизор врываются к нам в дом реклама и политика. Все орут, перебивают друг друга. Начинает болеть голова, и хочется прогнать этих некультурных, вломившихся к нам особ вместе с их нескончаемым мыльным пафосом, вдалбливающих нам суррогатные мнения вдобавок к непрекращающимся и растянутым рекламным паузам.
Ну не моё это, бабское дело, все их козни, интриги, манипуляции, шейминг. Есть же некая гигиена общения — не трясти грязным бельём, особенно чужим, не выхватывать из костра жареные компроматы, и часами мусолить их перед аудиторией. Не моё! И потом, мне ли судить, кто прав? Я обычная, считающая себя мудрой бабушкой, мамой и женой, поскольку стараюсь не влезать в дрязги или декларировать чужое мнение. Более всего мне хочется, чтобы в семье у нас было всё хорошо, чтобы мои внуки и дети были успешными и жизнерадостными. Мы, встречаясь или по телефону с приятельницами, соблюдаем ту же самую гигиену, обсуждаем в основном только семейные дела, заграничные вояжи, фильмы, премьеры, гастроли, но никак не политику. С войной, конечно невозможно не касаться того, что происходит. Это вместо премьер и гастролей.
Лёня же мой, закоренелый антисоветчик ещё из страны исхода. Это как футбольный фанат, только политический. Но приручила его, что если уж очень ему хочется посмаковать скандалы, то пусть смотрит телевизор в спальне.
Так было, пока не началась эта дурацкая затея с судебной реформой, разделившая народ почти ровно пополам, стенка на стенку, друг на друга. Народ чуть ли не записывается в ополчения для гражданской войны. Ну ладно бы где-то там на демонстрациях. Так нет же, у меня дома! Я уж порой и не рада была, что все собирались, когда они на политику скатывались. Бибисты и антибибисты, двое моих детей, родители моих внуков — два клана. Вспоминали детские свои перебранки во всей красе, с оскорблениями и кличками. А я, нейтральная, металась между ними. Да и не собиралась никакую сторону занимать. Было уже: приходили белые — резали и грабили. Потом являлись красные — тоже резали и грабили. Кипят страсти. Одна моя сотрудница, хорошая приятельница утверждает, что левые анархисты устраивают демонстрации, помышляя о власти, а мы, жившие при коммунистах, уже накушались их правды, и нас больше не проведут. Другая приятельница говорит ровно противоположное, и обе, как и все, как «только Биби», так и «только не Биби», кричат о демократии, подразумевая под ней совершенно противоположное. Короче, взгляды мои никому не интересны, и я со своими подругами сейчас встречаюсь только по отдельности. Мне ещё не хватает распрей между ними. А в доме моём тоже должен быть мир! Ну, Лёню-то я знаю, как укротить, но вот ребят с их яростью! Лёшка с Полининым Дороном переходили на высокие тона, вот-вот схватятся, и я разнимала, иногда криком, когда не оставалось ни сил, ни терпения. И как это можно? Дружат же по-настоящему: крутят вместе педали по выходным, в отпуска ездят, всякие устраивают для детей мероприятия, интересные и взрослым. Перед войной парни успели пройти пешком почти половину Израильской тропы, проходящей через почти все интересные места Израиля. Иногда даже и мы с Лёней подключались, если уговаривали, обещая, что нам по силам. Но при этом парни жить не могли, не влезая в политические дебаты, смахивавшие на свары.
Потом настал ужас — на нас напали! Невозможно замкнуться, спрятаться в кокон. Одна чудовищная боль седьмого октября, казалось, всех объединила. Всё, что нас разделяло, отброшено, забылось — так хотелось думать. Лозунг «Вместе победим!» — принят поначалу всеми как вселявшая надежду формула победы — над врагом, над растерянностью, ужасом и болью.
Уже писала тебе, что в первую неделю призвались Алекс и Полинин Дорон. Старшие внуки мои, Полинины дети тоже не остались в стороне: собирали пожертвования на носки и белье призванным резервистам и повязывали везде желтые ленточки — напоминания о заложниках.
