Предыдущие главы.
1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
4. Ниспровержение морали (http://proza.ru/2025/08/03/1345)
Глава 5. Происхождение видов и синдром доместикации
Итак, остановимся подробнее на том, как должны происходить биологические мутации, если мы будем до конца следовать концепции Ницше. Нужно сказать, что жизнь по Ницше вообще в целом подчинена закону вечного возвращения. Эта концепция часто вообще остаётся непонятной, и часто её трактуют, как вечное возвращение всех вещей. Но это абсурд, и толкователи Ницше понимают её именно как абсурд, как намеренную абсурдизацию сущего. Тем не менее, Ницше в своих сочинениях предельно ясно писал, что вечное возвращение – это вечное возвращение alle Dinge, что переводится как «всех ключевых вещей». Ключевые вещи — это, по сути, то, что в философии называют первоначалами. Например, в древней Греции Фалес Милетский утверждал, что первоначалом мира является вода, всё происходит из воды, а вот Гераклит утверждал, что всё происходит из огня. Ницше ближе к Гераклиту, он и сам об этом много раз писал. У Гераклита в основе мира находится становление, первоначало является динамическим, подвижным, огонь в отличии от воды трудно представить как пассивную субстанцию. Ницше делает первоначало мира ещё более динамичным. Оно может исчезать и затем возрождаться снова, вечность — это не пассивное состояние, вечность — это вечное возвращение. Но из этого вовсе не следует, что всё в мире повторяется. Гераклит, как известно, наоборот, утверждал, что невозможно войти в одну реку дважды. Всё в мире течёт и изменяется, мир в каждую секунду уже другой. Всё в мире стремится не возвращаться, стремится избавиться от этой первоначальной мировой скуки. И лучше всего это удаётся живым организмам.
Живые организмы вечно возвращаются, но каждый раз организм возвращается уже другим, тем самым каждый раз он преодолевает мировую скуку. Вот как описывает это сам Ницше. Например, вот как заканчивается сочинение "Сумерки кумиров", прочнее некуда связывая воедино Диониса и вечное возвращение: "Ибо лишь в дионисических Мистериях, в психологии дионисического состояния выражает себя основной факт эллинского инстинкта – его «воля к жизни». Что обеспечивал себе эллин этими мистериями? Вечную жизнь, вечное возвращение жизни; будущее, обетованное и освященное в прошедшем; торжествующее Да, сказанное жизни наперекор смерти и изменению; истинную жизнь как общее продолжение жизни через соитие, через мистерии половой жизни. Поэтому сам символ половой жизни был почитаем греками, был подлинно глубоким смыслом среди всего античного благочестия. Всё, что присутствует в акте соития, беременности, родов, возбуждало высшие и торжественные чувства. В учении Мистерий освящено «страдание»: муки роженицы» освящают страдание вообще, – всякое становление и рост, всё, что служит залогом будущего, обусловливает страдание… Чтобы существовала вечная радость созидания, чтобы воля к жизни вечно подтверждала саму себя, для этого должны также существовать «муки роженицы»… Все это означает слово «Дионис»: я не знаю высшей символики, чем эта греческая символика, символика дионисий. В ней религиозный смысл придается глубочайшему инстинкту жизни, инстинкту будущности жизни, вечности жизни, – самый путь к жизни, соитие, понимается как священный путь… Только христианство, с лежащим в его основе рессентиментом по отношению к жизни, сделало из половой жизни нечто нечистое: оно забросало грязью начало, предпосылку нашей жизни…
5
Психология оргиазма, как бьющего через край чувства жизни и силы, внутри которого даже страдание действует как стимул, дала мне ключ к понятию трагического чувства, неверно понятого как Аристотелем, так и в особенности нашими пессимистами. Трагедия так далека от того, чтобы доказывать что-либо в пользу пессимизма эллинов в шопенгауэровском смысле, что скорее ее следует считать решительным опровержением этого пессимизма и противоположной ему инстанцией. Говорить жизни «да» даже в самых непостижимых и суровых ее проблемах; воля к жизни, ликующая, когда она приносит в жертву собственной неисчерпаемости свои высшие типажи, – вот что назвал я дионисическим, вот в чем угадал я мост к психологии трагического поэта. Не для того, чтобы освободиться от ужаса и сострадания, не для того, чтобы, очиститься от опасного аффекта бурной его разрядкой – так понимал это Аристотель, – но для того, чтобы, наперекор ужасу и состраданию, самому быть вечной радостью становления, – той радостью, которая заключает в себе также и радость уничтожения… И тут я снова соприкасаюсь с тем пунктом, из которого некогда вышел, – «Рождение трагедии» было моей первой переоценкой всех ценностей: тут я снова возвращаюсь на ту почву, из которой растет мое «хочу», мое «могу», – я, последний ученик философа Диониса, – я, учитель вечного возвращения…" [Ницше, 2009, 215–216].
Часто, где Ницше говорит о вечном возвращении, он ссылается на Диониса, и в поздних сочинениях он уточняет, что теперь понимает Диониса исключительно как воскресшего бога. Дионис никак не может быть символом возвращения всех вещей во Вселенной, для этого у этого божества, как минимум, не тот ранг. Вряд ли даже Зевса и всех олимпийцев можно назвать тем рангом божеств, учитывая, что до них были титаны, а до них боги-стихии, как Земля или Океан, которые, к слову никуда не исчезли с появлением олимпийских богов. Диониса нередко изображали с рогом изобилия в руках, или с виноградной лозой, которая в Античности была символом сродни рогу изобилия. И поэтому Ницше совершенно прав, когда в "Сумерках кумиров" пишет: "Я был первым, кто, для уразумения более древнего, еще богатого и даже бьющего через край эллинского инстинкта, отнесся всерьез к тому удивительному феномену, который носит имя Диониса: он объясним единственно избытком силы"[там же].
И уже в позднем сочинении, в "Воле к мощи" Ницше однозначно пишет о Дионисе, как и о символе возрождения и вечного возвращения жизни. "Дионис против «распятого» — вот вам антитеза. Это не различие относительно мученичества, — просто мученичество здесь имеет иной смысл. Сама жизнь, вечное её плодородие и возвращение обуславливает муку, разрушение, волю к уничтожению... в другом же случае страдание, сам «безвинно распятый» оказываются возражением жизни, формулой её осуждения. — Тут догадка: вся проблема — в смысле страдания: либо это христианский смысл, либо смысл трагический... В первом случае страдание должно стать путём к вечному блаженству, в последнем же само бытие оказывается достаточно блаженным, чтобы быть оправданием даже такого чудовищного страдания. — Трагический человек говорит «да» даже самому суровому страданию — он для этого достаточно силён, полон, обожествлён. — Христианский человек отрицает даже самый счастливый жребий на земле: он достаточно слаб, беден, обездолен, чтобы страдать от жизни в любой её форме... «Бог на кресте» — это проклятье самой жизни, перст, приказующий от жизни отрешиться, избавиться; растерзанный на куски Дионис — это обет во имя самой жизни, обещание её: она будет вечно возрождаться и восставать из разрушения". [Ницше, 2016, § 1052].
Страдание от желания — это противоположность страданию от скуки. Можно сказать, что Дионис страдает, чтобы преодолеть скуку, тогда как распятый бог страдает, чтобы преодолеть страдания ради вечной скуки, которую ещё называют вечным блаженством. Дионис преодолевает скуку через воскрешение, он возвращается, но каждый раз возвращается другим. Христос даже после воскрешения остаётся распятым, христиане поклоняются распятию, а своим ученикам он показывает на руках следы от гвоздей, которыми его прибивали к кресту, и которые остались у него даже после воскрешения. Дионис же через воскрешение каждый раз изменяется, поэтому он никак не может утверждать возвращение всех вещей, скорее, наоборот, он будет утверждать вечную изменчивость.
