Предыдущие главы.
1.Эволюция взглядов Ф. Ницше на греческую трагедию (http://proza.ru/2024/01/02/1506)
Продолжение: http://proza.ru/2025/12/08/2026
2. Ницше, Дарвин, Шопенгауэр (http://proza.ru/2020/08/14/1392)
3. Натурфилософия Ницше (http://proza.ru/2025/07/20/1573)
4. Критика морали и имморализм (http://proza.ru/2025/08/03/1345)
Глава 5. Происхождение видов и синдром доместикации
Когнитивное искажение в науках о человеке начинается ещё в биологии, что понять можно, ведь современным моралистам нужно как-то показать моральное превосходство человека над дикой природой и вместе с тем объяснить причину, по которой вся история была якобы сфальсифицирована. Они объясняют это тем, что в природе царит борьба за выживание, скупость, эгоизм самой низкой пробы, и человек тоже подчиняется этому суровому правилу и борется за выживание, но всё-таки способен встать над своими инстинктами. Впрочем, точно также дикую природу понимали и традиционные моралисты, единственное, они тут не делали исключений для человека. Они полагали, что животные по определению несчастны и не могут различать добра и зла, и человек — такое же животное, но он имеет душу, которая смущается его животной природой и порочными поступками. Современные моралисты переработали это так, что человек превосходит животных уже физиологически, он может изменять окружающую среду, и при помощи прогресса он якобы преодолевает свои животные позывы, не через подавление, а просто устраняя нужду в выживании, создавая богатство. Поэтому современный морализм куда сильнее, чем традиционный нуждается в дарвинизме, как в теории выживания самых приспособленных и держится за эту теорию, невзирая на полное отсутствие её экспериментальных доказательств. Об этом хорошо пишет современный моралист Карл Поппер. Повсюду он требует от науки подтверждения в виде эксперимента, но когда разбирает теорию эволюции, честно говорит, что она не может быть экспериментально проверена. Но от этого Поппер не называет эту теорию научной, наоборот, он придумывает ловкий ход, когда утверждает, что теория эволюции просто необходима современной науке и прогрессу. Более того, как он утверждает, выживание самых приспособленных — это как и раз и есть экспериментальная проверка теорий и отбраковывание наиболее нежизнеспособных, то есть, теория эволюции уже есть не просто теория, а метод, который используют все естественные науки [Popper, Karl R. 1978, 339–355]. Но Поппер не упомянул, что этот метод применяется только в естественных науках, и он не применяется и даже строжайше запрещается в науках о человеке, например, в истории. Здесь любое свидетельство реальных участников событий считается не достоверным, а ложным, как если бы экспериментаторы каждый раз подтасовывали результаты экспериментов. Зачем им это делать? Вот для этого и нужна теория выживания самых приспособленных, которая утверждает, что фальсификация истории её непосредственными участниками — это их способ выжить, их борьба за выживание. То есть, мы должны поверить, что эти люди прежде всего думали о выживании и потому они лгали. Когда мы читаем записки Фукидида или мемуары офицеров Цезаря, мы, согласно современным моралистам, должны приписывать этим личностям мотивацию выживания. Но где доказательство, что они мотивировались этим, что им вообще было какое-то дело до выживания? Словом, биологическая теория здесь используется как идеология или метаидеология, её придерживаются потому, что на считается удобной и потому, что объясняет больше, чем любая другая теория. Что ж, раз так, тогда я хотел бы предложить другую теорию происхождения биологических видов, которая была бы хотя и менее удобной для моралистов, но объясняла бы ещё больше, объясняла бы даже те экспериментальные факты, перед которыми современная теория выживания самых приспособленных остаётся бессильной.
Разумеется, эта моя биологическая концепция будет основана на понимании того, как должны происходить биологические мутации, если мы будем до конца следовать концепции Ницше. Нужно сказать, что жизнь по Ницше вообще в целом подчинена закону вечного возвращения. Эта концепция часто вообще остаётся непонятной, и часто её трактуют, как вечное возвращение всех вещей. Но это абсурд, и толкователи Ницше понимают её именно как абсурд, как намеренную абсурдизацию сущего. Тем не менее, Ницше в своих сочинениях предельно ясно писал, что вечное возвращение – это вечное возвращение alle Dinge, что переводится как «всех ключевых вещей». Ключевые вещи — это, по сути, то, что в философии называют первоначалами. Например, в древней Греции Фалес Милетский утверждал, что первоначалом мира является вода, всё происходит из воды, а вот Гераклит утверждал, что всё происходит из огня. Ницше ближе к Гераклиту, он и сам об этом много раз писал. У Гераклита в основе мира находится становление, первоначало является динамическим, подвижным, огонь в отличии от воды трудно представить как пассивную субстанцию. Ницше делает первоначало мира ещё более динамичным. Оно может исчезать и затем возрождаться снова, вечность — это не пассивное состояние, вечность — это вечное возвращение. Но из этого вовсе не следует, что всё в мире повторяется. Гераклит, как известно, наоборот, утверждал, что невозможно войти в одну реку дважды. Всё в мире течёт и изменяется, мир в каждую секунду уже другой. Всё в мире стремится не просто возвращаться, а возвращаться так, чтобы это не делало бытие невыносимо скучным. И лучше всего это удаётся живым организмам.
Живые организмы вечно возвращаются, но каждый раз организм возвращается уже другим, тем самым каждый раз он преодолевает избегает вечной скуки. Например, вот как заканчивается сочинение "Сумерки кумиров", прочнее некуда связывая воедино Диониса и вечное возвращение: "Ибо лишь в дионисических Мистериях, в психологии дионисического состояния выражает себя основной факт эллинского инстинкта – его «воля к жизни». Что обеспечивал себе эллин этими мистериями? Вечную жизнь, вечное возвращение жизни; будущее, обетованное и освященное в прошедшем; торжествующее Да, сказанное жизни наперекор смерти и изменению; истинную жизнь как общее продолжение жизни через соитие, через мистерии половой жизни. Поэтому сам символ половой жизни был почитаем греками, был подлинно глубоким смыслом среди всего античного благочестия. Всё, что присутствует в акте соития, беременности, родов, возбуждало высшие и торжественные чувства. В учении Мистерий освящено «страдание»: муки роженицы» освящают страдание вообще, – всякое становление и рост, всё, что служит залогом будущего, обусловливает страдание… Чтобы существовала вечная радость созидания, чтобы воля к жизни вечно подтверждала саму себя, для этого должны также существовать «муки роженицы»… Все это означает слово «Дионис»: я не знаю высшей символики, чем эта греческая символика, символика дионисий. В ней религиозный смысл придается глубочайшему инстинкту жизни, инстинкту будущности жизни, вечности жизни, – самый путь к жизни, соитие, понимается как священный путь… Только христианство, с лежащим в его основе рессентиментом по отношению к жизни, сделало из половой жизни нечто нечистое: оно забросало грязью начало, предпосылку нашей жизни…
5
Психология оргиазма, как бьющего через край чувства жизни и силы, внутри которого даже страдание действует как стимул, дала мне ключ к понятию трагического чувства, неверно понятого как Аристотелем, так и в особенности нашими пессимистами. Трагедия так далека от того, чтобы доказывать что-либо в пользу пессимизма эллинов в шопенгауэровском смысле, что скорее ее следует считать решительным опровержением этого пессимизма и противоположной ему инстанцией. Говорить жизни «да» даже в самых непостижимых и суровых ее проблемах; воля к жизни, ликующая, когда она приносит в жертву собственной неисчерпаемости свои высшие типажи, – вот что назвал я дионисическим, вот в чем угадал я мост к психологии трагического поэта. Не для того, чтобы освободиться от ужаса и сострадания, не для того, чтобы, очиститься от опасного аффекта бурной его разрядкой – так понимал это Аристотель, – но для того, чтобы, наперекор ужасу и состраданию, самому быть вечной радостью становления, – той радостью, которая заключает в себе также и радость уничтожения… И тут я снова соприкасаюсь с тем пунктом, из которого некогда вышел, – «Рождение трагедии» было моей первой переоценкой всех ценностей: тут я снова возвращаюсь на ту почву, из которой растет мое «хочу», мое «могу», – я, последний ученик философа Диониса, – я, учитель вечного возвращения…" [Ницше, 2009, 215–216].
Часто, где Ницше говорит о вечном возвращении, он ссылается на Диониса, и в поздних сочинениях он уточняет, что теперь понимает Диониса исключительно как воскресшего бога. Дионис никак не может быть символом возвращения всех вещей во Вселенной, для этого у этого божества, как минимум, не тот ранг. Вряд ли даже Зевса и всех олимпийцев можно назвать тем рангом божеств, учитывая, что до них были титаны, а до них боги-стихии, как Земля или Океан, которые, к слову никуда не исчезли с появлением олимпийских богов. Диониса нередко изображали с рогом изобилия в руках, или с виноградной лозой, которая в Античности была символом сродни рогу изобилия. И поэтому Ницше совершенно прав, когда в "Сумерках кумиров" пишет: "Я был первым, кто, для уразумения более древнего, еще богатого и даже бьющего через край эллинского инстинкта, отнесся всерьез к тому удивительному феномену, который носит имя Диониса: он объясним единственно избытком силы"[там же].
