Исправленному верить

(несколько рассказов)

- А как раз вот этот самый больной и утверждает, что в 1998 году неоднократно возвращался назад в СССР, и в последнее время он даже начал приносить мне оттуда подарки. Вот, попробуйте, - доктор протянул своему спутнику в белом халате поверх форменного кителя стеклянную бутылку с белой жидкостью, - пол-литровая бутылка молока, свежего, и пробочка, обратите внимание с датой «использовать до 15 сентября 1966 года».
- Ну, предположим, молоко можно и сегодняшнее налить в старую бутылку и пробкой с датой аккуратно запаковать, - недоверчиво потянул носом тот, что в белом халате поверх военного кителя, - но продукт явно свежий. А где он мог взять свежее молоко в закрытой палате с решетками на окнах?
- Уж вы в тумбочку к нему загляните, там у него целый продуктовый магазин с товарами советского производства, это, вот, плитка шоколада «Аленка», того самого, как раньше был, ну, надкус это я вчера сделал, в экспериментальных, так сказать, целях. А это пиво «Жигулевское» еще под алюминиевой пробочкой, как тогда, помните, оно еще им не откупорено, и дату, дату посмотрите, тоже сентябрь 1966 года. Еще, вы все смотрите, вся его тумбочка набита снедью советского образца. А в нашей больнице ни то, что шоколада с пивом, молока уже полгода на кухне не было. Это феномен какой-то, лежит тут один в отдельной палате, никто к нему не ходит, а жрет, то есть, извините, конечно, питается, как новый русский. Ну, у кого сегодня в 1998 году можно в тумбочке найти пять банок черной икры в жестяных банках, да берите, конечно, я сам у него часто беру, - и покосился на безразлично рассматривающего докторов больного.
- А он что, не разговаривает у вас или сейчас просто под лекарствами отдыхает, - сухо поинтересовался тот, что военный, на что доктор ответил вопросом к больному:
- Что скажешь, болезный, опять этой ночью границу времени переходил, не ранен ли был пограничниками, собаками не затравили? Уж странно и то, что полгода назад мы нашли его в этой палате с пулевым ранением ноги, и пулю, конечно, вырезали, но объяснить ничего такого не смогли, а он сам смутно припоминает, как и не с ним было. Вот, вот, пойдемте, милейший, я вам историю болезни покажу, - и доктор, почти обняв посетителя в белом халате поверх френча, потащил его из палаты.

                *****

В ближайшие дни этого больного изолировали даже от медицинского персонала, поставили на окна второй ряд решетки, вытащили из тумбочки все продукты и установили в палате видеокамеру. А наутро больничная тумбочка была снова полна еды, причем, судя по видеопленке, больной всю ночь не вставал с кровати, и даже с боку на бок не ворочался, хотя пижама на нем была почему-то порванной, а колени выпачканы в грязи. Эксперимент повторяли многократное количество раз, но установить, как он это делает, так и не удалось. К отчету была также приложена видеозапись рассказа больного (подозреваемого), смысл которого был непонятен даже специалистам, впрочем, вы сами можете его прочесть:

«В смысле вообще нет смысла. В бессмысленном намного интереснее, но надоедают окружающие, которые, в своем стремлении вернуть вас в нормальное общество, настолько переходят грани позволенного, что начинают вас лечить, как раз именно от этого. Я не против таблеток, я против их количества. Вот эти желтенькие дают чаще всего, потому что не помогают.
Я возвращаю свой пытливый взгляд на бившуюся о стекло муху и начинаю ей завидовать. Вот так головой, много раз и никто не уговаривает немедленно прекратить. В мухе больше смысла, чем в стекле только в том случае, если именно насекомое бьется об стекло, а не наоборот, что тоже может быть, особенно по четвергам. Впрочем, день я могу и перепутать.
Эта способность путать дни недели, числа и года является моим личным счастьем и одновременно считается диагнозом, которым я горжусь.
Здесь все врут, и я вру, конечно, так как никогда не видел Ивана Грозного и не мог его видеть, потому что он жил 500 лет назад, но доктору хочется как-то подтвердить свой диагноз и приходится ему в этом помогать.
Если муху давят двумя пальцами, значит, достала.
В бреду главное не потерять места, откуда все началось. Если вдруг вы теряете это начало, то и не нужно его искать, а просто идти по кругу, пока не наткнетесь. В мире все люди давно идут по кругу, но только некоторые от этого лечатся. Я некоторый, впрочем, с мухой я поступил жестоко.
Я целый год мечтал спасти мир, но не знал от кого, потому записывал. Вначале туда попадали вполне подходящие фамилии Гитлера, Сталина, Бен Ладана, но потом затесалось много мало кому известных имен моих соседей и коллег по работе. Эту книжечку у меня забрал мой же лечащий врач и я давно подозреваю, что он сам вписал туда и свою фамилию, чтобы приобщиться.
А потом я якобы вышел на Красную площадь и сдался пограничникам, впрочем, я забегаю вперед или тороплю назад, если не получается по порядку, то и не надо.
Я, говорят или я это сам говорю, бывший ученый закрытой по самую крышу лаборатории, которая занималась разработкой нового психотропного оружия массового поражения. Это ни коим образом не относится к задавленной мною мухе, а напрямую подчиняется министерству обороны страны, которую я нежно называю своей. Как видите, я не делаю из этого тайны, потому и лечат меня так долго. В моей лаборатории оптимизировали учение Фрейда о всеобщей сексуальности, на чем там все и свихнулись. В здравом уме невозможно поверить, что если перед началом боя забросать с воздуха армию неприятеля порнографическими журналами, то половина солдат откажется воевать. Я лично был на приеме у министра обороны страны, которую давно считаю своей, и слышал, как он отказался подвергнуть этой жестокой мере даже свою самую захудалую дивизию, но сам же взял несколько журналов и, как мне помнится, не отдал до сих пор. В общем, пришлось это оружие опробовать на гражданском населении, для чего на ярославскую деревеньку № сбросили десять мешков этой смеси.
К вечеру на экране нашего порно-визора около мешков было замечено движение, и утром исчезли все десять мешков, и, учитывая, что в деревне было всего тридцать дворов, то поражено должно было быть не менее трети личного состава населенного пункта.
Вам муха не мешает, а то я хочу ее оживить, потому что прошлое мне еще доступно, тем более, что у нее тоже было с головой.
Утром в деревне раскупили в сельмаге соль, спички и мыло, и говорили, что этой ночью опять будут бомбить. Этим же днем мы неожиданно узнали, что в деревне за долги давно отключили электричество, поэтому мы заплатили эти долги со счета нашей лаборатории и примкнули к экранам наших порно-визоров.
В самой крайней просветлевшей от электрического света избе навзрыд плакала столетняя бабка, разглядывая глянцевые страницы обучающего сексуального журнала для молодых мужчин. В других домах было примерно то же самое, но там, где еще сохранились дедушки, то читали и плакали именно они, видимо от того, что горевали, что сами до такого в молодости не додумались.
Впрочем, я о мухе, если мешает, то я ее снова прибью, но не руками, а газеткой, чтобы потом не пришлось облизывать пальцы.