Путаницу вносят только перевод термина alle Dinge из книги "Так говорил Заратустра". Часто alle Dinge переводят как "все вещи", и тогда получается, будто Заратустра говорит о возвращении всех вещей. Но это всего лишь один из возможных переводов. Das Ding в немецком — это далеко не обязательная всякая вещь. Чтобы не быть голословным, предлагаю почитать сочинение Хайдеггера, которое называется "Das Ding". И там Хайдеггер пишет, что Das Ding не есть Das Anwesende [Хайдеггер, 1993, 316–332]. Das Anwesende на русский переводят как "присутствующее", для немца это всякая вещь, то есть та, на которую мы можем указать пальцем. Но всякая вещь может стать Das Ding, например, когда она ломается. В этот момент мы смотрим на неё, как на составную вещь, а не просто как на предмет, мы понимаем, что у него есть внутренняя структура, форма. Отсюда Alle Dinge —это не все вещи, а составные вещи. Далее, Ницше использует множественное число, а во множественном числе "все вещи" можно сказать проще — das Alles, если же мы говорим alle Dinge — это означает уже идиому, которая переводится как "все составные вещи" или "все ключевые вещи из определённого порядка вещей". И Ницше говорит о вечном возвращении таких ключевых вещей. Но, что интересно, когда Заратустра говорит о вечном возвращении alle Dinge, он сразу делает от этого переход к вечном возвращению себя и вещей вокруг него. Но при этом говорит он об этом радостно, с весёлостью, а не со скукой. То есть, собственное вечное возвращение к жизни он рассматривает как возражение мировой скуке, стало быть, он никогда не будет возвращаться тем же самым.
Это объясняет, почему Ницше в принципе не отрицает эволюцию, то есть, мутации живых организмов и то, что из одних биологических видов могут происходить другие виды. Виды могут возникать и могут вымирать, это не противоречит принципу вечного возвращения жизни, где каждый раз организм возрождается уже другим. Идея жизни была в мире задолго до происхождения живых организмов, и эта идея заключалась в вечном возвращении другим. Эта идея уже содержала число — биомассу, которая примерно должна оставаться неизменной, но каждый раз распределяется по-разному между живыми организмами. Хотя, конечно, в разные отрезки времени биомасса может быть разной, но через какие-то большие, суммарные промежутки времени она всегда оказывается одинаковой. Меняются только формы, какие принимает эта биомасса. Как известно, изначально она вся была сосредоточена исключительно в примитивных одноклеточных организмах. Сегодня суммарная биомасса одноклеточных значительно меньше, чем в момент зарождения жизни, поскольку значительная часть биомассы сосредоточена в сложных организмах, включая тех животных и растений, что обитают на суше. Это говорит о том, что период восстановления одноклеточных сильно увеличился по ходу происхождения новых биологических видов. Изначально одноклеточная особь могла копировать себя практически мгновенно, между смертью и воскрешением не было никакого заметного для окружающих временного промежутка. Позже этот период может значительно растягиваться, у более сложных организмов период возрождения к жизни может значительно превышать время жизни одной особи. Многие одноклеточные изменились, теперь они вошли в состав более сложных организмов и перестали быть самостоятельными организмами, они стали клетками. Тем не менее, даже в размножении одноклеточных видно принцип возрождения уже другого. Клетка не воскресает после смерти, она ещё при жизни создаёт свою копию с идентичной ДНК, и только потом умирает. При этом клетка-копия может нести серьёзные мутации, её ДНК может быть уже другой. Так происходит биологическое разнообразие. У более сложных организмов, включая нас, людей, период восстановления из мёртвых значительно увеличился, превосходя время жизни одного одноклеточного организма в сотни, возможно, даже тысячи раз. Но теперь организм и его копия не существуют одновременно, а со временем это и вовсе становится невозможным.
Итак, у Ницше ровно как и у Шопенгауэра присутствует такой аспект Мировой Воли, как случайность, несводимая к закономерности. У Шопенгауэра это вовсе есть первичная воля, когда она ещё не хочет чего-то конкретного и потом случайно сталкивает и разъединяет между собой различные поля и физические тела. По Ницше, Мировая Страсть — это изначально мировая скука, и единственный способ борьбы с этой скукой — это создание случайности, несводимой к закономерности. В свой черёд такая случайность может возникнуть лишь в результате воли к распаду вещества, поскольку это возвращает вещество в первичное состояние квантовой запутанности, что создаёт дополнительное пространство. У Шопенгауэра случайность является элементом рока, она вырывает живых организмов и из повседневного бытия и обрекает на муки. Отсюда и его пессимизм. Пессимизм Шопенгауэра — феномен вовсе не эмоциональный, а логический, напрямую вытекающий из его картины мира. Точно так же, радикальное жизнелюбие Ницше — это не его эмоциональное расположение духа, а логическое следствие тех выводов, к которым он пришёл, пусть даже сами эти выводы были эмоциональными. У Ницше случайность играет полностью противоположную роль. Организмы стремятся к своей гибели, к собственному скорейшему разрушению, но случайность вмешивается и отклоняет их траекторию. То есть, здесь получается, что страсть к захвату и присвоению возникает в результате случайности. Это сложнее представить. У Шопенгауэра страсть к захвату и пожиранию других живых организмов возникает сама собой, это естественный ход воли. Но попытаемся представить, как такая страсть могла возникнуть в понимании Ницше.
Представим себе жизнь в её первозданной форме, как одноклеточных, которые питаются только солнечным светом и минералами океана. Воля к разрушению для них находит самое короткое выражение. Одноклеточная особь делится, тем самым она одновременно умирает и воскресает, страсть к смерти есть одновременно страсть к размножению. Уже это означает, что тут нет вечного возвращения того же самого. Клетка каждый раз воскресает уже другой, и она ещё может мутировать при этом. Здесь впервые со всей полнотой действует принципа Гераклита, что ничто не повторяется, всё течёт и изменяется. Мутации привели к тому, что одни организмы стали причиной смерти для других, одни для других стали пищей. Борьба была и до этого, как элемент борьбы со скукой. Но теперь в борьбе появился новый элемент, которого до этого не было — иерархия. Хищники возникают для того, чтобы поддерживать борьбу, чтобы не дать ей угаснуть даже тогда, когда ресурсов вроде всем хватает. Даже в условиях полнейшей сытости организмы не расслабляются и не начинают скучать. Но чтобы хищник был возможен, он должен адаптироваться, например, ферменты, которые он использует, чтобы растворять тех, кого он поедает, не должны растворять его самого. Хищник и его пища по-разному используют окружающую среду, и только тут впервые появляется адаптация к среде. Одни используют её, чтобы увеличить эффективность своей охоты, другие — чтобы увеличить свою безопасность. Это можно было бы рассматривать как борьбу за выживание, и всё-таки, сначала возникла борьба, а потом воля к выживанию — не наоборот. Само выживание стало средством борьбы со скукой, а не способом добыть дефицит. Сам дефицит ресурсов возникает от скуки и, как правило, всегда имеет лишь временное значение. Скажем, когда жизнь стала выбираться на сушу, она стала сильно страдать от дефицита ресурсов, но, чтобы не страдать от дефицита, ей не нужно было только выходить на сушу, а оставаться в океане, только и всего. Но в целом, как утверждает Ницше, борьба идёт не за выживание, борьба — это расточительство, растрата себя и одновременно вечное возвращение, но каждый раз возвращение немного другим. Главный инстинкт — это саморазрушение и воля к гибели, но он не достигает своей цели, поскольку жизнь возвращается, и достигает лишь в той степени, в какой она не возвращается.