Кажется, сообщала тебе, что мы опять работаем. И вот по пути с работы Лёня увидел такое, что заставило его излить на мою голову бурное возмущение. Над дорогой, поверх лозунга: «Bring them home!» — призывавшего спасти заложников, висело нечто другое, означающее в переводе на русский, что только нацисты посмели отрывать евреев от учёбы. Настоящих евреев, какими себя они считают, ортодоксальных верующих, харедим, на иврите. Они, по их понятиям, и есть настоящая соль нации, молитвами решающая исход сражений, а все остальные, как в муравьиной иерархии, фуражиры для них, солдаты и рабочие. Пусть эти сражаются и погибают. Такие, как мой Лёша, что был в это время в самом пекле. «Вместе победим?»
Война, депрессивные новости — одно хуже другого. Сирены, страх, душещипательные истории погибших и заложников, и много-много странного. Нам необходимо разбить врага, а дети наши — в бойне. А между тем — принимаются странные законы, постоянные утечки из самых верхов и уже нескрываемая грызня в правительстве. Полина с Лёней, а потом, после демобилизации, и Дорон — все вместе утверждали и продолжают сверлить мою голову, что завелись и суетятся в правительстве мессианские кроты. А заложники до сих пор удерживаются в туннелях, и никто не знает, кто из них жив.
Телевизор сейчас почти не включаем, но как в такое время без новостей! Подсели оба на страшный, совсем не успокаивающий наркотик в смартфонах, лишь рождающий страх, ощущение беспомощности, раздавленности до насекомого. Полстраны подсело на антидепрессанты. Один мучит глухой вопрос: «Когда закончится весь этот ужас?» Будто отвечая, то и дело выскакивает на экране, когда ему выгодно, этакий чертик со своим беззастенчивым: «Я… я… под моим руководством!..» Если помнишь, в Местечке хвастунов и выскочек быстро ставили на место, но это же Ближний Восток! Скромность здесь не в почёте. Раньше просто раздражало, а сейчас за каждой его ложью выпирает то, о чём талдыча, уже прошибли мне голову: не в планах правительства освобождение заложников. Едут переговорщики в Доху или Каир, и в последнюю минуту все надежды отменяются высочайшим повелением. И даже так называемый план Нетаньяху, предложенный Байденом, оказался некстати мессианским кротам.
Шесть обнаруженных в туннеле расстрелянных заложников переполнили общее терпение. Огромная манифестация в центре Тель-Авива воскресила надежду на нормальность, приоткрыв маленький такой просвет в депрессивном нашем существовании. Были мы с Полиной и Дороном, встретила многих наших врачей — как это вообще возможно в таком многолюдье! Столько увидела там НОРМАЛЬНЫХ, неравнодушных людей, кому по-настоящему не безразлично будущее нашей страны. Запомнилась семейная пара, обоим далеко за восемьдесят. Вдвоём держали израильский флаг с голубой звездой, переплетённой жёлтой лентой. Я, опасаясь, чтобы их в толпе не задавили, встала рядом. Удивилась, что не побоялись прийти, а они ответили с древней интеллигентностью, что не под силу им оставаться дома.
С противоположной стороны заявляют, что собрались триста тысяч предателей. Вот это пугает пострашнее сирен, что у нас различные ценности и два Израиля.
А Лёня мой не пошёл: «Всё! Они уже победили. Ничего не даст. Дорвались до власти и кормушку уже не выпустят. Ничего уже не будет. Не будет выборов, исчезнет хайтек с нормальной медициной. Останется здесь Иран с фанатичным иудаизмом», — Лёня сдался. С годами его смачные приколы и подкалывания всё более насыщались желчью, а прогнозы становились пессимистическими. Где-то он прав: правительству удалось через суд сорвать всеобщую забастовку. Так что, позволить умертвить наших граждан?! Как ни крути, это же главнейшая обязанность государства — защищать и спасать своих граждан.
Лешка тоже не был с нами, уже не встревает он в споры, молчит. Я тебе о нём напишу потом.
Марик, пишу тебе не для хвастовства, не для отчёта о своём «подвиге», а для размышления в подходящем для этого формате нашего общения — переписке. Пытаюсь понять: что с нами происходит? Почему война?