И уже в позднем сочинении, в "Воле к мощи" Ницше однозначно пишет о Дионисе, как и о символе возрождения и вечного возвращения жизни. "Дионис против «распятого» — вот вам антитеза. Это не различие относительно мученичества, — просто мученичество здесь имеет иной смысл. Сама жизнь, вечное её плодородие и возвращение обуславливает муку, разрушение, волю к уничтожению... в другом же случае страдание, сам «безвинно распятый» оказываются возражением жизни, формулой её осуждения. — Тут догадка: вся проблема — в смысле страдания: либо это христианский смысл, либо смысл трагический... В первом случае страдание должно стать путём к вечному блаженству, в последнем же само бытие оказывается достаточно блаженным, чтобы быть оправданием даже такого чудовищного страдания. — Трагический человек говорит «да» даже самому суровому страданию — он для этого достаточно силён, полон, обожествлён. — Христианский человек отрицает даже самый счастливый жребий на земле: он достаточно слаб, беден, обездолен, чтобы страдать от жизни в любой её форме... «Бог на кресте» — это проклятье самой жизни, перст, приказующий от жизни отрешиться, избавиться; растерзанный на куски Дионис — это обет во имя самой жизни, обещание её: она будет вечно возрождаться и восставать из разрушения". [Ницше, 2016, § 1052].
Страдание от дефицита — это противоположность страданию от скуки. Можно сказать, что Дионис страдает, чтобы преодолеть скуку, тогда как распятый бог страдает, чтобы преодолеть страдания ради вечной скуки, которую ещё называют вечным блаженством. Дионис преодолевает скуку через воскрешение, он возвращается, но каждый раз возвращается другим. Христос даже после воскрешения остаётся распятым, христиане поклоняются распятию, а своим ученикам он показывает на руках следы от гвоздей, которыми его прибивали к кресту, и которые остались у него даже после воскрешения. Дионис же через воскрешение каждый раз изменяется, поэтому он никак не может утверждать возвращение всех вещей, скорее, наоборот, он будет утверждать вечную изменчивость.
Путаницу вносят только перевод термина alle Dinge из книги "Так говорил Заратустра". Часто alle Dinge переводят как "все вещи", и тогда получается, будто Заратустра говорит о возвращении всех вещей. Но это всего лишь один из возможных переводов. Das Ding в немецком — это далеко не обязательная всякая вещь. Чтобы не быть голословным, предлагаю почитать сочинение Хайдеггера, которое называется "Das Ding". И там Хайдеггер пишет, что Das Ding не есть Das Anwesende [Хайдеггер, 1993, 316–332]. Das Anwesende на русский переводят как "присутствующее", для немца это всякая вещь, то есть та, на которую мы можем указать пальцем. Но всякая вещь может стать Das Ding, например, когда она ломается. В этот момент мы смотрим на неё, как на составную вещь, а не просто как на предмет, мы понимаем, что у него есть внутренняя структура, форма. Отсюда Alle Dinge —это не все вещи, а составные вещи. Далее, Ницше использует множественное число, а во множественном числе "все вещи" можно сказать проще — das Alles, если же мы говорим alle Dinge — это означает уже идиому, которая переводится как "все составные вещи" или "все ключевые вещи из определённого порядка вещей". И Ницше говорит о вечном возвращении таких ключевых вещей. Но, что интересно, когда Заратустра говорит о вечном возвращении alle Dinge, он сразу делает от этого переход к вечном возвращению себя и вещей вокруг него. Но при этом говорит он об этом радостно, с весёлостью, а не со скукой. То есть, собственное вечное возвращение к жизни он рассматривает как возражение мировой скуке, стало быть, он никогда не будет возвращаться тем же самым.
Это объясняет, почему Ницше в принципе не отрицает эволюцию, то есть, мутации живых организмов и то, что из одних биологических видов могут происходить другие виды. Виды могут возникать и могут вымирать, это не противоречит принципу вечного возвращения жизни, где каждый раз организм возрождается уже другим. Идея жизни была в мире задолго до происхождения живых организмов, и эта идея заключалась в вечном возвращении другим. Эта идея уже содержала число — биомассу, которая примерно должна оставаться неизменной, но каждый раз распределяется по-разному между живыми организмами. Хотя, конечно, в разные отрезки времени биомасса может быть разной, но через какие-то большие, суммарные промежутки времени она всегда оказывается одинаковой. Меняются только формы, какие принимает эта биомасса. Как известно, изначально она вся была сосредоточена исключительно в примитивных одноклеточных организмах. Сегодня суммарная биомасса одноклеточных значительно меньше, чем в момент зарождения жизни, поскольку значительная часть биомассы сосредоточена в сложных организмах, включая тех животных и растений, что обитают на суше. Это говорит о том, что период восстановления одноклеточных сильно увеличился по ходу происхождения новых биологических видов. Изначально одноклеточная особь могла копировать себя практически мгновенно, между смертью и воскрешением не было никакого заметного для окружающих временного промежутка. Позже этот период может значительно растягиваться, у более сложных организмов период возрождения к жизни может значительно превышать время жизни одной особи. Многие одноклеточные изменились, теперь они вошли в состав более сложных организмов и перестали быть самостоятельными организмами, они стали клетками. Тем не менее, даже в размножении одноклеточных видно принцип возрождения уже другого. Клетка не воскресает после смерти, она ещё при жизни создаёт свою копию с идентичной ДНК, и только потом умирает. При этом клетка-копия может нести серьёзные мутации, её ДНК может быть уже другой. Так происходит биологическое разнообразие. У более сложных организмов, включая нас, людей, период восстановления из мёртвых значительно увеличился, превосходя время жизни одного одноклеточного организма в сотни, возможно, даже тысячи раз. Но теперь организм и его копия не существуют одновременно, а со временем это и вовсе становится невозможным.
Итак, у Ницше ровно как и у Шопенгауэра присутствует такой аспект Воли, как случайность, несводимая к закономерности. У Шопенгауэра это вовсе есть первичная Воля, когда она ещё не хочет чего-то конкретного и потом случайно сталкивает и разъединяет между собой различные поля и физические тела. По Ницше, Воля — это изначально изобильная, неисчерпаемая Воля, которая просто не может воплотиться в бесконечных формах, поскольку это означало бы невыносимую скуку. Поэтому воплощения Воли могут быть только конечными, вечность выражается в невечном. Конечным является тело, конечной является и душа, хоть у неё и более долгий срок жизни, чем у тела. Поэтому сама Воля, как целое является сокрытой, и причины биологический мутаций и того, что происходит в живой природе, часто остаются случайными. Это означает, что мы никогда не знаем заранее, какой потенциал заложен в организме, организм и сам этого не знает, пока не начнёт действовать. Исход любой борьбы во многом будет зависеть от случая. У Шопенгауэра случайность является элементом рока, она вырывает живых организмов и из повседневного бытия и обрекает на муки. Отсюда и его пессимизм. Пессимизм Шопенгауэра — феномен вовсе не эмоциональный, а логический, напрямую вытекающий из его картины мира. Точно так же, радикальное жизнелюбие Ницше — это не его эмоциональное расположение духа, а логическое следствие тех выводов, к которым он пришёл, пусть даже сами эти выводы были эмоциональными. У Ницше случайность играет полностью противоположную роль. Организмы стремятся к своей гибели, к собственному скорейшему разрушению, но случайность вмешивается и отклоняет их траекторию. То есть, здесь получается, что страсть к захвату и присвоению возникает в результате случайности. Это сложнее представить. У Шопенгауэра страсть к захвату и пожиранию других живых организмов возникает сама собой, это естественный ход воли. Но попытаемся представить, как такая страсть могла возникнуть в понимании Ницше.
Представим себе жизнь в её первозданной форме, как одноклеточных, которые питаются только солнечным светом и минералами океана. Воля к разрушению для них находит самое короткое выражение. Одноклеточная особь делится, тем самым она одновременно умирает и воскресает, страсть к смерти есть одновременно страсть к размножению. Уже это означает, что тут нет вечного возвращения того же самого. Клетка каждый раз воскресает уже другой, и она ещё может мутировать при этом. Здесь впервые со всей полнотой действует принципа Гераклита, что ничто не повторяется, всё течёт и изменяется. Мутации привели к тому, что одни организмы стали причиной смерти для других, одни для других стали пищей. Борьба была и до этого, как воплощение изначального изобилия Воли. Но теперь в борьбе появился новый элемент, которого до этого не было — иерархия. Хищники возникают для того, чтобы поддерживать борьбу, чтобы не дать ей угаснуть даже тогда, когда ресурсов вроде всем хватает. Хищники провоцируют своих жертв плодиться больше, то есть, ещё больше воплощать в себе изначальное изобилие. Но чтобы хищник был возможен, он должен адаптироваться, например, ферменты, которые он использует, чтобы растворять тех, кого он поедает, не должны растворять его самого. Хищник и его пища по-разному используют окружающую среду, и только тут впервые появляется адаптация к среде. Одни используют её, чтобы увеличить эффективность своей охоты, другие — чтобы увеличить свою безопасность. Это можно было бы рассматривать как борьбу за выживание, и всё-таки, сначала возникла борьба, а потом воля к выживанию — не наоборот. Само выживание возникает от скуки, а не от дефицита ресурсов. Одноклеточный организм не страдает от дефицита, когда нет еды, он просто впадает в анабиоз и может проводить в таком состоянии многие годы, века и даже тысячелетия. Во льдах Антарктики находят бактерий, которые жили тысячи лет назад, и при разморозке они снова становятся активными и живыми. Как только они попадают в среду с достаточным количеством еды, кислорода и тепла, они пробуждаются. Следовательно, и ресурсов для них всегда в изобилии. Вопрос, зачем тогда вообще питаться? Очевидно, жизнь таким способом добывает себе независимость от окружающей среды, она изымает определённую энергию из среды, сохраняя качество этой энергии и растрачивая вещество, и тем самым организм сопротивляется тому, чтобы слиться с окружающей средой. Чем сложнее организм, тем больше его сопротивление окружающей среды. Мутации и адаптации служат как раз ещё большему сопротивлению против уравновешивания с окружающей средой. И в какой-то момент появляется представление о дефиците ресурсов. При этом, чтобы избежать дефицита, жизни просто не нужно было развиваться. Скажем, когда жизнь стала выбираться на сушу, она стала сильно страдать от дефицита ресурсов, но, чтобы не страдать от дефицита, ей не нужно было только выходить на сушу, а оставаться в океане, только и всего. Стало быть, нужно согласиться с Ницше, что само понятие дефицита возникло значительно позже понятия избытка и как побочная форма развития жизни.