Так вот, в последующие дни нашего наблюдения за деревней, мы заметили, что теория Фрейда о том, что весь мир стоит на половых органах не просто вымысел сумасбродного психолога, а вполне реальная вещь. Всю неделю подопытные бабки сидели на печках, листали журнальчики и выли во все горло по загубленной молодости, а оставшиеся дедушки читали молча, закуривая «Примой» и так уже прогнившие стены домов. На девятый день наблюдений перестала выть бабка крайнего дома, и в соседней избе встал с печи такого же возраста дед, который побрился за неимением бритвы обычной косой. В полночь они (побритый дед и переставшая первой выть бабка), не сговариваясь, как лунатики, вышли из своих домов и встретились за околицей, перебросившись там между собой всего парой загадочных фраз:
- А ты помнишь?
- Ой, помню!
И тут же разошлись по своим домам.
В конце учетного месяца народ в деревне как-то стал немного молодеть, что было заметно по нежеланию пользоваться очками и самопроизвольным и громким выпадением искусственных зубов, так как под ними росли новые зубы. Уж как верхнее начальство  узнало об этих предварительных результатах жестокой бомбардировки мирной деревни, то ее тут же замотали тройным рядом колючей проволоки, а всему нашему персоналу выдали табельное оружие, в смысле, кобуру с пистолетом. Стрелять нас как работников науки, естественно, никто научить не удосужился, чтобы, видимо, сами себя не перестреляли, но присутствие оружие как-то дисциплинировало, и все неотрывно наблюдали за экранами порно-визоров.
- Есть первый секс в шестом квадрате! – закричал мой первый заместитель. – Ну, в этой хате, что почти без крыши стоит!
В начале третьего месяца деревня помолодела на пол века, и местные мужики стали лазать через колючую проволоку в город и приводить в деревню молодых девок, потому что своих деревенских им явно не хватало. Да и невозможно так сразу приучить сельскую жительницу любить мужчину по той схеме, что подробно расписано в модном сексуальном журнале. С этими пришлыми участниками эксперимента сексуальное поле деревни пока справлялось, и мы никак не мешали этой миграции населения в подопытную деревню. В общем, старики на пораженной Фрейдом территории уже окончательно перевелись и по деревне шумно гуляли молодые мужики, хоть в армию им повестки присылай.
Ну, а мы в лаборатории уже пересчитывали в своих карманах государственные премии и ковыряли дырочки под будущие ордена, видимо, или «За мужество» или «За дружбу народов». Уж представьте, что ожидало бы нашу страну, которую я все еще называю своей, когда тяжелые бомбардировщики дальнего действия несли бы в своих бомбовых люках тонны мешков эротической литературы, рассортированные в нашей лаборатории, и покрывали бы мешками сибирские деревни и провинциальные городки. Уж тогда бы наш народ никакой колючей проволокой было бы не удержать: все бы разом помолодели и полезли друг к другу с нежностями. Поднялась бы страна, без водки бы поднялась.
Все было бы хорошо, но однажды утром все жители деревни разом исчезли, и ни одна телекамера не успела зафиксировать, куда же делся весь деревенский люд. Уже через час к нам в лабораторию ворвались осведомленные люди и начались аресты, допросы, потом места заключения и эти мухи, если кому, как и мне, немного повезло.
Уже без нас в эту деревню вошли войска специального назначения, но спецназовцы перерыли все и никого не нашли. В ярославской деревне № бесследно пропали 43 коренных жителя, 14 гостивших там городских девиц, десять мешков сброшенной к ним эротической литературы. Как потом удалось разнюхать одному прыткому журналисту, командир спецназа, как только увидел в домах, сараях и на улицах эти горы использованных презервативов, потерял от удивления дар речи, первый надел на себя противогаз и уже через него прохрипел приказом своим подчиненным:
- Ну, и бойня же здесь была, мать-перемать! Всем снять оружие с предохранителей и срочно отходим, ребята, - и снова добавил что-то гораздо крепче, чем мать-перемать.
Всю деревню в сто рядов обмотали колючей проволокой, оцепили солдатами внутренних войск и поначалу даже хотели упаковать в бетонный саркофаг, но потом разворовали отпущенный на это цемент, поэтому сошло и так.
Спустя семь лет после рассказанных мною событий, я бежал из томской тюрьмы, куда был препровожден по приговору суда за злоупотребление служебным положением и гибель мирных жителей, что суду, казалось, имело место, потому мне и дали пожизненных 25 лет, слишком много, отчего и убежал. Сбежав из тюрьмы, я первым делом приехал в Ярославскую область, долго к этому готовился и однажды ночью подполз к проволочному заграждению вокруг уже известной по моему рассказу деревни и перекусил первую проволочку. Этот щелчок эхом отдался у меня в ушах, так как там, в пустой деревне, кто-то откликнулся таким же щелчком по проволоке и я замер в ожидании…»