Мы здесь приросли, многое преодолев, состоялись. Более тридцати лет в Израиле, более чем треть жизни! Всё было: и хорошее, и плохое. Но хорошее запомнилось больше. С первого же дня, когда к нам на съёмную квартиру зашёл сосед снизу, предложил «рефрижерейтор». Лёня мне потом перевёл, хоть и сам по-английски не всё понял, что родственник соседа купил себе новый холодильник, а старый, отлично работающий, оставил на балконе. Сосед потом привёз его нам совершенно задаром. Или в ковид, когда мы болели, нам за просто так и очень здорово помогал и поддерживал нас парнишка-волонтёр, не принимая наши благодарности. Да сколько таких случаев было, сколько людей интересных встречали! Мы гордились своей страной, и было, было за что! Помню своё восхищение, когда только начала работать в больнице: технологии, о которых мы в Союзе только слышали; оборудование, недоступное там из-за своей дороговизны, здесь считалось обычным и необходимым. Страна нам сразу пришлась, ощутили здесь дом, несмотря на то, что мы пока карабкались и витали в будущем без языка и работы. Да и сейчас я готова — за Израиль я… готова любому пасть порвать! Надо же, вырвался подростковый жаргон. Но вот тенденции в последние годы. Одна напасть хуже другой: ковид, дурацкая судебная реформа, война. И падаем, падаем куда-то в пропасть.
Давно не были в театре, ни в какую Японию не поехали, никуда. А надо снять напряжение, увидеть беззаботных людей. Уже решили с Лёней: поедем с внуками на Рождество в Европу, скорее всего в Вену, на худой конец в Прагу. Главное, чтоб самолёты летали. Пиши! Очень жду твоих сообщений. Инна.
<— 22.09.24
Здравствуй, Инна.
Я с большой тревогой слежу за вашими делами, за всеми вашими фронтами: боями в Газе, взрывами пейджеров в Ливане — явно происходит эскалация. Но особенно пристально слежу за оказавшимся самым главным вашим фронтом: противостоянием народа и правительства. Досадно, но мне кажется, у вас повторяется то, что пережили мы, а именно, что власть забралась ввысь далеко от народа. Народ требует комиссию по расследованию причин войны, а правительство извращает реальность и хоронит улики. Хотя важнее разобраться в системных ошибках, чем в уликах, но кто я такой? Посторонний. Пожелаю вам успехов в борьбе за демократию, чтобы остановились на распутье, не повторив наш путь. Ты просила не писать о морских котиках, не буду. Не мне разглядывать соринку в чужом глазу, но столько бревен в глазах и моих, и ваших, что хоть заготавливай деловую древесину!
«… ощущение беспомощности, раздавленности до насекомого» — как знакомо! То же самое и я переживал. Но теперя, опосля того, что со мною случилось, стараюсь всё негодное и неприглядное, залетевшее в мой мозг, конвертировать в смех.
Как же все устали от войны! Меняются настроения, даже блогеры потускнели и выцвели, а кроме них в подцензурных СМИ приевшаяся, безмятежная кашка обволакивает сводящей с ума пустотой и не хватает кислорода! Домашние мои патриоты, Катька с Олегом, уже при закрытых форточках и выключенном свете вовсю костерят войну и власти, а Вероника с Антоном освоили, о чем нужно умалчивать в школе. Вот такой вернувшийся атавизм из советских времен. Я даже вспомнил с сарказмом при детях, как Катин дедушка приходил с партсобрания, настолько напичканный духом противоречия, что никак не мог дождаться темноты. И тогда, не включая свет, усаживался в одних кальсонах перед радиолой и приговаривал, мешая языки: «Ну и чо сёння яны клявещуть?» Крутил тюнер, выискивал прорывающуюся сквозь глушилки и трески то, что казалось правдой, и вслушивался в неё с торжествующим «Ага-а!» На партсобрании идеологически накачивали, западные языки клеветали — вместе выстраивалась объёмная и почти реалистическая картина.
Вбили в Катькино сознание «нациков, бандеровцев», от которых мы избавляем братский нам народ, распахнув широкую русскую душу. Ведь, главное — указать: вот он, враг! Создать ощущение опасности. И дальше, как и ты пишешь, в ополчение народ записывается. И это объяснимо — каждый считает себя на светлой стороне мира. Но причудливо ужилось это наносное в Кате с тем, что не отреклась, не рассталась она со своей давней подругой из Харькова. Та с семьёй под бомбежками, схватив документы и что было под рукой, что из нажитого поместилось, сели в машину и добирались до границы с Румынией. А дальше, поскольку мужа не выпустили и призвали потом, уже одна с двумя дочерями моталась беженкой из страны в страну. Боюсь ошибиться: Румыния, Чехия, Австрия, Польша.