Можно сказать, что вечное возвращение — это реинкарнация, но только с важной оговоркой, что нет оснований полагать душу бессмертной. Даже если бы душу было возможно наблюдать, не было бы никакой возможности доказать её бессмертие. Даже в богословии этот вопрос куда сложнее доказать, чем бытие бога, так, богословы часто объясняли бытие бога через простой аргумент, что раз есть что-то вечное, то пусть это будет бог. Но из бытия бога всё равно никак не следует бессмертие души, тут нужно доказывать не бытие всякого бога, а бытие уже конкретного бога с заданными атрибутами, что представляет собой скорее предмет веры, чем аргументированного рассуждения. Но раз одни организмы могут умереть и родиться уже частью другого организма, как одноклеточный организм может умереть и воскреснуть клеткой в нашем организме, то нужно полагать, что душа одноклеточных умирает, то есть, во всяком случае, простейшие души примитивных организмов умирают. Это полностью укладывается в вечное возвращение другим. Сложный организм умирает, его клетка может стать клеткой в составе другого организма, более сложного или более простого. Для сложных организмов ситуация осложняется. Ведь их не было изначально, они состоят из клеток, которые изначально существовали как самостоятельные одноклеточные организмы, меняется даже их количество, сравним хотя бы размеры новорожденного и взрослого человека. В целом получается, что сложные организмы никогда не возрождаются в точности такими, какими они были, хотя это можно условно назвать воскрешением, поскольку в состав взрослого организма входят те же клетки, что входили в его состав в прошлой жизни. Из-за этого он может ощущать некую связь с предыдущим воплощением, которая будет выражаться в повторении жизненного пути, влечений, особенностей внешности. На 90% это может быть тот же самый человек, и в конце концов, если он обладает такими же инстинктами, какими обладал другой умерший человек, то это и есть один и тот же человек, но полной идентичности здесь вряд ли можно добиться, да и не нужно, это было бы невыносимо скучно. В целом, не нужно 100% совпадения клеточного состава, чтобы в ней воплотилась душа, живущая в предыдущем воплощении, поскольку количество быстро переходит в качество, и при определённом составе уже добавление даже 10% клеток не может сильно изменить качество. Целое становится чем-то несравнимо большим, чем сумма его частей. Можно сказать, что для формирования души достаточно и половины от предыдущего клеточного состава, но нужно сразу оговориться, что речь идёт не про бессмертную душу, а про смертную душу, которая умирает вместе с телом, как писал Аристотель [Аристотель. О душе, II, 2, 414a 20], хоть и не обязательно одновременно с телом, здесь я, пожалуй, расхожусь с Аристотелем. Здесь главное условие — уникальность: две одинаковых особи не могут существовать одновременно, не может существовать одновременно человек и его идентичная копия. Это как раз и должна обеспечивать душа. Душа не может раздвоиться, в одном времени она может иметь только одно воплощение. Учитывая, как сложно добиться того, чтобы клетки умершего тела снова в том же составе спустя ряд пертурбаций, рождений и разложений снова собрались в ту же последовательность, ясно, что полностью идентичное копирование сложных организмов является очень маловероятным событием, настолько, что фактически является невероятным. А для более простых организмов оно становится и вовсе невозможным, поскольку они состоят из малого количества клеток, и здесь нужно почти 100% совпадение состава для воскрешения. А если клетки, из которых они состоят, после их смерти были разнесены океаном в разные части планеты, то собрать их обратно воедино будет очень сложно. Стало быть, у простейших организмов душа действительно умирает вместе с телом и даже раньше, ещё при размножении, а на её место приходят другие две новые примитивные души. Но у более сложных организмов душа должна начинать играть более важную роль и иметь жизнь дольше тела, срок которой будет увеличиваться по мере усложнения организмов.
Попробуем теперь разобраться, как же происходят новые биологические виды согласно Ф. Ницше, когда появляется половое размножение, то есть, когда душа уже может «пережить» тело. "372. Поскольку всякий инстинкт неразумен, "полезность" для него не имеет значения. Всякий инстинкт, действуя, жертвует силой и другими инстинктами; в конце концов его тормозят, иначе он разрушил бы все своим расточительством. Итак, "неэгоистическое", жертвенное, неразумное не представляет собой ничего особенного — оно общее у всех инстинктов, они не думают о пользе целого ego (потому что вообще не думают!), они действуют "против нашей пользы", против ego, а часто и за ego — в обоих случаях невинно!" [Ницше, 2016].
Концепция Ницше в чём-то является противоположной концепции Чарльза Дарвина. У Дарвина изначальной причиной является перенаселение, которое затем ведёт к борьбе за выживание. Организмы якобы плодят потомства больше, чем может обеспечить себя ресурсами, в результате в дикой природе ресурсов всегда в дефиците. Пока одни популяции вращаются в нескончаемом кругу добычи дефицита и борьбы за дефицитный ресурс, другие популяции адаптируются, вырабатывают такой способ добычи, который стал бы для них преимуществом, в итоге мутируют и становятся иным биологическим видом. Всё это было доказано на примере домашних животных, также на примерах многих растений, таких как омела, и птиц, как галапагосские вьюры. То есть, борьба за выживание действительно присутствует в дикой природе, ещё больше она присуща домашним животным, но это борьба тех видов, которые уже проиграли самую главную борьбу. Впрочем, это не значит, что они не продолжают бороться, в природе нет полного поражения или полной победы, борьба продолжается всегда. Проигрыш здесь имеет смысл только в отношении победителя, того, для кого проигравшие в данный момент являются добычей, ресурсом. И тогда проигравшие ещё могут бороться между собой и это действительно выглядит как борьба за выживание. Оба вида размножаются примерно в одинаковом темпе, оба примерно одинаково испытывают нужду в ресурсах и потому их борьба может выглядеть как борьба за дефицит. Но вся самая значительная большая и малая борьба происходит не за выживание, виды стремятся не к выживанию, а к расточительству. Растения стремятся максимально растратить те ресурсы, что могут получить из внешней среды — почву, воду, солнечный свет. Может показаться, что это делается ради увеличения энтропии и приближения конца Вселенной. Но, как я писал в эссе III, растрата здесь означает перераспределение энтропии. Полученная энергия не деградирует до более примитивных форм, а сохраняется в сложной структурированной форме, что даже стабилизирует Вселенную. То есть, растения, поглощающие солнечный свет, стремятся не рассеять эту энергию солнечного света до более простых состояний, как, например, в обогревателе электрическая, более качественная энергия деградирует до тепловой, ведь из тепловой энергии получить электрическую сложнее, чем из электрической тепловую. Нет, растения скорее пытаются сохранить качество этой энергии, перераспределить её так, чтобы она максимально долго не деградировала. И голод растений в данном случае неутолим. Они стремятся поглощать всё больше и больше света, заполнять всё больше пространства, поедать всё больше ресурсов. Чтобы растения делали это ещё эффективнее, появляются животные, которые поедают эти растения.