Можно сказать, что вечное возвращение — это реинкарнация, но только с важной оговоркой, что при этом душа не сохраняется, она умирает в момент реинкарнации, и тело становится другим. При этом одни воскресают самостоятельным организмами, а другие становятся частью другого организма. Одноклеточный организм может при возрождении превратится в клетку в составе многоклеточного организма. Это полностью укладывается в вечное возвращение другим. Сложный организм умирает, его клетка может стать клеткой в составе другого организма, более сложного или более простого. Для сложных организмов ситуация осложняется. Ведь их не было изначально, они состоят из клеток, которые изначально существовали как самостоятельные одноклеточные организмы, меняется даже их количество, сравним хотя бы размеры новорожденного и взрослого человека. В целом получается, что сложные организмы никогда не возрождаются в точности такими, какими они были, хотя это можно условно назвать воскрешением, поскольку в состав взрослого организма входят те же клетки, что входили в его состав в прошлой жизни. Из-за этого он может ощущать некую связь с предыдущим воплощением, которая будет выражаться в повторении жизненного пути, влечений, особенностей внешности. На 90% это может быть тот же самый человек, и в конце концов, если он обладает такими же инстинктами, какими обладал другой умерший человек, то это и есть один и тот же человек, но полной идентичности здесь вряд ли можно добиться, да и не нужно, это было бы невыносимо скучно. В целом, не нужно 100% совпадения клеточного состава, чтобы воспроизвести умершую самость, поскольку количество быстро переходит в качество, и при определённом составе уже добавление даже 10% клеток не может сильно изменить качество. Целое становится чем-то несравнимо большим, чем сумма его частей. Можно сказать, что для формирования души достаточно и половины от предыдущего клеточного состава, но нужно сразу оговориться, что речь идёт не про бессмертную душу, а про смертную душу, которая умирает вместе с телом, как писал Аристотель [Аристотель. О душе, II, 2, 414a 20], хоть и не обязательно одновременно с телом, здесь я, пожалуй, расхожусь с Аристотелем. Здесь главное условие — уникальность: две одинаковых особи не могут существовать одновременно, не может существовать одновременно человек и его идентичная копия. Учитывая, как сложно добиться того, чтобы клетки умершего тела снова в том же составе спустя ряд пертурбаций, рождений и разложений снова собрались в ту же последовательность, ясно, что полностью идентичное копирование сложных организмов является очень маловероятным событием, настолько, что фактически является невероятным. А для более простых организмов оно становится и вовсе невозможным, поскольку они состоят из малого количества клеток, и здесь нужно почти 100% совпадение состава для воскрешения. А если клетки, из которых они состоят, после их смерти были разнесены океаном в разные части планеты, то собрать их обратно воедино будет очень сложно.
Попробуем теперь разобраться, как же происходят новые биологические виды согласно Ф. Ницше, когда появляется половое размножение. "372. Поскольку всякий инстинкт неразумен, "полезность" для него не имеет значения. Всякий инстинкт, действуя, жертвует силой и другими инстинктами; в конце концов его тормозят, иначе он разрушил бы все своим расточительством. Итак, "неэгоистическое", жертвенное, неразумное не представляет собой ничего особенного — оно общее у всех инстинктов, они не думают о пользе целого ego (потому что вообще не думают!), они действуют "против нашей пользы", против ego, а часто и за ego — в обоих случаях невинно!" [Ницше, 2016].
Концепция Ницше в чём-то является противоположной концепции Чарльза Дарвина. У Дарвина изначальной причиной является перенаселение, которое затем ведёт к борьбе за выживание. Организмы якобы плодят потомства больше, чем может обеспечить себя ресурсами, в результате в дикой природе ресурсов всегда в дефиците. Пока одни популяции вращаются в нескончаемом кругу добычи дефицита и борьбы за дефицитный ресурс, другие популяции адаптируются, вырабатывают такой способ добычи, который стал бы для них преимуществом, в итоге мутируют и становятся иным биологическим видом. Всё это было доказано на примере домашних животных, также на примерах многих растений, таких как омела, и птиц, как галапагосские вьюры. То есть, борьба за выживание действительно присутствует в дикой природе, ещё больше она присуща домашним животным, и какие-то виды, вероятно, формируются таким образом, но далеко на все. В основном же биологические виды происходят, по Ницше, совсем иначе. Действительно, решающее значение в этом имеет борьба, в которой одни могут служить пищей для других или являются конкурентами за пищу. Но никакой склонности к чрезмерному размножению в дикой природе, как правило, нет, поэтому ресурсов в целом всегда в избытке, и борьба идёт вовсе не за дефицит и не за выживание. Если борьба идёт за какой-то ресурс, то это вовсе не потому, что этого ресурса в дефиците, а потому, что организмы просто не обращают внимания на ресурсы, за которые не нужно конкурировать. В процессе питания им интересно не только утоление голода, а именно борьба за пищу и те опасности, которые она может сулить. Само чувство страдания от голода, как утверждает Ницше, появилось у живых организмов далеко не сразу, у многих организмов его просто нет, и они хотят есть не потому, что чувствуют спазмы в желудке или кишечнике, а потому что ищут опасности и растраты себя, а для этого нужно найти источники пищи. Новые виды возникают случайно, когда кто-то слишком далеко заходит в своей воле к самоуничтожению и подобно рыбе, выпрыгивающей на берег, пытается покончить с собой. Это не дефицит, это расточительство, организмы жертвуют собой, впустую тратят свою жизнь, но случайность мешает им погибнуть, и некоторые из них остаются жить. Такие организмы случайно мутируют и случайно адаптируются к новой среде, начиная питаться и дышать по-новому. При этом все они мутируют по-разному, тут возникает сразу несколько биологических видов, которые ещё не находятся в иерархических отношениях между собой. Между ними возникает борьба, борьба опять же не за ресурсы, а за установление иерархии, где одни будут пищей, а другие охотниками. Многие виды так и исчезают в этой борьбе, а те, что остаются, выстраиваются в иерархические отношения. При этом изначально невозможно предсказать, кто победит в такой борьбе. Победят, судя по всему, те, кто смогут пожертвовать наибольшей своей частью при сохранения целого. То есть, скорее всего, верх возьмут те, кто будут размножаться меньше других, но которые при этом будут выигрывать в качестве, как сила и скорость, и, главное, готовность идти до конца. Понятно, что раз мы говорим о диких организмах, скажем, о диких животных, то понятно, что эта готовность идти до конца является для них самих сюрпризом, они сами не могут знать, насколько они готовы пожертвовать собой ради победы, это невозможно спрогнозировать и просчитать заранее, здесь снова в дело вмешивается случайность, несводимая к какой-либо закономерности. Очень важно, что исход борьбы тут зависит от случайности, что говорит о том, что изначальная борьба — это борьба со скукой, а не между собой. Борьба против возрождения того же самого является двигателем также и полового размножения.