                ******

Писать бред гораздо труднее, чем его нести, впрочем, у людской шизофрении есть уникальная особенность: в своей видимой бессмысленности нести смысла гораздо больше, чем он есть в самом разумном толковании.

                ******

- Так вы утверждаете, - сурово надавив на последнее слово, майор ФСБ и посмотрел на этого странного больного, - что, якобы, переходя какую-то там границу времени, вы встретили молодого человека, который полз оттуда? А вы уверены, что это была мифическая граница, а не настоящая граница, государственная, с Финляндией, например?
У майора явно сдавали нервы, так как уже полгода он со всем своим отделом целыми днями сидел в психиатрической лечебнице и пытался выяснить, как у изолированного от всего мира больного в тумбочке постоянно появляются продукты выпуска 1966 года. Ну, то есть сорокалетней давности, но свежие, и водка тоже появляется, а бутылочное пиво, правда, дрянь, как мы только его в советское время пили.
Пока не удалось даже определить точное имя больного, так как собранные по его рассказам метрики и справки противоречат друг другу, словно человек-то он один, а судьба у него ни одна, как получается, а будто по кругу пущенная. Вначале, по всем бумагам, он психологом был, даже со степенью, потом вдруг шахтером оказался, затем программистом, и что интересно, одновременно все это у него происходило.  А как понимать, когда у одного человека сразу 7-8 биографий, уж две судьбы еще можно понять, вдруг брат-близнец был, а мама в родовой горячке не успела родившихся детей пересчитать и всю жизнь думала, что он у нее один, а оказалось двое. Но не заметить рождение сразу десятка детей даже пьяная мать не смогла бы, а у нас в роддомах врачи никогда роженицам спирт не давали, потому что сами его пили. Нет, не зря их секретный отдел ФСБ полгода в этой больничке время теряет, ой не зря, есть что-то во всем в этом.
Зевнув, майор отвернулся от больного и продолжил чтение его медицинской карты, куда заботливая рука доктора подколола все стенограммы больничного бреда. Значит, он пересек границу времени и увидел ползущего ему навстречу молодого человека:

«У парня была чем-то острым, видно, колючей проволокой, сильно разодрана щека, и на вид он был, еще мальчишкой, лет семнадцать:
- А ты, батя, куда ползешь, - зашептал он мне прямо в ухо, - нельзя сейчас тебе туда. Я не первый раз хожу, да и то сегодня бы остерегся. Черт бы побрал этих пограничников, они сегодня, как с цепи сорвались. Чуть очередью меня не накрыли. Ты, батя, если поползешь, то правей бери, вон на те кусты, там безопасней будет, я давеча проверял.
- Уж ты, сынок, - я попытался расспросить паренька, откуда он все-таки убегает, и куда я так сам спешу попасть, - погоди, не ползи, я спросить хочу.
- Да какой я тебе сынок, - возмутился парнишка, - мне уж давно за пятьдесят, и ползу я оттуда, а ты что, и не знаешь что ли, что там?
- Нет, не знаю, - я не стал спорить с парнишкой об его возрасте, - а что там?
- А под пули зачем тогда лезешь, - удивился парень, которому якобы стукнуло за пятьдесят, - я в одиннадцатый раз ходил, все теперь в своем прошлом как надо исправил, можно спокойно в 2005 году доживать. А ты левее не ходи, там тебе по годам не пройти, младенцем станешь, и соображение вовсе потеряешь, советую, прямо на куст ползи.
- А что там, - уже почти крикнул я вслед уползающему от меня парнишке-старичку.
- Хих, хи-хи, - гоготнул прямо носом в землю мой странный знакомый, - там, батя, того, там – уже СССР, помнишь такое? Ну, даст Бог, перейти границу, так сразу вспомнишь.
               