При этом изначально травоядные животные являются даже помехой, ведь они поедают растения, тем самым уменьшают их растратный потенциал. Но в перспективе растения вынуждены мутировать, они вынуждены увеличивать свои листья, количество семян, то есть, быстрее размножаться, расти выше, поедать ресурсов всё больше. Борьба растений и травоядных — это не борьба за выживание, это борьба двух стратегий растраты, так же как борьба между разными видами травоядных. Растения стремятся тратить как можно больше ресурсов, травоядные в свой черёд стремятся тратить как можно больше растений, здесь действует такая же растратная воля. В конце концов, каждый организм хочет умереть, причём часто его ранняя смерть более предпочтительна для целей растраты. Более взрослый организм, скажем, взрослое дерево, накопив достаточно ресурсов за предыдущую жизнь, может перейти в более спокойный и менее растратный образ жизни. Но тут появляются те, кто свалят это дерево ещё молодым, и тем самым освободят дорогу другим растущим организмам, и растрата таким образом будет стремиться к максимуму. Главное, что делают травоядные, и в чём, фактически, заключается, воля к мощи, это они заставляют свою еду размножаться больше. Победитель принуждает проигравших размножаться больше, он хочет не просто иметь ресурсы, а иметь их всегда в изобилии. Поэтому сам победитель, обычно, удерживают численность своего вида в пределах определённой нормы. То, что видят эволюционисты — это проигравшие, это те, кого уже кто-то заставил размножаться больше нормы, из-за чего им самим может даже не хватать ресурсов. Дарвин верно отметил, что борьба за выживание возникает из перенаселения, перенаселение является тем фактором, который вызывает дефицит ресурсов. Но что вызывает это перенаселение? Дарвин опирался на теорию Мальтуса, Мальтус же писал о перенаселении только человеческого вида, здесь ещё всё можно объяснить чрезмерной чувственностью, любвеобильностью человека, даже порочностью, что можно объяснять через религию. Всё-таки, Мальтус был христианским священником. Но когда Дарвин распространяет его концепт на всю природу, тогда логично задаться вопросом, что, или, точнее кто и зачем создаёт перенаселение? И как вообще перенаселение при дефиците ресурсов может поддерживаться так долго, чтобы успели возникнуть новые мутации? У Дарвина мутации происходят тысячелетиями, то есть все эти тысячи лет виды должны упорно продолжать делать слишком много потомства, которое упорно будет бороться за дефицитный ресурс, пока кто-то не начнёт заметно мутировать? Все эти вопросы к дарвиновской теории задавал ещё Ницше в своих черновиках.
Ницше предлагает нам оригинальное решение, воля к мощи — это то, что может создавать перенаселение. Простые организмы в ответ на давление другого вида сокращают продолжительность своего анабиоза и увеличивают период активности. Больше активности означает и больше размножения, но при этом организмы ещё и каким-то образом увеличивают срок прорастания своих семян. Тем самым у потомства появляется больше шансов вырасти и созреть, чтобы в свой черёд тоже дать потомство. Например, существуют исследования, который доказывают, что если травоядных часто поедают хищники, то они могут увеличивать период созревания некоторых своих семян. При этом количество семян увеличивается, но больше часть их пребывает в состоянии непроросшего зерна, которое может не прорастать годами, в отличии от других семян, которые прорастают в тот же год, когда они выпали [Evans M.E.K., Dennehy J.J. (2005)]. Аналогичные исследования проводились для животных, и здесь связь ещё интереснее. Например, ветвистоусые рачки (Daphnia magna) реагируют на химические сигналы хищных рыб-кайрамонов и в ответ увеличивают выработку покоящихся яиц. То есть, одновременно увеличивается размножение и срок неактивности яиц [ ;lusarczyk M., Ochocka A., Biecek P. (2013).]. Действительно, у простых организмов срок выхода плода из яйца строго не фиксирован, он может варьировать и меняться в зависимости от условий, и таким условием является воздействие хищника. У сложных организмов, например у копытных травоядных, не впадающих в спячку, под воздействием хищника может меняться сезонное поведение, что с одной стороны увеличивает потомство, а с другой стороны, повышает шансы потомства дожить до зрелого возраста, то есть созреть в неожиданное для хищника время, чтобы в итоге тоже дать потомство. То есть, вся эта стратегия в итоге направлена на рост численности населения видов, что едва ли можно объяснить выживанием.
Одни виды создают перенаселение других, травоядные создают перенаселение растений, хищники в свой черёд создают перенаселение травоядных. Но тем самым хищники могут породить и дефицит ресурсов среди травоядных, поскольку по их вине вырастет численность травоядных. Ведь хищники не могут напрямую контролировать численность растений, которыми питаются их жертвы. У хищников нет никакого рычага, чтобы повлиять на численность растений, которыми они не питаются и нет достаточного интеллекта, чтобы просчитать количество урожая и того, сколько травоядных можно съесть в этом сезоне. К тому же, многие случайности, как наводнение, изменения климата, пожары могут серьёзно влиять на численность растений. Такие случайности не контролируют даже сами травоядные. Тем самым самые сильнейшие — хищники, становятся самыми уязвимыми, они действительно вынуждены бороться между собой за существование, они чаще всего страдают от дефицита ресурсов. Но этот дефицит возникает не от темпов размножения, у хищников в дикой природе темп размножения обычно не очень высокий, но у них самая высокая конкурентная борьба за еду. Не будь этой борьбы, хищники бы настолько увеличили численность травоядных, что вскоре не осталось бы растений. Но и хищники, когда борются между собой, борются часто не за выживание, хотя могут убивать друг друга в этой борьбе, но они избегают не голода, а снижения темпа растраты. Они также борются за свой темп растраты. В целом перенаселение в дикой природе имеет временный эффект и не может длиться долго. Как правило перенаселение в одном сезоне приводит к голоду в другом сезоне, что в свой черёд снижает численность населения. Но есть биологические виды, которые встречаются и в дикой природе, но чаще среди одомашненных животных и растений, которые стабильно находятся в состоянии перенаселения. Это довольно редкие, но довольно опасные для окружающей среды типы, скажем, домашняя пшеница очень быстро истощает почву, а домашний скот чрезвычайно быстро может уничтожать растительность.
На таких видах теория выживания самых приспособленных работает почти безупречно. Собственно, не случайно сам Дарвин был наиболее убедителен именно на примерах одомашненных видов, как овцы и куры, а также на паразитах, как омела. Паразиты хоть и не являются одомашненными, но практикуют такой же инвазивный образ жизни. Их всех можно рассматривать как виды, выбитые из циклов спячки-пробуждения, а потому обречённые на бодрствование и борьбу за дефицит. Стоит ещё упомянуть так любимых Дарвином галапагосских вьюрков. Относительно недавние исследования показали, что вьюрки были не таким уж и дикими, когда их наблюдал Дарвин, и прошли некоторую простейшую доместикацию. Птицы научились питаться одомашненным зерном и вследствие этого сами начали мутировать, превращаясь в инвазивные виды. Дарвин не ошибся в своих наблюдениях; он лишь не учёл, что вьюрки изменились не в результате естественного, а вследствие искусственного отбора, произошедшего при косвенном участии человека. Есть целый ряд исследований на этот счёт, одни из которых доказывают, что вьюрки могут мутировать довольно быстро, буквально за несколько поколений [Grant & Grant, 2002], другие показывают, как вьюрки меняются за несколько лет под влиянием туристов, которые подкармливают их теми видами пищи, которой нет на Галапагосских островах [De Le;n et al., 2019] . И также есть исследования, которые показывают, что на момент прибытия Чарльза Дарвина на эти острова, там уже три года находилась человеческая колония с развитым сельским хозяйством, выращивающим кроме всего прочего и зерно, что могло повлиять на мутации вьюрков [Sulloway, 1982].
Самый главный пробел в теории выживания самых приспособленных становится виден именно при попытке объяснить, как происходят одомашненные виды. Тут важно объяснить подробнее, поскольку мы сейчас имеем дело с наиболее свежей и горячо обсуждаемой темой в биологических исследованиях. Исследовательская группа под руководством Адама Уилкинса впервые провела исследования и предложила ряд признаков, которые характеризуют синдром доместикации, таких как уменьшение размера надпочечников, изменение пигментации шерсти, обвисание ушей, завивание хвоста колечком, измельчение зубов и вообще челюсти [Wilkins et al., 2014]. Все эти симптомы были связаны с мутациями в клетках нервного гребня. На многих домашних животных, в особенности на собаках наблюдались такие признаки и мутации. Позже эти сравнительные факты были подтверждены глубокими генетическими исследованиями, изучающими формирование особей домашних животных в эмбриональный период, и были подтверждены изменения в клетках нервного гребня. Испанские исследователи Дафни Анастасиади и Франсеск Пиферрер тем самым доказали, что изменения в клетках нервного гребня способны передаваться по наследству. [ Anastasiadi & Piferrer, 2019]. А именно это и нужно было доказать, чтобы показать, что синдром доместикации представляет собой не фенотипические изменения особей животных, а глубокие изменения в генах. И всё-таки, у этой теории есть скептики, поскольку не совсем понятен механизм перехода фенотипических изменений в генетические. То есть, не понятно, как одомашнивание человеком какого-то животного со временем приводит к изменениям в генетике этого животного, которые передаются по наследству. Если мы предполагаем здесь отбор, то есть, человек селективно выбирал из стаи, скажем, из стати волков, тех, у кого меньше череп и зубы, то получается, что такие особи волков уже существовали, а не возникли в процессе одомашнивания. Человек не создал этих волков, он только путём отбора усилил определённые признаки. Стало быть, синдром доместикации вовсе не является в полном смысле синдромом доместикации, поскольку он существовал уже до того, как животное одомашнили [Lord et al., 2020].