Но борьба за выживание тоже встречается в природе. В конце концов, выводы Дарвина во многом основаны на реальных наблюдениях за живыми организмами. Тут надо полагать, что та самая случайность, которая изначально создала адаптации одноклеточных и стала причиной возникновения биологического разнообразия видов, может оказать слишком сильное влияние — и тогда мы будем иметь не просто адаптации, а сверхадаптации. Я уже говорил об этом, когда упоминал, что развитый мозг стал результатом того, что борьба со скукой зашла слишком далеко. Организмы стали воспринимать дефицит слишком серьёзно, они стали страдать не от скуки, а от желания. Но борьба со скукой заходила слишком далеко много раз ещё задолго до появления мозга, мозг находится как бы на вершине, он является венцом и одновременно тупиком эволюции. Но тупик может возникнуть не только на вершине. Это приводит к тому, что организм становится слишком зависим от окружающей среды. С одной стороны, он очень гибко и относительно быстро мутирует, с другой — чрезмерно размножается, отчего постоянно сталкивается с дефицитом ресурсов. Только теперь всё становится именно таким, как описывал Дарвин.
Сверхадаптивные виды в условиях дефицита постоянно должны конкурировать за ресурсы. Если они выигрывают эту конкуренцию, то очень быстро проедают новую ресурсную базу, если проигрывают, то начинают практиковать каннибализм и паразитизм. То есть, они вполне подчиняются законам, открытым Дарвином. В целом такие сверхадаптивные виды можно назвать инвазивными видами. Одна разновидность их — это паразиты, к другой можно причислить также домашних животных и даже человека, если брать его как один вид, что в целом проблематично, и к тому же, даже среди инвазивных видов человек представляет собой исключение, поскольку он ещё и венец эволюции, а не просто боковая тупиковая ветвь. Сейчас же важно понять главные мутационные изменения, которые испытывают инвазивные виды. Эта тема хорошо исследована на примере домашних животных, а совокупность мутаций и физиологических изменений получила название синдрома доместикации. Исследовательская группа под руководством Адама Уилкинса впервые провела исследования и предложила ряд признаков, которые характеризуют синдром доместикации, такие как уменьшение размера надпочечников, изменение пигментации шерсти, обвисание ушей, завивание хвоста колечком, измельчение зубов и вообще челюсти [Wilkins et al., 2014]. Все эти симптомы были связаны с мутациями в клетках нервного гребня. Позже эти сравнительные факты были проверены глубокими генетическими исследованиями, изучающими формирование особей домашних животных в эмбриональный период, и были подтверждены изменения в клетках нервного гребня. Испанские исследователи Дафни Анастасиади и Франсеск Пиферрер тем самым доказали, что изменения в клетках нервного гребня способны передаваться по наследству. [ Anastasiadi & Piferrer, 2019]. А именно это и нужно было доказать, чтобы показать, что синдром доместикации представляет собой не фенотипические изменения особей животных, а глубокие изменения в генах. И всё-таки, у этой теории есть скептики, поскольку не совсем понятен механизм перехода фенотипических изменений в генетические. То есть, не понятно, как одомашнивание человеком какого-то животного со временем приводит к изменениям в генетике этого животного, которые передаются по наследству. Если мы предполагаем здесь отбор, то есть, человек селективно выбирал из стаи, скажем, из стати волков, тех, у кого меньше череп и зубы, то получается, что такие особи волков уже существовали, а не возникли в процессе одомашнивания. Человек не создал этих волков, он только путём отбора усилил определённые признаки. Стало быть, синдром доместикации вовсе не является в полном смысле синдромом доместикации, поскольку он существовал уже до того, как животное одомашнили [Lord et al., 2020].
В целом, это противоречие несложно решить, если вести речь не о синдроме доместикации, а более широко о инвазивном синдроме, который действительно не создаётся человеком, а возникает в природе сам по себе повсеместно, паразиты тому пример. Другое дело, что в дикой природе таким инвазивным видам часто выжить трудно, поскольку они больше размножаются и потому будут постоянно сталкиваться с соседями в конкурентной борьбе за ресурсы. К тому же, нельзя забывать, что они не дружны между собой, и внутривидовая конкуренция у них тоже значительно выше, чем у диких животных. Это тоже было описано в сравнительных исследованиях доктора Ф. Ранге, где сравнивалось поведение собак и волков [Cafazzo et al., 2018]. Я уже говорил об этом ранее, но напомню, что собаки после ссоры у кормушки долгие часы избегали друг друга, тогда как волки после такой ссоры уже спустя несколько минут могли общаться и даже вместе играть. Волки менее злопамятны, у них меньше конкуренция внутри стаи, больше кооперации. Поэтому в естественных условиях, если собаки будут конкурировать с волками, то даже превосходство в численности собак не даст им серьёзного преимущества, поскольку они будут тратить много сил не только на борьбу с другими видами, но и на борьбу между собой. В конечном итоге инвазивные виды начинают практиковать поедание падали и представителей своего вида, чтобы как-то избегать конкуренции за ресурсы. Черви или насекомые могут перейти к паразитизму. Но всего этого можно избежать, если животное будет одомашнено, то есть, произойдёт кооперация с человеком. Человек создаёт целую замкнутую систему питания, когда кормит инвазивных животных плодами инвазивных растений, скажем, кормит лошадей овсом, а потом этих инвазивных животных использует для того, чтобы выращивать инвазивные растения, на примере лошадей он использует их для того, чтобы возделывать пшеницу и овёс. Это взаимно нейтрализует вредное воздействие от этих инвазивных видов для природы и для самих себя. К тому же, человек может насильно контролировать их численность населения, препятствуя чрезмерному размножению. Иногда это приводит к вырождению и к частичной половой дисфункции животного, когда у него увеличивается период взросления и сильно снижается склонность к размножению. Но такая деградация не является обязательным последствием одомашнивания, в конце концов, такие дегенеративные виды уже служат лишь каким-то эмоциональным, а не практическим целям человека, стало быть, они экономически бесполезны. И всё-таки это очень важно для понимания человека. Человек специально отбирает животных с наибольшим сохранением детских признаков во взрослом возрасте, как правило, ради развлечения. Но если говорить о лошадях, коровах или свиньях, никакого продления детского возраста у них не наблюдается, наоборот, у них очень быстро происходит взросление и наступает готовность к спариванию.
В целом, существует только два безусловных признака инвазивного синдрома, который одинаково проявляется как у домашних животных, так и у домашних растений. Ведь у растений нет нервного гребня, и тут нужно говорить о других мутациях. На примере пшеницы и прочих злаков можно понять два основных изменения по сравнению с дикими злаками: больше зёрен на колоске и позднее осыпание (abscission) этих зёрен [Kantar et al., 2016]. Первый признак, понятно, характеризует склонность к чрезмерному размножению, второй признак косвенно связан с размножением, но оказывается очень полезен человеку. У дикой пшеницы зерно осыпается сразу после созревания плода, у домашней пшеницы созревшее зерно ещё долгое время остаётся на колоске, что делает удобным для человека сбор этого зерна. Эти признаки можно назвать идентичными тому, что происходят у домашних животных с надпочечниками, зубами, с обвисанием ушей и завиванием хвоста. И, конечно же, явный признак, связанный со всеми указанными выше представляет собой, например, долгий период лактации у домашних коров или чрезмерное несение яиц у кур. Несение яиц у кур уже невозможно назвать только половым инстинктом, большинство яиц являются бесплодными, курица несёт неоплодотворённые яйца, то есть, в отличии от дикой птицы, яйцо здесь созревает без оплодотворения. Это ровно тоже самое, что позднее осыпание зерна у пшеницы. Курица продолжает нести много после оплодотворения, яйца созревают без оплодотворения. Дикая корова сравнительно быстро теряет молоко после рождения телёнка в отличии от домашней коровы, у которой период лактации очень растянут во времени. Тоже самое можно обобщить на шерсть овец или мышечную выносливость лошадей. Понятно, что человек специально отбирал себе таких кур, которые несут больше яиц и коров, которые дают больше молока, но, чтобы этот отбор был возможен, они уже должны были существовать в природе до вмешательства человека, как опасная аномалия, как чрезмерное саморазрушение.