                ******

Я пополз прямо на указанный куст и, спустя пять минут, ткнулся носом в деревянный забор, который гнилыми досками огибал восьмиквартирный барак с выведенной на стене углем номером и улицей «Газина, 18», если память мне не изменяет, то мы жили здесь до третьего класса, а значит, школу я еще не закончил. Ну, и вид был у меня не школьный, весь в грязи, в коротких штанах на одной лямке, со школьным ранцем на боку, и, судя по учебникам, – я был в этот момент второклассником.
Ну, мать моя почти не заметила моего прихода, бегло оглядела мой внешний вид и продолжила мусолить кусочек угля, которым красила себе ресницы.
Я растерялся, потому что, находясь в теле второклассника, я одновременно сохранил свой жизненный опыт и образование пятидесятилетнего мужчины, и потому осуждающе смотрел на свою 26-летнею мать.
- Мам, в школе всем велели сдать 30 копеек на обеды, - непривычно пискливым голосом промямлил я и вдруг неожиданно от себя взрослого добавил, - а ты что, вертихвостка, красишься, снова до утра домой не придешь?
Это вторую часть фразы я тоже проговорил детским голосом, но тем неменее моя 26-летняя мать застыла с открытым ртом, словно хотела проглотить уголек, который только что муслила спичкой и красила этим ресницы.

                *****
А я и не знал, что меня пороли в детстве. Весь наш барачный дом слышал мой возмущенный несправедливостью голос, когда пятидесятилетнего сына порола его 26 летняя мать, а он в теле ее сына второклассника даже не имел сил, чтобы отбиться и вырваться из рук этой разозлившейся девчонки. Ну, да, мне она тогда казалось совсем девчонкой, но на свидание с любовником она не пошла, устыдилась, наверно. А я-то потом в свои зрелые годы гадал, почему у меня такой характер в постели легкомысленный. В мать я пошел, видимо, в мать. Отец-то от нас в молодости ушел, уж не знаю: на какой почве они поругались, не спрашивал никогда, и говорили - не слушал.

                *****

В углу я стоял, поджав истерзанную кожаным ремнем ребячью попку, и ковырял при этом мокрым от слез и соплей пальцем свеже беленую стенку:
- Ма, ну че, ма, ну, я эти слова в книжке прочел, мне для школьного спектакля на утреннике учить их надо, ма, че дерешься-то, я из угла можно выйду, ну, не буду я больше, не буду.
А как только меня реабилитировали, выпустили из угла и даже дали три ириски из железной банки я покорно сел за письменный стол, достал учебники и начал делать уроки. С математикой прошло без проблем: в колхозе жили пять кроликов, два ускакали, в общем, всех быстро сосчитал, а вот с русским языком застрял, почерк-то у меня почему-то остался взрослым, ровным, видимо, он не от молодости пальцев зависит, а от интеллекта. Ну, как таким каллиграфическим почерком переписывать упражнение «Мама мыла раму, Маша ела кашу…». Я карябал это как мог, чтобы было похоже на почерк ребенка, и в конце предложения специально махнул на страницу небольшую кляксу. Мать была и этим довольна, наверно, обычно в этом возрасте у меня кляксы были крупнее, а эта была небольшая, с копеечную монету, вообще провинностью не считалась и даже училка такую могла не заметить. Еще надо было выучить стихотворение, которое я уже вызубрил лет сорок назад и зачем-то до сих пор помнил.
- Гляжу, поднимается медленно в гору, - я осторожно посмотрел на мать, - лошадка, везущая вороха воз.
Ну, мать аж просияла, девчонка она еще, а понимает, есть что-то в ее сынишке, пусть дуром нагуленном, есть в нем какие-то способности.
                *****
Телевизора у нас не было, и у соседей не было, ни у кого на нашей улице его еще не было. Я увернул на всю мощь грохотавшее советскими маршами радио и пошел выбрать себе книгу на вечер. Ну, так, «Анну Каренину» мне мамка не даст почитать, скажет рано еще, вот томик Мопассана до масла зачитанный, тоже пока запрещенная книга. Так что придется читать Гайдара про этих придурков Чука и Гека, которым явно не фиг делать было, или эту, как ее, «Тимур и его команду», по-нашему, конечно, это не команда у него была, а молодежная группировка, вроде, скинхедов, ну, ладно, прочту еще раз. Уж не знаю, как я со скуки в этом времени раньше не сдох: ну ни фига нет, да  еще и в школу надо ходить.
               