Я помню эту Оксану до войны, ещё до пандемии. Они приезжали к Кате в гости. Такая приятная семья, такая заводная хохотушка. Постоянно что-нибудь затевала и вовлекала присутствующих: то лепить вареники, то заводила с дочерями распевы. Поначалу пели украинские песни, потом переходили на попсу, и тогда к ним присоединялось большинство. Я-то, не певец, оставался совсем не в гордом одиночестве.
И вдруг война, и свет померк: везде не дом, чужбина, и беженцам никогда не бывает мило. Жалуясь, нагружала по WhatsApp Катю своими злоключениями, смачно обливая черной краской чужбину и, разумеется, кремлёвских правителей. Не дождалась мира, вернулась, но старшая, шестнадцатилетняя дочка, осталась одна в Польше. Думаю, не в последнюю очередь, не выдержав маминых стенаний. Оксаниной душе уже нигде не будет ладно, и найдутся темы для переживаний. Да и искать не нужно: и муж под пулями, и дочка неизвестно где. А Катька — вот уж не в меня у неё терпение! — выслушивает все Оксанины причитания, и хоть на время разговора успокаивает подругу.
С началом войны в Катькином ресторане был просто облом, сплошные убытки, хоть закрывайся. Казалось, откуда бы этот шовинистический угар? Но, понимаешь, мы привыкли спешить. А когда некогда, ты не сам готовишь, не разбираешься, а употребляешь готовое кушанье из телевизора и интернета. К тому же, бытовало ощущение, что вот покуролесили в 90-х, а теперь пришло время собирать камни. Лишь когда разбросало по стране надгробные камни в огромном количестве, значительно большем, чем в афганскую кампанию, прозрела Катька вместе со многими. И пусть напоили экономику военными заказами, накачали денег, и народ попёр в рестораны… возмущение обманом, всё ещё задавленное внутри страхом, потихонечку просачивается наружу.
Последнюю неделю похолодало, льют дожди. Уходят дачные хлопоты. Вернее, там всего не переделать, но я не знал, что стану таким лентяем. Впрочем, нет уже смысла, уходит наша эпоха. Работаю дедушкой. Ой, сколько забот с тремя-то! Сейчас кружки пошли. Вероника в музыкальной на пианино учится и рисует. Видишь, как она деда изобразила! Это тебе не заяц с глуповатой улыбкой и не кисочка с пионерским галстуком, как мы себя изображали. Да, юморная она у нас, не буду хвастаться, в кого пошла. Антон Олегович, серьёзный парень, уже четвероклассник, хоккеист. Парнишка-учитель учит его бренчать на гитаре. Антон — упёртый, раз уж взялся, то станет суперзвездой. А нашей первокласснице Забаве очень нравится стряпать. Уже научилась готовить ладушки-оладушки и уже неоднократно (дважды) угощала нас. Пиши! И пусть наконец начнут просачиваться хорошие новости! Марк
—> 12.10.24
Привет, Марик. Очень мне дедушка понравился, посмеялась от души. И Вероника явно от дедушки переняла таланты.
Про дела наши, конечно, знаешь. Не хочется думать, но приходится. Боялась, что ещё раз призовут детей. Обошлось. Так хотелось вырваться из наших палестин — как чудовищно звучит это слово! Мы как-то с Полинкой одновременно выдохнули: «Летим в Пиренеи!», но… отвернулось счастье. После иранской атаки и эскалации на севере прекратили летать зарубежные авиакомпании. Остались на острове Израиль. Это такая часть суши, окруженная со всех сторон врагами. Не знаю, как и когда всё закончится, ведь уже год длится война. Ничего не меняется. Спасаюсь работой, плаванием и слушанием всякого рода аудиокниг и просмотром фильмов семидесятых и восьмидесятых.