У человека точно также присутствует такой же поздний abscission, и принимает свою специфическую форму. У женщин это также приводит к увеличению периода лактации и связанному с этим увеличению размеров груди, а также увеличению количества фолликул, из которых затем рождаются яйцеклетки. Во время менструации из яичников выходит только одна яйцеклетка, но созревают при этом многие фолликулы, которые просто выводятся из организма. И такая пустая трата фолликул повторяется регулярно. У мужчин, разумеется, этот инстинкт связан с чрезмерной выработкой семени. Нужно понимать, что чрезмерное половое влечение у человека по сравнению с другими приматами никак напрямую не связано с инстинктом размножения. Да, это приводит к размножению, но чаще всего это представляет собой совсем другой инстинкт, а именно позднее осыпание, аналог позднего осыпания зерна с колоска. Именно позднее осыпание делает такую пшеницу инвазивным видом, поскольку, когда зёрна других растений упадут рано и могут пострадать от пересыхания или от грызунов, зёрна инвазивной пшеницы падают поздно и во влажную почву, что увеличивает их шансы прорасти, что в конечном итоге будет истощать почву и увеличивать конкуренцию между колосками. У домашних животных точно такой же инстинкт приводит к тому, что исчезает сезонность в размножении, растёт количество семени и фолликул [Trut et al., 2009].
У человека этот инстинкт приобрёл такую же специфическую форму, которая привела к гиперсексуальности. Но, во-первых такая сексуальность не обязательно приводит к полноценному половому акту с партнёром другого пола, во-вторых, люди практикуют занятие сексом уже после успешного зачатия, и, конечно, пользуются средствами предохранения, которые известны с древних времён, хоть и в несовершенной форме. Всё это абсурд с точки зрения инстинкта размножения, такого просто не может быть, если семя и фолликулы нужны только для размножения. Тем не менее, этот инстинкт настолько сильный, что переоценить его влияние на мировую культуру крайне сложно. Половой инстинкт — это буквально двигатель человеческого вида, основной мотив большинства его поступков, как хороших, так и дурных, главный его источник удовольствия и вместе с тем причина большинства его страданий. Следовательно всё, что мы писали выше (эссе IV) про иерархию, мораль господ и мораль лакеев, про древнее удовольствие от боли и прочее теперь следует рассмотреть ещё и с этой стороны, со стороны сильнейшего сексуального инстинкта человека, представляющего собой разновидность инстинкта позднего осыпания. Выше я писал, что половое размножение преследует цель борьбы против возвращения того же самого. Но при наличии гиперсексуальности смысл влечения часто меняется на противоположный — не борьба против возвращения того же самого, а, наоборот, нарциссизм, закрепление собственного неизменного образа и стремление к вечному возвращению этого образа. Или, в самых примитивных формах это же стремление выражается в садизме, где садист мучает других, чтобы не мучили его, он хочет сохранения и вечного возрождения себя в том же самом виде.
На разных стадиях развития и в разных возрастах это стремление у человека может проявляться по-разному. В значительной степени их исследовал доктор Лакан [Лакан, 1997, 172–174]. Он показал, что скупость, как и садизм, формируется в анальной фазе психосексуального развития — то есть в том возрасте, когда ребёнка приучают к горшку. В этот же период происходит приучение к правилам гигиены и, следовательно, восприятие Другого как некоего набора требований. Если родители оказывают давление на ребёнка и вместо похвалы за удачное использование горшка ругают за каждый промах, это формирует анальную фиксацию, ведущую к скупости. Подобно тому как ребёнок в таких условиях получает удовольствие от запора и возможности максимально долго удерживать кал, во взрослом возрасте человек начинает получать удовольствие от удержания эмоций и денег. Это прямой психологический аналог "позднего осыпания" зерна у инвазивной пшеницы. Удержание кала, накопление имущества, скупость — всё это преимущественно человеческие черты, которых мы не наблюдаем у прочих животных.
Что происходит, если такой человек не может вернуть своё имущество? Например, если он дал деньги взаймы и не может получить их обратно из-за разорения должника? В таком случае по нормам древнего права заимодавец получал право пытать своего должника: буквально отрезать от него кусок тела (в древних законах описывалось даже, какой именно и сколько он должен весить), посадить его на цепь или обратить в рабство. Но если рабство имело практический смысл (должника держали до выплаты выкупа), то пытки рационально необъяснимы. Мучения должника не вернут долг и не восполнят потерю. Здесь возможно только психоаналитическое объяснение. Садизм и скупость, формируясь на одной и той же стадии, взаимосвязаны и взаимозаменяемы. В древнейших сводах законов человек удовольствием от боли должника полностью компенсировал материальный убыток. Ницше блестяще описывает этот механизм во втором трактате "К генеалогии морали"[Ницше, 2012, II, § 6] , но то, что у него было проницательной догадкой, доктор Фрейд, а вслед за ним и Лакан, превратили в научный факт. Древнее правосудие строилось на этой анальной фиксации: если долг не выплачивался, кредитор получал право на пытку. Заимодавец хочет вернуть не свои деньги, он пытается вернуть свою утраченную целостность, свой образ, поскольку желает, чтобы этот образ оставался неизменным и всегда повторялся тем же самым. Поэтому получение денег и получение удовольствия от пыток должника для него совершенно идентичны друг другу. Позже это право пытать должника делегировалось государству, оставляя пострадавшему лишь роль зрителя, наслаждающегося зрелищем. Наконец, жрецы религий усмотрели в этом возможность проповеди своей религии, мол, бог отомстит грешникам за их грехи после смерти, а праведники после смерти будут наслаждаться зрелищем пыток в аду грешников, которые при жизни издевались над ними. Но смысл вечного блаженства в раю заключается вовсе не в том, чтобы любоваться страданиями грешников в аду. Нет, вечное блаженство — это вечная целостность, где человек всегда равен себе, он всегда возвращается одним и тем же. А вот грешники в аду лишены такой привилегии, их постоянно пытают, буквально отрывают куски. Грешник в аду мучается от того, что он не может стать тем же самым, в каждый момент времени он становится уже другим, изменившимся.
С этой точки зрения классовое общество мы можем объяснить как разные подходы в приучении ребёнка к горшку. Ребёнок из крестьян и рабов постоянно подвергается давлению, поскольку его родители живут в бедности и очень устают после работы, им некогда поощрять его и убирать за ним. В результате у него формируется анальная фиксация и жадность, вовсе никак не связанная с бедностью. А вот ребёнок из аристократической семьи, напротив, приучается к горшку прислугой, которой даже кричать на него запрещено, и в результате он вырастает щедрым и великодушным. То есть бедняк может быть воспитан жадным и садистом, а вот аристократ часто воспитывается как садист, но щедрый. Важно понимать, бедняк сильно ограничен в своей возможность пытать других, его ограничивает закон и собственная бедность, поэтому целостность он обретает только через скупость, через сохранение своего скудного имущества. А вот аристократ любую потерю в имуществе легко возмещает удовольствием от садизма, или даже щедрость использует как обретение целостности, поскольку его щедрость закрепляется в песнях и сказаниях, она становится историей, и через историю человек обретает целостность своего образа. Здесь нарциссизм ставится уже выше садизма. Конечно, это не значит, что это человек является высшим в понимании Ницше, хотя по ошибке их часто путают.