                ******

Я ненавижу свою первую учительницу, я раньше не знал, как я ее ненавижу. Тупая и толстая сорокалетняя тетка,  властная и без чувства юмора, с хорошо поставленным голосом ефрейтора, который выстроил по партам еще более тупых новобранцев. Эту застегнутую на все пуговицы серую кофточку на моем первом школьном ефрейторе я теперь не смогу забыть никогда.
Первым уроком у нас была родная речь, будь она не ладна. Я, наверно, единственным из всей школы получил тогда двойку по политическим мотивам. Ну, назвал я этого Мальчиша-Кибальчиша – глупым мальчиком с деревянной сабелькой, но он именно таким и был нарисован в учебнике. Зато по математике в этот день получил пятерку за таблицу умножения и в изложении не оставил ни одной ошибки. Ну, плевый текст, в три предложения, как добрый дедушка Ленин двум пацанам собственноручно сопли утирал и яблоками бесплатно кормил, вот такой был хитрый гад, родителей, видимо, расстрелял, а с мальцами фруктами заигрывал. Уж очень меня подмывало про родителей в изложении дописать, но я вспомнил широкий кожаный ремень, и написал только про яблоки.
А Ленин у меня на груди, со звездочки, прямо на мир смотрит, у всего класса такой Ленин на груди, друг на друга смотрит, и идем мы с этими звездочками в светлое будущее, в котором я уже однажды был.
Я внимательно посмотрел на плоские грудки одноклассниц, но уже не на звездочного Ленина, а просто так посмотрел. Ну, неужели мне взрослому человеку теперь десять лет смотреть на этих скелетиков и дергать их за растрепанные косички. А из учительской, например, я видел, вышла на переменке такая отпадная практикантка, лет двадцати, конечно, для меня пятидесятилетнего слишком молода, но пока я нахожусь в теле второклассника, то можно и приударить.
Я смело подошел к практикантке, встал на цыпочки и заученно пролепетал:
- Зайчонок, а не сходить ли нам сегодня куда-нибудь потусоваться!
Уж от этого моего невинного предложения познакомиться, будущая училка потеряла дар речи и видимо так и не нашла в своем словарном запасе смысла слова «тусоваться» и поняла его как-то по-другому, стукнула меня классным журналом по голове и визгливо убежала. Я победно оглядел притихших от моего подвига запуганных второклашек и пискливым голосом изобразил свое превосходство:
- Во телка размечталась, ничего, подрастет - моя будет! А не сходить ли нам, парни, куда-нибудь посидеть, в смысле откинуться, если пивом, то угощаю, закурить у кого-нибудь найдется - я старательно при этом вспоминал свой позабытый молодежный сленг, чтобы хоть как-нибудь быть похожим на второклассника.
При моем упоминании пива и сигарет сразу шесть наших девчонок и два мальчика наперегонки побежали к директору, чтобы донести на меня первыми.
Я смачно сплюнул на паркет и страшно икнул на вахтершу.
Нет, в этой новой жизни я не хочу снова стать отличником, закончить институт, стать психоаналитиком, а потом получить тюремный срок за эксперименты над жителями ярославской деревеньки №.
Все, я стану другим, и старательно прицелившись, я пнул под зад самого прилежного отличника, отчего он с непривычным визгом взлетел на воздух и, только приземлившись, тут же меня страшно зауважал.
- То-то, памперс недоделанный - шикнул я на него новым матерным словом и гордо пошагал домой, надо ведь и за матерью теперь присматривать, а то к 35 годам она четыре раза выйдет замуж и замучит меня потом новыми папами и отчимами. Ну, нет, за кого я выберу, за того теперь и пойдет, или настоящего батьку верну, ему сейчас еще тридцати лет нет, бегает где-то, а сын тут без телевизора и пепси-колы пропадает.
В стране шел 49 год советской власти, и по грязноватой улице, махая несуразным ранцем, возвращался домой второклассник школы, еще вчера бывший круглым отличником, и примерным октябренком. Но он уже никогда не окончит институт, он даже среднюю школу никогда не закончит, и не станет психоаналитиком, а завербуется на угольную шахту в городе Инте, где в условиях полярного холода к пятидесяти годам заработает туберкулез. Вот потому он тоже разыщет ярославскую деревню №, гнилыми от угольной пыли зубами перегрызет колючую проволоку и во второй раз перейдет временную границу с СССР, на этот раз, намного правее того исторического куста, за которым скрывался 1966 год».