В целом, это противоречие несложно решить, если вести речь не о синдроме доместикации, а более широко о инвазивном синдроме, который действительно не создаётся человеком, а возникает в природе сам по себе повсеместно, паразиты тому пример. Не человек поначалу одомашнивает животных или растений, а те в борьбе между собой порой достигают таких экстремальных состояний, когда способны размножаться с чрезвычайно высокой скоростью. Скажем, появился новый хищник, который охотится лучше, более умело, уничтожает больше травоядных. Это, безусловно, приводит к росту численности травоядных, и нередко действительно возникают такие травоядные, которые начинают экстремально много размножаться, при этом испытывают мутации, ослабляющие кости и уменьшающие надпочечники. Таким хищником для многих травоядных был, например, человек. Человек долгие века охотился на копытных и, сам того не подозревая, проводил их селекцию в сторону наибольшего размножения, пока не появились такие копытные, которых уже можно было изловить и сделать своим домашним скотом. В теории выживания самых приспособленных это невозможно объяснить. Здесь одни виды не повышают численность других, предполагается, что она сама по себе, без внешнего влияния каким-то образом стремится к максимальным значениям. Или, если перейти от дарвиновской теории эволюции к синтетической, то здесь под давлением экспериментальных фактов, в вопросе видообразования наука уже отказалась от теории выживания самых приспособленных. Теперь считается, что дефицит ресурсов является одним из факторов образования новых видов, далеко не единственным и далеко не самым важным. Но, в вопросах происхождения одомашненных видов сохраняется упорство и верность именно теории выживания самых приспособленных. Полагается, что человек, страдая от дефицита ресурсов, экспериментировал с созданием новых пород животных и растений. И здесь возникает противоречие, поскольку одомашненные животные в диких условиях не должны выживать, стало быть, человек сначала приручил диких, которые не имели мутаций покорности, не уживались с человеком, и должно было пройти немало времени, пока они мутируют в нужные формы. Всё это время человек, и так страдающий от дефицита ресурсов, должен был их кормить и содержать в расчёте на результат, который ему никто не гарантировал. Хотя, можно предположить крайне маловероятные события, когда человек действительно вовремя натыкался на нужных мутантов и буквально спасал их от вымирания, когда поселял их рядом с собой. Но, учитывая, что таких особей должны были быть буквально единицы, вероятность того, что человек их выловит и одомашнит, фактически стремится к нулю. Однако вера в то, что первобытный человек постоянно выживал в условиях дефицита — это уже больше, чем просто биологический концепт, это уже концепт социальный, исторический, часть идеологии, и пересмотреть его не так-то просто. И вместе с тем, как только мы будем полагать, что виды изначально не стремятся к высоким темпам размножения, но их принуждают к этому те, кто их добывают себе в пищу, то для нас объяснимым становится сразу всё. Такая ницшевская концепция борьбы за мощь легко объясняет не только селекцию животных, но и селекцию растений. Последняя, надо думать, не шла непосредственно, а человек проводил её опосредовано. То есть, человек влиял на повышение численности травоядных. Повышенная численность травоядных приводила к росту численности таких культур, как пшеница, рожь, ячмень, а те в свой черёд мутировали в сторону видов, у которых всё больше зёрен на колоске, и в сторону всё более позднего опадания зерна с колоска (abscission) [Kantar et al., 2016]. Такая селекция происходила значительно после того, как человек одомашнил скот, когда он превратил поля растений в свои пастбища, а растения на этих пастбищах от повышенного давления травоядных стали мутировать сильнее. И опять же, здесь есть биологическая проблема, нерешаемая в рамках теории выживания самых приспособленных. Чтобы человек начал практиковать земледелие, одомашненные пшеница и рожь уже должны были существовать. Иначе нет никакого смысла выращивать на полях дикую пшеницу, из которой не получить никакого толку. Чтобы человек начал практиковать земледелие, у него уже должны были быть на руках сорта одомашненной пшеницы и прочих культур. Откуда они взялись, если человек до этого не практиковал земледелие? Ответ на это даёт только теория Ницше о борьбе за мощь.
Задолго до того, как появились первые одомашненные злаки и скот, человек уже контролировал численность злаковых и копытных в природе, он влиял на них, как влияет хищник, и более того, человек совершил то, чего до никто и никогда не делал — он стал одомашнивать даже хищников. Я разумеется, говорю про древних волков, сейчас уже вымерших, предков современных волков и одновременно современных собак. Такое могло проделать только существо с очень развитым мозгом. Человек не сам непосредственно стал влиять на численность травоядных, а опосредовано через хищников, он как бы делегировал хищникам часть своих же хищнических функций. И одновременно с этим сам человек стал питаться теми же растениями, какими питались травоядными. Конечно, человек уже изначально был травоядным, как и всякий примат, да и сейчас человека во многом можно назвать травоядным, поскольку в сыром виде он может есть только плоды растений. Чтобы есть плоть, человеку нужно её сильно термически обработать, также чтобы есть хлеб, человек нужно намолоть из зерна муку и провести её через термическую обработку. Хотя, возможно, предки человека умели есть также сырую плоть, как умеют современные шимпанзе, но со временем эту способность утратили. Если какой-то человек является вегетарианцем, то он всё равно не может выжить на диете приматов, питаясь одними фруктами, он также будет употреблять в пищу хлеб и бобовые, то есть растения, прошедшие серьёзную термическую обработку. Но если бы человек не был помимо всего прочего хищником, он бы никогда не смог одомашнить хищников. Приматы, будучи травоядными, в борьбе за мощь с хищниками сами научились быть хищниками и в результате из добычи превратились в охотника, причём в столь успешного охотника, что сделали своей добычей даже хищников. Иногда одомашнивание хищников приводит к их вырождению и к частичной половой дисфункции хищников, когда у них увеличивается период взросления и сильно снижается склонность к размножению, возникают такие дегенеративные породы, как мопс или бостон-терьер. Но такая деградация не является обязательным последствием одомашнивания, в конце концов, такие дегенеративные породы собак уже служат лишь каким-то эмоциональным, а не практическим целям человека, стало быть, они экономически бесполезны. И всё-таки это очень важно для понимания человека, о чём мы скажем чуть позже — чрезмерное давление на хищников с требованием повышенного размножения может привести к их деградации и частичной половой дисфункции, результат становится полностью противоположным ожидаемому. Но если говорить о лошадях, коровах или свиньях, никакого продления детского возраста у них не наблюдается, наоборот, у них очень быстро происходит взросление и наступает готовность к спариванию. Человек селит рядом с собой кур, которые несут яиц значительно больше, чем им нужно для размножения, коров, которые дают молока значительно больше, чем нужно для прокорма потомства, выращивает сорта зерновых, у которых зерно долго может не осыпаться после созревания и оставаться на колоске, тогда как дикие сорта зерновых имеют меньше зёрен на колоске и они осыпаются довольно рано. Тоже самое можно сказать про шерсть овец, мышечную выносливость лошадей, одомашненные фрукты, овощи, кофе и т. д..
Ну и, конечно, раз уж человек научился одомашнивать хищников, то также он научился одомашнивать человека. В природе явление невиданное и присущее только одному человеческому биологическому виду. Это уже признак высокоразвитого мозга и одновременно того, что человеческий вид сильно отпал от дикой природы. Он теперь выключается из цепи естественных взаимных отношений между видами в природе и не может непосредственно наблюдать то, что ещё видят дикие животные. То есть, Воля, во всяком случае, какая-то значительная её часть для человека становится ненаблюдаемой, как она была ненаблюдаемой до появления первых живых организмов. Первые примитивные щупальца, глаза раков и рыб, уши и химические антенны — словом сенсоры уже служили преимущественно средствами Воли взглянуть на саму себя, своего рода её зеркалом, способом вечности увидеть себя в конечном. Человек обладает зрением, которое можно назвать одним из лучших в природе, но при этом он не умеет впадать в анабиоз, он утрачивает способность непосредственно видеть именно Волю. Нужна ещё определённая оптика, серьёзные дополнительные усилия или особая врождённая гениальность, чтобы увидеть в природе изначальную изобильную Волю, выражаемую, как растрату. В целом же родовой чертой человеческого вида становится такое качество, как доморальный рессентимент. Этот рессентимент человек ещё не распространяет на самого себя, себя он ещё не считает автором всех поступков своего тела, но вот иных людей, скажем, из другого племени, особенно своих врагов, он считает такими авторами. Стало быть, тот вред, какой причиняет враг, скажем, на войне, вся его жестокость полагается полностью осознанной. Враг полностью осознаёт, что творит, и поэтому образ врага становится куда более страшным, он искажается и предстаёт настоящим чудовищем. И это касается не только вражеского племени или государства, но и вообще всего окружающего мира, в особенности естественных врагов человека в числе хищников в дикой природе. Первобытный человек всюду стремится действию приписать деятеля, в его глазах вулкан извергается, потому что выполняет волю какого-то божества, молния сверкает и бьёт, потому что её направляет бог молнии. И даже хищники, будучи очевидно неразумными, считаются человеком злонамеренными, как будто какой-то злой бог направляет их. Убить такого врага уже мало, человек пытается захватить его в рабство, заставить выполнять свою волю и тем самым лишить его субъектности. Думаю, именно для этого человек одомашнивал хищников. Таким образом он осуществлял их магическое расколдовывание. Раб низводится до состояния живого инструмента, он лишается способности самостоятельно быть деятелем, окончательная победа над хищником происходит через снятие с него магического покрывала субъективности и превращения его в того, кем он, собственно, и так являлся, но кем человек не мог его осознать — инстинктивным живым организмом. В этом отношении одомашненный хищник мало теряет, даже приобретает от своего рабства, в конечном итоге он мутирует в более социальные формы, в силу чего испытывает на себе всё меньше насилия.