Обещала написать тебе о Лёше. Когда мы приехали в Израиль, Лёшке было десять лет. После первых дней оханий и восторгов от пальм, цветов, от красок наступили наши будни. Нам предстал чужой мир, привлекающий и пугающий одновременно, как, видимо, и везде — крикливый, с незнакомыми глухими звуками, с другими манерами поведения и одежды. Предстояло сжиться, вписаться в новую жизнь, и каждый из нас карабкался как мог. Мы со своими заботами даже не представляли тех трудностей, что в школе преодолевали наши дети. Постепенно, далеко не сразу, из просачивающихся сведений в разговорах детей дошла до нас та детская жестокость, с которой встретили чужаков, особенно Алекса, в школе. Это не оригинально, с нею встречаются новички почти в любом детском коллективе во всех странах. Уже когда Лёша заговорил на иврите, сохранялся для насмешек акцент. Так хотелось Алексу быть принятым в израильскую среду, так довлело над ним: «Стать израильтянином, стать израильтянином!», — перенимал манеры, сленг, стили одежды. Русский язык поставил вне закона, никаких разговоров на русском, ни просмотров русских телепередач. Так же, как отец его лет так сорок назад стыдился разговаривающих на идише родителей. Поэтому и пошёл Лёша в боевые войска, стал десантником, но прежде изнурял себя в спортивном зале.
Не без успехов! Добился расположения израильтянки, причем самой-самой еврейской, ведь наша Веред — из религиозной семьи. Впрочем, довольно интеллигентная, никому никогда не навязывающая свой образ жизни. Папа её сказал на свадьбе, что самое главное, чтобы молодые сохранили на всю жизнь взаимное уважение друг к другу, и тогда различия в традициях будут только их обогащать. Так, по-моему, и происходит. Решили они, что дети вырастут и сами определятся — или станут светскими, как папа, или, как мама, будут соблюдать традиции.
В войну Лёшу сразу же призвали. Его в каждую заварушку призывают, а они, заварушки, ты знаешь, случаются у нас слишком часто. На этот раз, бедные мои нервы, был он в боях целых семь месяцев. Всего не знаю, что ему там досталось, но вернулся с посттравматическим синдромом, взрывался по пустякам, особенно при расспросах, и даже раздражался на шалости Леечки и Алона. Такого с ним уж точно никогда не было. Ясно, не на прогулку же его призывали. Как мать, как врач, просила, чтобы обратился за помощью. Лёша ни в какую: он-то здоров, это как раз нам всем нужно лечиться. Хорошо, наш Дорон оказался великолепным психотерапевтом. Сперва буквально заставил Алекса поехать с ним, как до войны, на велотренировку, и Лёша после гонки, вспотевший и усталый, проявил какой-то интерес к чему-то извне. Потом Дорон, не выпивший за жизнь ни капли алкоголя Дорон, провернул пивную пирушку, якобы из-за войны не грех и расслабиться. Лёша за разговорами многое поведал ему. Главное, отпустило, вышло угнетавшее.
Боюсь, что самое страшное мне не передали, но вот один рассказ из того, что его мучило, в пересказе Дорона, и как я его запомнила. Между боями удерживали позиции где-то на севере сектора Газа, если не ошибаюсь, в Бейт-Хануне. Самые бои уже шли на юге, на подступах к Хан-Юнису. Гражданское население эвакуировалось, тишина, лишь гавкают среди развалин брошенные собаки. Придумали занятие — стрелять по кошкам. Конечно же, запрещено уставом, но снять напряжение надо. Младший командир не стал возбранять. Коты от выстрелов разбежались, попрятались, а солдаты с охотничьим азартом выискивали добычу. Кому-то показалось в руинах подозрительное движение. Стали следить, по почти неуловимым издалека признакам всё-таки убедились, что там кто-то перемещается: то ли вражеский лазутчик, то ли лиса. Выстрелили по невидимой цели, не поразить, а выяснить угрозу, да и испугать притаившегося. Всё замерло. Неожиданно увидели в бинокль пацанёнка, поднявшегося из укрытия и бросившегося наутёк, пригибавшегося, и падавшего в развалины при выстрелах. Откуда он там и кто он? Диверсант, посланный на разведку Хамасом? Гражданских не должно было быть совсем! Или не все выполнили армейское предписание об эвакуации? Враг! Стреляй по врагу, по сыну врага!