Двигаемся дальше. Следующая за анальной стадия психосексуального развития — генитальная. Здесь удовольствие сосредоточено в половом влечении и его удовлетворении. На этой стадии, как утверждает доктор Лакан, могут сформироваться такие структуры, как нарциссизм и фетишизм. В историческом масштабе это знаменует формирование идеологии правителей, с которой, собственно, и начинаются государства. Отдельные племена и поселения могут практиковать садистскую иерархию, но в государствах она трансформируется в садистско-гаремную. Правитель одновременно объективирует женщин как предмет своего наслаждения, превращая их в фетиш и тем самым создавая свой гарем. Вместе с тем правитель активно пропагандирует собственный нарциссизм, наделяя себя божественными, сверхъестественными чертами, возводя памятники своему роду, завоеваниям и индивидуальным достижениям. С изобретением чеканной монеты образ правителя, оттиснутый на металле, становится государственным символом. На этом этапе закономерно возникает конфликт со жреческим сословием. Правители и жрецы в равной степени претендуют на роль представителей Бога на земле, но в разном значении. Для правителя его жестокость — это как морской шторм или молния, у этих действий не автора. Жрец же даже молнии и морской буре приписывает автора, он всегда приписывает действию деятеля, в этом суть рессентимента. Нарциссизм царя не может не раздражать жрецов: они видят в его действиях автора, а не стихию, то есть, не то же самое, что видит сам правитель. Поэтому логично, что на каждом этапе нарциссизм царя сталкивается со скрытым или открытым сопротивлением служителей культа. Правитель не может просто уничтожить жрецов, поскольку, как было показано в эссе IV, этим он лишь усилит их позиции и ослабит свои. Все эти истязающие себя йоги и бродячие мудрецы были для восточных деспотов сущим наказанием. Их подвергают пыткам, но они не отрекаются. А для правителя важно, чтобы враги признавали себя отрекшимися от бога, тем самым правитель отделяет деятельность жреца от деятеля. Если жрец не отрекается, он до последнего вздоха настаивает на том, что является автором всех своих действий. Но когда нарцисс расправляется со жрецами, его божественный статус, напротив, подрывается: видя мужество мучеников, народ начинает сомневаться в божественности тирана и также начинает приписывать действию деятеля. Ну а христианство так и вовсе стало для подобных властителей кошмарным сном. Впрочем, не буду повторять сказанное в предыдущем эссе, достаточно небольшого напоминания.
Сейчас важно зафиксировать: нарциссизм правителей — это функциональный аналог позднего осыпания зерна у одомашненной пшеницы. Правитель пытается удерживать свои плоды символически. Через чеканную монету со своим изображением, через государственные символы и торжества он удерживает собственный образ, осуществляя тем самым свою инвазивность. Физиологически это, конечно, есть растрата: правитель расходует больше своего семени, предаваясь сексуальным удовольствиям в гареме. Однако эта растрата своей целью имеет не борьбу с возвращением того же самого, а инвестирование в свою целостность, попытку возвращаться тем же самым. Гиперсексуальность инвазивных видов это — "сломанная машина размножения", которая больше не подчиняется сезонным изменениям и даже уже не направлена на размножение, хотя сломалась машина именно из-за стремления к избыточному размножению. У человека же всё еще сложнее: здесь семя не просто растрачивается, оно приносится в жертву поддержке символического образа, становясь валютой, которой оплачивается нарциссизм. Но экспансия не ограничивается частой сменой половых партнёров. Нарциссизм правителя разрастается за границы государства и превращается в стремление к захвату территорий. Желание распространить свое влияние за пределы страны становится для правителя своего рода "зудом", и чтобы унять его, он готов выстраивать сложнейшие идеологические обоснования для военной агрессии. Именно здесь и обнаруживается невозможность возвращения того же самого, которого правитель так хочет избежать. Но это избегание лишь окольным путём ведёт к возрождение уже другого. Когда начинается война, инстинкт вечного возвращение другим вырывается наружу с невероятной силой. Словно сухие листья с деревьев, он срывает с людей покров рациональности и забрасывает их в стихии случайности. А случайность, как уже говорилось, нужна для того, чтобы не возвращать то же самое. В горниле войны человек психологически обнажается, возвращаясь к состоянию дикого животного. И в конечном итоге война — это всегда игра вероятностей, которая способна погубить и самого правителя, её развязавшего.
Если нет войны, борьбы против возвращения того же самого всё равно находит выход, ведь в конечном итоге человек смертен, и смертен, как правило, по собственным причинам и часто внезапно. Поэтому этот инстинкт чаще выражается в таких формах, как заболевания, которые во многом представляют собой стремление организма к самоубийству. Да и в целом, если мы посмотрим, как работает иммунная система человека, мы увидим много довольно странных и противоречивых функций. С одной стороны, иммунная система хочет убить человека, и поначалу, когда человек заболевает, иммунитет словно пытается убить человека вместе с болезнью через критическое повышение температуры тела [Tisoncik et al., 2012]. Но затем на арену выходит второй слой иммунитета, инстинкт выживания, который борется не только с болезнью, но и с первичным иммунитетом, чтобы сохранить человеку жизнь [Serhan & Savill, 2005] . Но тут нужно оговориться, что инстинкт растраты с разной силой действует у разных народов, это генетика, а не воспитание.
Другой путь, по которому следует инстинкт растраты и который представляет, пожалуй, наибольшую опасность для садистско-гаремной иерархии, — это искусство. При поверхностном взгляде кажется, что искусство идеально вписывается в такую систему и обслуживает нарциссизм правителей. Правитель желает воздвигнуть памятник великому предку — и призывает скульпторов; для тиражирования своего образа ему нужны живописцы; ему требуются мастера слова, чтобы описать свои деяния, и музыканты, чтобы воспеть их в песнях. Художник покорно выполняет эти запросы, способствуя экспансии нарциссизма властителя. Однако здесь важно понимать саму природу прекрасного. Вовсе не нарциссизм правителей изобретает категории "прекрасного" и "величественного" — он лишь заимствует их как готовые формы. Эти формы созданы не инвазивным инстинктом, а, напротив, как способ укрощения инвазивности прочих животных и растений. Искусство — явление, родственное охоте и собирательству в тех их формах, которые научились приручать инвазивные виды и заставлять их служить друг другу, подобно приведенному выше примеру с лошадью. Инвазивная лошадь поедает инвазивный овёс, чтобы у неё появились силы выращивать ещё больше инвазивного овса. На определённом этапе человек осознал угрозу, которую несут дикой природе инвазивные виды, и нашел способ нейтрализовать этот вред. Он изъял эти растения и животных из дикой природы и поместил в новую, замкнутую среду обитания. В этом заключалась высочайшая экологическая роль человеческого вида: человек стал для природы своего рода "санитаром леса". Единственная проблема в том, что сам человек как вид также является инвазивным, и теперь он становится единственной угрозой для природы, тогда как все остальные факторы нейтрализованы. Часто это происходит даже без прямого вмешательства человека, как в случае с галапагосскими вьюрками. Птицы научились питаться одомашненным зерном и вследствие этого сами начали мутировать, превращаясь в инвазивные виды. Дарвин не ошибся в своих наблюдениях; он лишь не учёл, что вьюрки изменились не в результате естественного, а вследствие искусственного отбора, произошедшего при косвенном участии человека. Есть целый ряд исследований на этот счёт, одни из которых доказывают, что вьюрки могут мутировать довольно быстро, буквально за несколько поколений [Grant & Grant, 2002], другие показывают, как вьюрки меняются за несколько лет под влиянием туристов, которые подкармливают их теми видами пищи, которой нет на Галапагосских островах [De Le;n et al., 2019] . И также есть исследования, которые показывают, что на момент прибытия Чарльза Дарвина на эти острова, там уже три года находилась человеческая колония с развитым сельским хозяйством, выращивающим кроме всего прочего и зерно, что могло повлиять на мутации вьюрков [Sulloway, 1982].