Но нельзя тоже самое сказать про случай, когда рабом является уже человек. Человек само принуждение к отказу от авторства воспринимает как тяжёлое насилие, даже если сам он до этого не был в полной мере вменяем. Раб изначально — это пленный, которого пощадили, ему сохранили жизнь, поскольку смерть посчитали слишком лёгким наказанием за те жестокости, что сотворила его армия во время войны. Можно сказать, что рабство — это своего рода принуждение к коллективной ответственности. Пленный мог и не участвовать ни в каких особенных жестокостях или действовать неосознанно, выполняя приказ, но он страдает именно за них. Но, есть и отличие от коллективной ответственности, поскольку он страдает не от вины, а, наоборот, от того, что его выводят из поля какой-то коллективной вины, превращая в чистый инструмент, его пытаются «расколдовать». Из-за этого может показать, что если бы не доморальный рессентимент, не было бы и рабства, а было бы кое-что похуже, а именно смертная казнь для всех, попавших в плен. Но это заблуждение, которое возникает от веры в то, что милосердие может быть только осознанным и опираться только на моральные предпосылки. Ведь предполагается, что войны происходят за ресурсы, будь то земля, хлеб, выход в морю, золото, лес, уголь, нефть и т.д.. Если войны происходят из дефицита и борьбы за дефицит, то проявить милосердие — это значит сделать усилие над собой, поскольку нужно делиться дефицитным ресурсом с пленными, кормить тех, кто ещё недавно были врагами. Следовательно, в первую очередь нам нужно объяснить, что войны происходят вовсе не от дефицита ресурсов, точнее, не из фактического дефицита. Дефицит ресурсов только предполагается, как возможность в будущем, и это заставляет людей сейчас тратить ресурсы и силы на военную экипировку, подготовку, селекцию лошадей и добычу фуража. Без всего этого не была бы возможна и полноценная война, а конфликт между племенами принимал бы скорее характер кровной мести, как между некоторыми племенами Африки. Представитель одного племени выслеживает представителя другого племени, как добычу, чтобы убить его самыми примитивными способами. Никаких групповых столкновений вооружённых и специально обученных солдат, никаких полей боя, стратегии, флота, конницы и т. д.. Но с переходом от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству войны становятся неизбежны. Человек одновременно наслаждается плодами, которые получает от одомашненных растений и не понимает причину и механизм работы одомашнивания. Каждый раз этот механизм работает по-разному, каждый раз нужно на практике открывать определённые закономерности одомашнивания для каждого вида животного или растения. Поэтому древний человек реагировал, например, на появление одомашненной пшеницы, как на чудо, дар богов, понимая при этом, что этот ресурс может закончится также внезапно, как он и появился. Последнее и становится причиной войн. Это своего рода попытка человека взять судьбу в свои руки, начать контролировать ресурс, исключить случайности, но именно это как раз усиливает доморальный рессентимент.
Вместе с тем убеждённость, что мир вокруг имеет к вам какие-то намерения, вкупе с успехами от земледелия — это почва для целого ряда неврозов, включая нарциссизм. Поэтому древние общества неизбежно впадают в такой нарциссизм и соревнование нарциссов, в котором один оказывается на вершине и присваивает себе положение адресата всех божественных даров. Эти общества неизбежно становятся обществами монархического типа, при этом изначально это именно деспотическая монархия, когда правитель является нарциссом с явными садистскими наклонностями, стоящий выше закона. При этом всё имущество в стране по определению считается собственностью такого деспота, все остальные, живущие на этой территории, связаны с деспотом обязательствами имущественного долга. По сути, то, что Ницше описывает во второй книге «К генеалогии морали», когда говорит о происхождении долга — это описание таких вот простейших деспотических государств. Ницше хорошо подмечает, что тогда просто не существовало никакого понятия о моральном долге, долг был исключительно имущественным долгом. Подданные выплачивали правителю этот долг в виде налогов, податей, повинностей, включая воинскую повинность. Все связаны этим долгом, кроме самого деспота, который освобождён от всякого долга. Примечательно то, что если должник не может выплатить долг, даже если не правителю, а кому-то другому, он всё равно должен деспоту. И тут Ницше подмечает, что выплата долга может подменяться причинением определённого количества боли, пытками и унижениями. Страдания жертвы компенсируют её невозможность расплатиться с долгом. Об этом я писал подробно в предыдущем эссе. Там же я описывал, что жрецы изменяют эту систему, они впервые включают в систему долга самого деспота. Все должны ему, но сам он должен богу, он должен соблюдать какие-то заповеди. Так впервые в истории появляется понятие о моральном долге. Это может быть долг перед Родиной, долг самосохранения или долг перед всем человечеством. К этому стоит добавить ещё то, что рабы не восстают не столько из-за отсутствия оружия и насильственного принуждения, сколько от отсутствия уверенности в том, что они смогут обеспечить себя ресурсами в той же мере, в какой обеспечивают их свергнутые господа. Именно неочевидный для рессентиментного взгляда источник изобилия, случайность причин, по которым происходит одомашнивание, а, стало быть, возникают ресурсы, делает подчинение чем-то безосновным, чем-то необъяснимым и вместе с тем неотвратимым. Вместе с тем, случайной кажется и причина роста численности населения среди рабов или покорённых народов. А это в свой черёд создаёт беспокойство уже среди господствующих классов, которые начинают видеть в этом опасность того, что дефицит ресурсов действительно наступит. Поэтому они вынуждены развязывать новые войны, добывая всё новые ресурсы. По мере своего расширения империя начинает испытывать нужду расширяться ещё больше, это правило было известно и раньше, но у него не было внятного объяснения. Как правило, эту историческую закономерность объясняли психологически, а именно, знать и правители становятся зависимыми от собственного успеха и вынуждены экстериоризировать идею величия в массы, чтобы удерживать их в подчинении. Довольно современное, экономическое объяснение, но расширение империй древности действительно было необходимостью, только не политической, а биологической необходимостью, а именно, вытекающий из той дистанции, которая образовалась между человеком и прочими животными.
Вместе с тем, даже частичное избавление от доморального рессентимента могло и в значительной степени облегчало в истории тяжесть протекания войн. В частности, отказ от того, чтобы всюду действию приписывать деятеля стал причиной того, что у войн появились некоторые джентльменские правила, известные со времён Древней Греции. Скажем, были известны запрещённые виды оружия, особенно для спартанцев, которые очень дорожили своей честью, известны случаи довольно мягкого обращения с побеждёнными и пленными, а также с мирным гражданским населением. Даже когда война приводила к действиям вроде геноцида, у древних греков это, как правило, принимало форму истребления мужского населения города с сохранением жизней всем прочим и их депортацией. По тем временам это можно считать большим достижением по сравнению с тем, что творилось в остальном мире и с тем, что творилось в самой Греции чуть ранее, когда эти правила ещё не были выработаны, а авторитет Дельфийского храма ещё не стал таким высоким, чтобы служить международным арбитражем. В целом можно сказать, что именно классическое искусство, как Гомер, классическая архитектура, описанная Витрувием в его книге, классическая драматургия, особенно в её наиболее ранних формах — всё это некоторым образом снижало рессентимент по отношению к врагу и вместе с тем разбавляло, уменьшало нарциссизм правителей. Через классическое искусство человек делал наблюдаемым то, что прежде было ненаблюдаемым, и позволял это увидеть каждому, увидеть дикую природу, как царство изобилия и бессознательной щедрости, а цивилизацию, как подражание понятой так дикой природе. Удивительно, что классическая Античность закономерно начинает изживать монархические формы правления, переходя к демократии или узко-аристократической республике. Но даже при демократии важно понимать, что никакой морали за ней ещё не было, как не было никакого представления о моральном долге, здесь нарциссизм правителя просто распределялся максимально широко между свободными гражданами полиса. При этом продолжало существовать рабство, были и метеки и прочее зависимое население. Рабам полагалось знать только один долг — долг по отношению к своему хозяину, у них не было никакого долга ни перед Родиной, ни перед богами. Хозяин в свой черёд не был ничего должен в ответ, он был таким же деспотом. При этом греки уже знают о моральном долге или, во всяком случае, уже пытаются его формулировать, возможно, устами философов. Это хорошо видно в известном диалоге афинян с мелоссцами в книге Фукидида. Мелоссцы пытаются сформулировать некие представления о моральном долге, тогда как афинские демократы говорят им в ответ о том, что значение имеет только право сильного. Но, у этого есть и обратная сторона, которая проявляется всё более ясно. Теперь, поскольку нет царя, долг гражданина выражается в долге перед своим государством, это ещё не моральный долг, а закон, ради которого, тем не менее, граждане проявляли впечатляющей самопожертвование. И подчинённые, покорённые народы и рабы были освобождены от таких обязанностей, здесь их жизнь в значительной степени даже меньше подвергалась риску. И вместе с тем именно их безвозмездная рабочая сила в конечном итоге служила средством возведения тех произведений искусства, которые избавляли от рессентимента и делали участь подчинённых народов ещё лучше. Получается, несвобода многих людей становилась условием для их материального благополучия. Высшие в такой системе не должны ничего тем, кто стоят ниже, и всё-таки одаривают их. Как это объяснить? Ещё нет понятия морального долга, нет представления о щедрости, как нравственной добродетели. Эту добродетель Аристотель в «Политике» приписал гражданам полиса уже задним числом, и при этом лишил её варваров и рабов, тем самым сделав их скупцами по природе. Но, очевидно, тут речь идёт уже о не о осознанной, а о некоторой бессознательной щедрости, которая необъяснима в рамках какой-то морали, но может быть объяснена как раскрытие некоторого инстинкта, который сокрыт от человека рессентиментом и раскрывается благодаря классическому искусству.