Ещё не остыл азарт стрельбы по кошкам. Такая клёвая движуха получилась, с бравадой и ржачкой, пока мальчишка больше не поднялся. Я сразу хочу отметить, что мне до лампочки… после всего, что они натворили. И прежде, Марик, чем морализировать, надо своей шкурой почуять, как ползёт по ней страх, и как покров твой под этим страхом скукоживается. Ещё со времён второй интифады, после взрывов автобусов террористами-смертниками, мне каждый автобус казался тикающей бомбой. Помню, Полинка поступила в университет, и пока она добиралась на учёбу, я не могла успокоиться, дожидалась звонка, что доехала нормально. Мы ещё не очень стояли на ногах, но поспешили купить Полине старенький «Фиатик». чтобы преодолеть мой бзик, чтобы я не сошла с ума. Со мной в отделении работает доктор Белла. Так её дочка была ранена, к счастью, легко, в теракте у Дельфинария. Представляешь, что она пережила. Так что твой укор с таким, извини, засахаренным Христосом в глазах: «Дитя моё заблудшее!» — совсем не жжёт меня. Лучше ответь, какой шанс у этого пацаненка? Стал бы он великим учёным, инженером, да просто счастливым, адекватным человеком? Нет уж, предопределено, что он освоит всю науку ненависти к нам и, скорее всего, захочет стать шахидом и подорвет вместе с собой, не исключено, и моих внуков.
Дорон рассказывал, что Алекс ощутил до рвоты отторжение, но сумел удержать в себе все свои сомнения и возражения.
Вместе с этими ребятами Алекс участвовал во многих боевых компаниях, со многими ещё служил на срочной. Такое есть высокопарное выражение: «Боевое братство». Это точно про них, — с уставом верности, чести и мальчишечьей гордыни «красноботиночников». Такая у них, десантников, отличительная часть экипировки. Постоянно перезваниваются, отмечают юбилеи, рождения детей. Каждый год, если их не призывают, затевают что-то: пикники там, на джипах гоняют по Негеву, ещё что-нибудь придумывают. Я с ними познакомилась на Лёшиной свадьбе, когда они плясали, — ещё как отплясывали!
Как только призвали в октябре двадцать третьего, все рвались отплатить извергам за всё содеянное. Тогда уже бросилось в глаза Алексу особо вызывающая ненависть у тех, кто устроил охоту на мальчишку, даже на фоне их всегдашней сильной аллергии на арабов. Они повторяли и повторяли: «Сожжем, снесем всё. Превратим Газу в огромную парковку!» Да я их запомнила, Шмулика и Натана, двух парней в вязаных кипах ещё с Лёшиной свадьбы, показавшихся мне тогда вполне нормальными и адекватными.
А потом за отчуждением пришло раскаяние: как он мог усомниться, отделиться от товарищей, от пронизывающей всех боли? Как вообще можно сомневаться в бойцах твоего взвода, с кем ты обязан быть в одном ритме, в одном вздохе, в полном единомыслии на поле боя? «Теперь иди и порази Амалека, и истребите все, что у него; и не щади его, а предай смерти от мужа до жены, от ребенка до грудного младенца, от вола до агнца, от верблюда до осла». А если ты не принимаешь эту заповедь предков, то ты ещё не израильтянин.
Правда, не в войну приведенная заповедь «Не убий!», кажется для нас, светских, поверх всех других заповедей и кодексов.
Дорон пересказал нам, потом добавил:
— Вот эти… — подумал секунду, — мессианцы… что мечтают истребить врагов наших, современных амалекитян, — мол, тогда придет Мессия! — они, не ведая, более врагов наших разрушают Израиль.
Иногда мне кажется, что в рассуждениях Дорона выстраиваются причудливые алгоритмические блок-схемы. Ничего, кроме логики, не всем доступной логики. Однако мы один народ, и у нас одна армия. Никак нам нельзя разделиться, ослабеть настолько, чтобы проиграть и не оставить никакой возможности для диалога.
Алекс — наша тревога, боль, хоть и хотим надеяться, что хоть и медленно, он выкарабкается, восстановится. Лечится домашними средствами, то есть нашим вниманием и терпением, и я очень благодарна Веред.
Марик. У меня наболело. Далеко не любому могу довериться совершенно. Ни закадычным подругам, перед кем мы хвастаемся своими успехами и внуками, ни подружкам по бассейну, ни нашим друзьям, с кем любим ездить в заграничные путешествия. Можем с разной степенью доверенности обсуждать разные проблемы, но не всё. Понимаешь? И прошу тебя, никаких сочувствий и словесных потоков, просто я рассчитываю на твоё понимание, пусть и безмолвное.
Инна
Следующие главы см. http://proza.ru/2026/10/17/1257
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.