Уже в ритуальных танцах древних охотников у костра прослеживается форма, предшествующая зарождению искусства. Это ещё не религия в привычном смысле слова, хотя искусство также можно считать религией, в которой человек обожествляет дикую природу. Когда охотники преследовали добычу не ради убийства, а ради захвата и последующего приручения, они делали пойманное животное другим, не те же самым. Если охотник просто убивает добычу, он не изменяет качество животного, ни то, каким будет его возвращение. Но когда он одомашнивает животное, он тем самым делает его другим. Если животное является инвазивным, то оно по определению стремится возродиться тем же самым, но человек нарушает это его стремление, когда он надевает на лошадь поводок, он делает её другой. Но точно также как человек рисует лошадь или мамонта на стене своей пещеры, он тем самым делает этого мамонта другим, это тоже борьба против вечного возвращения того же самого. То есть, художник как раз преследует изначально цель борьбы против вечного возвращения того же самого. И когда художник работает на правителя-нарцисса, он также может внедрять в своё искусство борьбу против возвращения того же самого. Например, он может подражать дикой природе, изображать правителя менее человечным и более похожим на дикое животное, подчёркивать дикие черты в его образе. Дикое животное, в отличии от домашнего, не стремится возвращаться тем же самым. Пик такого подражания дикой природе достигается в искусстве Античности. Здесь искусство впервые стало самостоятельным видом деятельности, независимым от государства и религии. Но ещё задолго до этого появился ряд обычаев подражания человеком дикой природе. Кроме того, появляется ряд других обычаев, призванных сдерживать нарциссизм и инвазивные влечения человека. Наиболее ранний из них — привычка носить одежду. В какой-то момент одежду стали надевать не для того, чтобы согреться, а прежде всего для того, чтобы скрыть гениталии. В этом заключалась примитивная форма подражания человека дикой природе. Человек стыдится размеров своих гениталий, поскольку они действительно очень увеличены по сравнению с теми же дикими приматами, от которых человек произошёл. Скрывая гениталии под одеждой, человек не скрывает полностью половые органы, но превращает их в складки на одежде, которые больше напоминают размеры у диких приматов. По сути, всё классическое античное искусство, во всяком случае дошедшие до наших дней его образцы, представляют такую вот форму подавления полового нарциссизма. Это действительно способно снимать половое напряжение, уменьшая половое влечение и тем самым контролируя численность населения. Цивилизация, созданная в Античности, с водопроводами и канализацией в той или иной степени представляла собой подражание дикой природе, а не только и не столько имела цель сделать жизнь человека более комфортной.
Технологии тесно связаны с архитектурой, и в ней человек так же подражает природе. При этом он больше всего уподобляется дикой природе как раз не тогда, когда строит примитивную лачугу, а когда возводит классическое архитектурное сооружение с колоннами, куполами и арками. Лачуга никак не блокирует нарциссизм человека — она к нему безразлична; это просто крыша над головой, дающая тепло и безопасность. Сложные архитектурные строения, которые, как нам кажется, созданы человеком-нарциссом из желания утвердить собственное величие, на деле нередко содержат массу конструкций, блокирующих нарциссизм.
Например, нарцисс любит острые углы и стены. Острый угол словно вторгается в пространство, осуществляя экспансию; стена же превращает пространство в фетиш, в котором нарцисс сохраняет свой образ. Нарцисс в принципе чувствует себя комфортно лишь тогда, когда окончательно фетишизировал и пространство, и окружающих. Если вместо острого угла мы видим купол или арку, это разрушает инвазивность нарцисса, мешая ему линейно вторгаться в среду. Если вместо стен у нас колонны, то пространство становится разомкнутым (в том числе акустически), что делает фетишизацию такого места крайне затруднительной. Другое дело, что элементы классического искусства могут быть использованы как часть нарциссического дизайна — как в барокко или в стиле ампир (особенно в его нацистской или советской версиях). Впрочем, нельзя забывать, что стиль ампир восходит к Наполеону, и в контексте архитектуры это скорее деградация формы, чем достижение. В барокко также присутствуют арки, купола и колонны; мы знаем, что Ницше не любил барокко и ещё меньше жаловал рококо. Здесь классические конструкции заперты в ограниченном объеме: они создают лишь иллюзию открытости, по факту оставаясь подчиненными «принципу стены». Обилие богатых люстр, зеркал и декора делает пространство зеркальным — оно отражается в самом себе, лишь усиливая этот принцип. Ампир же, напротив, акцентирует не стену, а угол. В Германии эпохи Третьего Рейха мы видим арки и купола, но орел над входом в здание изображен с крыльями, согнутыми строго под прямым углом — чего, разумеется, не встречается у живой птицы. Советский сталинский ампир с его уходящими в небо высотками, повенчанными острыми шпилями, демонстрирует ту же логику: принцип вторжения здесь окончательно доминирует над классическими элементами, буквально возвышаясь над ними. Что касается живописи, может показаться, что изобретение перспективы художниками Возрождения позволило лучше фетишизировать изображение и тем самым подогрело нарциссизм. Но если мы обратимся к самым значимым полотнам той эпохи, то увидим, что принцип прямой перспективы в них строго не соблюдается (как в «Тайной вечере» да Винчи или в «Афинской школе» Рафаэля). Напротив, перспектива соблюдается в малых масштабах, но нарушается в глобальном построении композиции; местами прямая перспектива и вовсе сменяется обратной. Это сознательное нарушение принципа перспективы великими мастерами Возрождения разрушало фетиш, препятствуя фетишизации образа. В прямой перспективе мы можем смотреть на картина сбоку, сверху, снизу, и всегда будет видеть одно и то же. В обратной перспективе то, что мы увидим на картине зависит от того, с какой точки мы смотрим. И особенно сильно этот контраст становится заметным, когда обратная перспектива сочетается с прямо. Скажем, на картина да Винчи «Мона Лиза» центральное изображение не зависит от угла зрения, оно остаётся всегда тем же самым. Но меняется фон, линия горизонта. С одного бока линия горизонта кажется выше, с другого — ниже. В итоге, целая композиции никогда не является той же самой, она всегда разная.
Таким образом, удовлетворяя свой нарциссизм, правители садистско-гаремных иерархий древности уже подготавливали собственное крушение. Они не могли выйти за рамки тех условий, которые сделали возможным их существование, а именно — за рамки государства. Само государство стало реальностью лишь тогда, когда человек приручил ряд инвазивных животных и растений, связав их в единую замкнутую среду обитания. В какой-то момент эта среда разрослась настолько, что возникла потребность в политической организации для управления ею. Так родилось государство. У тех народов, в культуре которых сильны художественные инстинкты — то есть инстинкты борьбы против возвращения тем же самым, — садистско-гаремная иерархия оказывается лишь временной, преходящей формой. Со временем они перерастают её, как это произошло в Европе. Художники и гении эпохи Возрождения заложили фундамент цивилизации, сумевшей перешагнуть через нарциссизм. Три великих новшества — порох, книгопечатание и перспектива — предопределили её развитие на века вперёд. При этом прямая перспектива сочеталась с обратной, книгопечатание сделало возможной свободу слова, то есть разные мнения, а порох в какой-то момент из оружия превратился в способ делать вещи другими. Хронологически последнее случилось уже после Возрождения, в 1627 году, порох был впервые использован при добыче угля в шахтах [Singer, 1958]. Эти взрывы стали подлинными предвестниками грядущей промышленной революции. Благодаря взрывному бурению человек начал добывать несоизмеримо больше ресурсов, чем когда-либо прежде. В этом отношении нарциссизм старых эпох уничтожили не охотники, а собиратели, поскольку масштабную добычу ресурсов также можно классифицировать как форму собирательства.