В дикой природе такие механизмы, не допускающие впадения в рессентимент, действуют автоматически, они заложены в самих инстинктах и проявляются в виде специфических мутаций, которые биолог Амоц Захави назвал мутациями гандикапа. Типичные примеры гандикапа — это хвост павлина и рога оленя. Обе мутации проявляются только у самцов, и обе мутации не являются чем-то полезным с точки зрения выживания, даже наоборот, делают особь более уязвимой перед её естественными врагами. Но по какой-то причине самки отдают предпочтение именно самцам с мутациями гандикапа, благодаря чему мутации передаются по наследству следующим поколениям. Эти мутации и тот факт, что они успешно передаются по наследству снова и снова следующим поколениями, говорят о наличии некоего механизма растраты себя, который увеличивает у животных склонность к риску и даже самопожертвованию там, где это самопожертвование не имеет никакого рационального объяснения. Хотя, конечно, биологи неутомимо продолжают искать такому самопожертвованию рациональное объяснение, здравый смысл вроде подсказывает нам, что если есть самопожертвование, то и должна быть причина, ради которой оно происходит, некоторая ценность, будь сохранение вида, популяции. Причина действительно есть, но мы не можем наблюдать её непосредственно в научном эксперименте, здесь она является ненаблюдаемой, как является ненаблюдаемой та часть Вселенной, которая представляет собой изобилие. Например, мы можем наблюдать только свою Вселенную, но физика нередко приходит к необходимости допустить наличие множества других Вселенных, которым нет числа, но которые мы не можем наблюдать. Мы видим только одну Вселенную, подчинённую принципу дефицита, изобилие всегда остаётся за кулисами. И всё-таки, нам следует полагать изобилие, как причину многих вещей, которые не имеют никакого объяснения в логике дефицита. Мутации гандикапа представляют как раз такой пример. Кроме того, мы можем найти подобную растратную волю даже в нашем иммунитете, который, как выясняется, работает вовсе не по принципу выживания и приспособления, а часто и вовсе пытается не спасти, а убить носителя вместе с болезнью через критическое повышение температуры тела [Tisoncik et al., 2012]. Но затем на арену выходит второй слой иммунитета, который борется не только с болезнью, но и с первичным иммунитетом, чтобы сохранить человеку жизнь [Serhan & Savill, 2005] . Нам кажется, будто иммунитет адаптируется к возбудителям заболеваний, в ответ вирусы тоже мутируют. Но иммунитет бьёт не только по возбудителям заболеваний, он также становится причин аллергии и прочих аутоимунных заболеваний. Здесь иммунитет реагирует на вполне безвредные химические соединения точно также, как он реагирует на вирус. Если вирус мутирует, мутирует и спектр химикатов, на которые реагирует организм, что провоцирует ещё больше аутоимунных отклонений. Возможно, рога оленя и хвост павлина тоже изначально возникли как такие вот аутоимунные отклонения. В таком случае вирусы следовало бы признать как раз тем движущим механизмом, который и приводит в движение растратную волю, дремлющую в глубинах генетического кода организмов.
Но в целом у человек механизмы избавления от видового доморального рессентимента в основном действуют через цивилизацию, через стиль и искусство. Цивилизация, созданная в Античности, с водопроводами и канализацией в той или иной степени представляла собой подражание дикой природе, а не только и не столько имела цель сделать жизнь человека более комфортной. Это было такое же бессознательное проявление гандикапа, который высвобождается из социального неравенства. Главная задача цивилизации заключалась в том, чтобы экстраполировать нарциссизм правителей на большую группу, при демократии — на максимально широкую группу населения. При этом нарциссизм сам по себе не исчезает, но при принимает форму того, что Ницше описывал как неврозы избытка здоровья. Невротик, созерцающий природу через оптику классического искусства, перестаёт быть зависящим от дефицита невротиком, он компенсирует не травму, связанную с утратой, а травму, связанную с невозможностью преодолеть человеческую родовую черту, с невозможностью впадать в спячку или анабиоз. Технологии при этом также тесно связаны с архитектурой, и в ней человек так же подражает природе. При этом он больше всего уподобляется дикой природе как раз не тогда, когда строит примитивную лачугу, а когда возводит классическое архитектурное сооружение с колоннами, куполами и арками. Лачуга никак не изменяет нарциссизм правящих классов — она к нему безразлична; это просто крыша над головой, дающая тепло и безопасность. Сложные архитектурные строения, которые, как нам кажется, созданы человеком-нарциссом из желания утвердить собственное величие, на деле нередко содержат массу конструкций, экстраполирующих нарциссизм.
Например, нарцисс любит острые углы и стены. Острый угол словно вторгается в пространство, осуществляя экспансию; стена же превращает пространство в фетиш, в котором нарцисс сохраняет свой образ. Нарцисс в принципе чувствует себя комфортно лишь тогда, когда окончательно фетишизировал и пространство, и окружающих. Если вместо острого угла мы видим купол или арку, это разрушает инвазивность нарцисса, мешая ему линейно вторгаться в среду. Если вместо стен у нас колонны, то пространство становится разомкнутым (в том числе акустически), что делает фетишизацию такого места крайне затруднительной. Другое дело, что элементы классического искусства могут быть использованы как часть нарциссического дизайна — как в барокко или в стиле ампир (особенно в его нацистской или советской версиях). Впрочем, нельзя забывать, что стиль ампир восходит к Наполеону, и в контексте архитектуры это скорее деградация формы, чем достижение. В барокко также присутствуют арки, купола и колонны; мы знаем, что Ницше не любил барокко и ещё меньше жаловал рококо. Здесь классические конструкции заперты в ограниченном объеме: они создают лишь иллюзию открытости, по факту оставаясь подчиненными «принципу стены». Обилие богатых люстр, зеркал и декора делает пространство зеркальным — оно отражается в самом себе, лишь усиливая принцип стены. Ампир же, напротив, акцентирует не стену, а угол. В Германии эпохи Третьего Рейха мы видим арки и купола, но орел над входом в здание изображен с крыльями, согнутыми строго под прямым углом — чего, разумеется, не встречается у живой птицы. Советский сталинский ампир с его уходящими в небо высотками, повенчанными острыми шпилями, демонстрирует ту же логику: принцип вторжения здесь окончательно доминирует над классическими элементами, буквально возвышаясь над ними. Что касается живописи, может показаться, что изобретение перспективы художниками Возрождения позволило лучше фетишизировать изображение и тем самым подогрело нарциссизм. Но если мы обратимся к самым значимым полотнам той эпохи, то увидим, что принцип прямой перспективы в них строго не соблюдается (как в «Тайной вечере» да Винчи или в «Афинской школе» Рафаэля). Напротив, перспектива соблюдается в малых масштабах, но нарушается в глобальном построении композиции; местами прямая перспектива и вовсе сменяется обратной. Это сознательное нарушение принципа перспективы великими мастерами Возрождения разрушало фетиш, препятствуя фетишизации образа. В прямой перспективе мы можем смотреть на картина сбоку, сверху, снизу, и всегда будем видеть одно и то же. В обратной перспективе то, что мы увидим на картине зависит от того, с какой точки мы смотрим. И особенно сильно этот контраст становится заметным, когда обратная перспектива сочетается с прямой. Скажем, на картина да Винчи «Мона Лиза» центральное изображение не зависит от угла зрения, оно остаётся всегда тем же самым. Но меняется фон, линия горизонта. С одного бока линия горизонта кажется выше, с другого — ниже. В итоге, целая композиции никогда не является той же самой, она всегда разная.
При этом нужно понимать, что эпоха Возрождения также опиралась не частичную несвободу, пусть и не в форме рабства, но в форме колонизации. Эксплуатация колоний становилась во многом условием для процветания классической цивилизации. Можно, пожалуй, сказать, что такая культура представляет куда меньшую ценность по сравнению с современной, которая как раз стремится всеми силами к миру во всём мире, и делает реальные усилия к тому, чтобы войн не было вообще, а мир больше не делился на колонии и империи. Но, во-первых, нужно учитывать, что всё это было бы невозможно без технических достижения Возрождения. Три великих новшества — порох, книгопечатание и перспектива — предопределили развитие цивилизации на века вперёд. При этом прямая перспектива сочеталась с обратной, книгопечатание сделало возможной свободу слова, а порох в какой-то момент из оружия превратился в средство добычи ресурсов и прокладывания дорог. Хронологически последнее случилось уже после Возрождения, в 1627 году, порох был впервые использован при добыче угля в шахтах [Singer, 1958]. Эти взрывы стали подлинными предвестниками грядущей промышленной революции. Благодаря взрывному бурению человек начал добывать несоизмеримо больше ресурсов, чем когда-либо прежде. В этом отношении нарциссизм старых эпох уничтожили не охотники, а собиратели, поскольку масштабную добычу ресурсов также можно классифицировать как форму собирательства. Интересно уделить немного внимания вопросу, а что вообще представляют собой эти ресурсы? Например, уголь — это ведь, по сути, законсервированный солнечный свет. Энергия Солнца, добытая растениями тысячи лет назад, не деградировала, не рассеялась, она осталась почти такой, как была тысячи лет назад, неподвластной энтропии. Само существование таких природных ресурсов — это своего рода чудо жизни, основания которого являются для нас ненаблюдаемыми, а причины — случайными.