Вместе с тем стремительный технический прогресс и его распространение по всей планете, невзирая на различия народов и рас, в конечном итоге вновь ведут к угрозе глобальной инвазивности. Прямая перспектива вытесняет обратную через фотографию и кино, свобода слова вытесняется цензурой, а ресурсы, добытые благодаря пороху, становятся орудием видового, общечеловеческого нарциссизма. В тех странах — например, в Азии, — где инстинкт борьбы против возвращения того же самого недостаточно силён, единственной силой, противостоящей нарциссизму правителей, по-прежнему остается жречество. В древние эпохи жрец обещал, что возвращаться теми же самыми будут только праведники в раю, чем дезориентировал тирана, который верил, что возвращаться тем же самым будет то, кто правит на земле. Но поначалу жрецы обещали вечное блаженство только таким же жрецам. Новые религии, начиная с христианства, стали распространять обещание вечной целостности на всех верующих. В первую очередь это реализуется через запрет абортов и обряд исповеди. На исповеди верующие признают себя авторами поступков собственного тела и при этом раскаиваются. Они добровольно истязают себя, но не отрекаются — это и есть то, что можно назвать искуплением. Вечной изменчивостью на земле покупается себе вечное блаженство на небесах. В запрете абортов действует та же логика: вечная изменчивость тела должна купить право вечной целостности на небесах. Когда в Азии на эту вечную изменчивость через размножение накладывается глобальная цивилизация с её технологиями, развитой медициной и логистикой, это лишь расширяет возможности для вечной изменчивости, что приводит к неконтролируемому росту численности населения. Подобный демографический взрыв можно рассматривать как новую манифестацию человеческой инвазивности, вновь угрожающую дикой природе.
Предвижу возражение: порох возник в Китае, а не в Европе эпохи Возрождения. Вместе с тем исследования показывают, что в Европе было гораздо больше шансов создать эффективный порох по чисто техническим причинам. Порох, пригодный для артиллерии и горного дела (известный как чёрный порох), создаётся только на основе калийной селитры [Kelly, 2004]. Ни в Китае, ни где-либо ещё нет чистых природных месторождений калийной селитры — они встречаются лишь в немногих местах Европы. В частности, в Италии, на родине Возрождения, находилось важнейшее месторождение в Апулии [Ciriacono, 2006]. В Китае же могли добывать преимущественно натриевую селитру — совершенно иной химический тип. Из неё можно изготовить пороховую смесь, но она быстро впитывает влагу из воздуха и превращается в кашу. Вполне вероятно, что в Китае использовали именно такой состав; в этом случае они действительно "изобрели порох", но это изобретение не давало ничего для прогресса, оставаясь на уровне зажигательных смесей и фейерверков. И главное — такой порох не может делать вещи другими. А прогрессивное назначение пороха всё-таки заключается в том, что делать вещи другими, но не вечно другими, а превращать в ресурс, в энергию, и только человек решет, использовать эту энергию для своего нарциссизма, или, наоборот, для борьбы против вечного возвращения того же самого. Разумнее считать, что реально полезный порох изобрели там, где калийную селитру не нужно было синтезировать, так как она уже находилась в месторождениях, — то есть в Европе. Азия дала мировой цивилизации гораздо меньше, но сегодня она может представлять для неё угрозу из-за перенаселения. Однако и здесь невозможно полностью подавить инстинкт борьбы против вечного возвращения того же самого. Если не удастся сдержать инвазивный рост человечества, это приведёт к катастрофе — к столкновению с избытком мусора и дефицитом ресурсов. Эти конфликты могут стать настолько разрушительными, что загнанный глубоко в подполье инстинкт борьбы против возвращения того же самого найдёт в них своё полнейшее и окончательное удовлетворение через вымирание тупиковой ветви эволюции.
Источники
1. Аристотель. О душе // Сочинения в 4 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1976. — С. 369–448.
2. Лакан, Ж. Кант с Садом / Пер. с фр. А. Черноглазова // Лакан Ж. Инстанции буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. — М.: Русское феноменологическое общество; Логос, 1997.
3. Ницше, Ф. Воля к Мощи [Опыт переоценки всех ценностей] / Пер. с нем. — М.: Культурная революция, 2016.
4. Ницше, Ф. К генеалогии морали / Пер. с нем. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 5. — М.: Культурная революция, 2012.
5. Ницше, Ф. Сумерки идолов // Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 6. — М.: Культурная революция, 2009.
6. Хайдеггер, М. Вещь // Хайдеггер М. Доклады и статьи / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — М.: Республика, 1993. — С. 316–332.
Зарубежные источники (Foreign Sources)
1. Anastasiadi, D., & Piferrer, F. (2019). Epimutations in Developmental Genes Underlie the Onset of Domestication in Farmed European Sea Bass. Molecular Biology and Evolution, 36(10), 2252–2264.
2. Cafazzo, S., Marshall-Pescini, S., et al. (2018). The effect of domestication on post-conflict management: wolves reconcile while dogs avoid each other. Royal Society Open Science, 5(7), 171553.
3. Ciriacono, S. (2006). Building on Water: Venice, the Archipelago and the Pristine Environment. Berghahn Books. — P. 165–168.
4. De Le;n, L. F., et al. (2019). Urbanization and individual dietary specialization in Darwin’s finches. Evolutionary Applications, 12(4), 758–766.
5. Grant, P. R., & Grant, B. R. (2002). Unpredictable Evolution in a 25-Year Study of Darwin's Finches. Science, 296(5568), 707–711.
6. Kantar, M. B., et al. (2016). Perennial Grain and Oilseed Crops. Annual Review of Plant Biology, 67, 703–729.
7. Kelly, J. (2004). Gunpowder: Alchemy, Bombards, and Pyrotechnics. Basic Books. — P. 22-25.
8. Lord, K. A., et al. (2020). The History of Farm Dog Domestication: An Evolutionary Perspective. Annual Review of Animal Biosciences, 8, 1–17.
9. Serhan, C. N., & Savill, J. (2005). Resolution of inflammation: the beginning actually contains the end. Nature Immunology, 6(12), 1191–1197.
10. Singer, C. J. (Ed.). (1958). A History of Technology: Vol. 3. From the Renaissance to the Industrial Revolution. Oxford University Press. — P. 74.
11. Slocombe, L., Al-Khalili, J. S., & Sacchi, M. (2021). Quantum effects in the genetic code: A part of the tautomeric mutation mechanism. Physical Chemistry Chemical Physics, 23(11), 6050-6059.
12. Sulloway, F. J. (1982). Darwin and His Finches: The Evolution of a Legend. Journal of the History of Biology, 15(1), 1–53.
13. Tisoncik, J. R., et al. (2012). Into the cytokine storm: an overview of the innate host response to influenza and genetic determinants of severity. Microbiology and Molecular Biology Reviews, 76(1), 16–32.
14. Trut, L., Oskina, I., & Kharlamova, A. (2009). Animal domestication: domesticated phenotypes re-examined. Genetical Research, 91(2), 73–82.
15. Wilkins, A. S., Wrangham, R. W., & Fitch, W. T. (2014). The «domestication syndrome» in mammals: a unified explanation based on neural crest cell capacities and defects. Genetics, 197(3), 795–814.