Предвижу возражение: порох возник в Китае, а не в Европе эпохи Возрождения. Вместе с тем исследования показывают, что в Европе было гораздо больше шансов создать эффективный порох по чисто техническим причинам. Порох, пригодный для артиллерии и горного дела (известный как чёрный порох), создаётся только на основе калийной селитры [Kelly, 2004]. Ни в Китае, ни где-либо ещё нет чистых природных месторождений калийной селитры — они встречаются лишь в немногих местах Европы. В частности, в Италии, на родине Возрождения, находилось важнейшее месторождение в Апулии [Ciriacono, 2006]. В Китае же могли добывать преимущественно натриевую селитру — совершенно иной химический тип. Из неё можно изготовить пороховую смесь, но она быстро впитывает влагу из воздуха и превращается в кашу. Вполне вероятно, что в Китае использовали именно такой состав; в этом случае они действительно "изобрели порох", но это изобретение не давало ничего для прогресса, оставаясь на уровне зажигательных смесей и фейерверков. И главное — такой порох не способствует прогрессу, то есть стабилизации темпа растраты. А прогрессивное назначение пороха всё-таки заключается в том, чтобы добывать ресурсы, прокладывать дороги через горы, менять ландшафт местности. Разумнее считать, что реально полезный порох изобрели там, где калийную селитру не нужно было синтезировать, так как она уже находилась в месторождениях, — то есть в Европе.
А второе, что нужно учитывать, говоря о постколониальном мире, это тот факт, что страны, в которых не было классического периода, которые раньше знали только деспотизм, от которого тут же перешли к режиму антидеспотическому, не могут избавиться от доморального рессентимента, который лишь меняет своей вектор. Если раньше врагом были агрессивные соседи, которые при этом причиняют вред осознанно и намеренно, то теперь врагом становятся все мировые империи или бывшие империи. В таких странах, как правило в Азии, к власти часто приходят социалисты или радикальные исламисты, которые воспроизводят у себя деспотическую систему, но декларируют при этом благородные цели, как избавление всего мира от ига империализма, пусть уже не явного, а скрытого. Разнообразные теории заговора — это следствие такого доморального рессентимента. Только теперь доморальный рессентимент сочетается с моральным, когда не только враг считается автором поступков своего тела, но я и сам должен брать на себя авторство. Разумеется, в военное время эти два рессентимента вступают в противоречие между собой, когда с одной стороны, требуется максимальная жестокость к врагу, который якобы сознательно жесток, с другой стороны, признать свою собственную жестокость бессознательной уже не получается, нужно так или иначе скрывать её от собственного народа. Результатом этого в Азии становится особое представление о долге, которое сочетает в себе одновременно долг перед государством и долг перед человечеством — долг размножения. Действительно, правительства таких стран воспроизводят то же самое давление, что до них воспроизводили их собственные деспоты или внешние колонизаторы, только теперь объясняют его ответственностью перед человечеством, а потому сопровождают доступным школьным образованием и доступной медициной. Последствия этого вполне очевидны — перенаселение в бывших колониях. В свой черёд перенаселение может стать причиной уже не мнимого, а реального дефицита ресурсов, что может стать причиной войн куда более жестоких, чем войны древности, и не знающих никаких джентльменских правил. Борьба за мир во всём мире таким образом может повлечь за собой угрозу более страшных войн, поэтому едва ли она вообще может быть успешна. Это ещё один парадокс человеческого вида. Но мы могли бы действительно сделать насилие на войнах менее массовым, менее жестоким к мирному населению. В конце концов, созерцание вечного возвращения, которое есть и вечное изобилие, позволяет понять, что излишняя жестокость к врагу просто не имеет смысла, поскольку и мы, и враг наш после смерти родимся снова, и ещё ни раз, и можем оказаться в самых разных обстоятельствах, вплоть до того, что можем поменяться местами, и мы окажемся соотечественниками тех, против кого так ожесточались в прошлой жизни. К тому же, часто своей жестокостью человек компенсирует какую-то собственную травму, которую воспринимает как невосполнимую утрату. Но в мире изобилия нет ничего, что невозможно было бы восполнить или компенсировать, в этом заключается величайшая тайна и величайшее блаженство дионисийства.
Источники
1. Аристотель. О душе // Сочинения в 4 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1976. — С. 369–448.
2. Лакан, Ж. Кант с Садом / Пер. с фр. А. Черноглазова // Лакан Ж. Инстанции буквы в бессознательном, или Судьба разума после Фрейда. — М.: Русское феноменологическое общество; Логос, 1997.
3. Ницше, Ф. Воля к Мощи [Опыт переоценки всех ценностей] / Пер. с нем. — М.: Культурная революция, 2016.
4. Ницше, Ф. К генеалогии морали / Пер. с нем. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 5. — М.: Культурная революция, 2012.
5. Ницше, Ф. Сумерки идолов // Полное собрание сочинений: В 13 т. — Т. 6. — М.: Культурная революция, 2009.
6. Хайдеггер, М. Вещь // Хайдеггер М. Доклады и статьи / Пер. с нем. В. В. Бибихина. — М.: Республика, 1993. — С. 316–332.
Зарубежные источники (Foreign Sources)
1. Anastasiadi, D., & Piferrer, F. (2019). Epimutations in Developmental Genes Underlie the Onset of Domestication in Farmed European Sea Bass. Molecular Biology and Evolution, 36(10), 2252–2264.
2. Cafazzo, S., Marshall-Pescini, S., et al. (2018). The effect of domestication on post-conflict management: wolves reconcile while dogs avoid each other. Royal Society Open Science, 5(7), 171553.
3. Ciriacono, S. (2006). Building on Water: Venice, the Archipelago and the Pristine Environment. Berghahn Books. — P. 165–168.
4. De Le;n, L. F., et al. (2019). Urbanization and individual dietary specialization in Darwin’s finches. Evolutionary Applications, 12(4), 758–766.
5.Evans M.E.K., Dennehy J.J. (2005). Germ banking: bet-hedging and variable release from egg and seed dormancy. Quarterly Review of Biology, 80(4), 431–451. DOI: 10.1086/498282.
6. Grant, P. R., & Grant, B. R. (2002). Unpredictable Evolution in a 25-Year Study of Darwin's Finches. Science, 296(5568), 707–711.
7. Kantar, M. B., et al. (2016). Perennial Grain and Oilseed Crops. Annual Review of Plant Biology, 67, 703–729.
8. Kelly, J. (2004). Gunpowder: Alchemy, Bombards, and Pyrotechnics. Basic Books. — P. 22 – 25.
9. Lord, K. A., Larson, G., & Karlsson, E. K. (2020). Brain Size Does Not Rescue Domestication Syndrome. Trends in Ecology & Evolution, 35(12), 1061–1062.
10. Popper, Karl R. “Natural Selection and the Emergence of Mind.” In: Dialectica, 32 (1978): 339–355.
11. Serhan, C. N., & Savill, J. (2005). Resolution of inflammation: the beginning actually contains the end. Nature Immunology, 6(12), 1191–1197.
12. Singer, C. J. (Ed.). (1958). A History of Technology: Vol. 3. From the Renaissance to the Industrial Revolution. Oxford University Press. — P. 74.
13. Slocombe, L., Al-Khalili, J. S., & Sacchi, M. (2021). Quantum effects in the genetic code: A part of the tautomeric mutation mechanism. Physical Chemistry Chemical Physics, 23(11), 6050 – 6059.
14. ;lusarczyk M., Ochocka A., Biecek P. (2013). Prevalence of kairomone-induced diapause in Daphnia magna from habitats with and without fish. Hydrobiologia, 715, 225–232.
15. Sulloway, F. J. (1982). Darwin and His Finches: The Evolution of a Legend. Journal of the History of Biology, 15(1), 1–53.
16. Tisoncik, J. R., et al. (2012). Into the cytokine storm: an overview of the innate host response to influenza and genetic determinants of severity. Microbiology and Molecular Biology Reviews, 76(1), 16–32.
17. Trut, L., Oskina, I., & Kharlamova, A. (2009). Animal domestication: domesticated phenotypes re-examined. Genetical Research, 91(2), 73–82.
18. Wilkins, A. S., Wrangham, R. W., & Fitch, W. T. (2014). The «domestication syndrome» in mammals: a unified explanation based on neural crest cell capacities and defects. Genetics, 197(3), 795–814.
19.Zahavi A., & Zahavi A. The Handicap Principle: A Missing Piece of Darwin's Puzzle. Oxford University Press, 1997.