                *****

- В палате у больного появились продукты 1975 года, вот ряженка, ее не было в таком виде в 1966 году, это болгарские сигареты «Стюардесса», полный яд, конечно, но в те времена был расхожий табак, - доктор отер вспотевшую лысину. – Болезнь явно прогрессирует, и если бы она происходила только внутри больного, то случай вполне заурядный, но когда от душевной болезни пациента в его палате появляются реальные продукты питания, то это дело уже не врачей, а компетентных органов. Ну, спрашивается, чем я таким должен лечить больного, чтобы он перестал воровать кефир тридцатилетней выдержки. У меня все, господа.
Еще раз тщательно обтерев усталую лысину, доктор сел на свое место, и вдруг заговорил давно молчавший майор ФСБ, который уже не только работал в этой психлечебнице, но и сам понемногу лечился, так как потерял на этом не только сон, но и здоровье.
- Я предлагаю в качестве эксперимента примотать меня на ночь веревками к спине больного, и я, таким образом, прослежу весь его ночной путь, - голосом обреченного героя закончил майор.
- Все правильно, - из угла визгливо пошутил какой-то молодой аспирант, - если примотать к больному майора, то они вдвоем больше продуктов начнут таскать в палату…
- Тише, вы, - оборвал насмешника главный врач, - нельзя рисковать майором, а нельзя ли к спине пациента примотать, например, колючей проволокой какого-нибудь заключенного, которому все равно. Ну, нельзя же нам так просто рисковать жизнь майора.
- Меня мотайте, - вдруг рявкнул майор, - может полковника за то дадут, а то сижу и сижу здесь в больничке, а дело почти за год ни на шаг не сдвинулось. А примотать лучше не веревками, что ненадежно, а в гипс укатать обоих по самые уши.
               
                *******

Что и сделали, а наутро в палате в гипсовом коконе нашли только больного, а майор бесследно исчез, потому из управления ему на смену прислали другого майора, еще более не разговорчивого. Этот майор оказался прытким малым, и всего за одну неделю с помощью милицейской дубинки и обыкновенного табурета выбил из больного что-то похожее на признание:
- Убили майора, в перестрелке погиб, уж больно горяч был…
Уже позже выяснилось, что майора, в действительности, не убили, а он просто не захотел возвращаться и остался там, чтобы исправить свое прошлое и стать генералом, что и вскоре случилось. Уж как генерал потом приехал в больницу в полной красе, весь в орденах и сам на себя непохожий, но медсестра, с которой он, будучи майором, шалил больше всего, сразу признала в нем отца своего ребенка и кинулась генералу на шею. В общем, они поженились, а нового майора из больницы вытурили, потому что он позволял при допросах подследственного больного недозволенные приемы, в смысле, слишком часто прикладывал к телу табурет, что было уже запрещено.
В первый же день новый генерал заперся с больным, с которым он оказался вдруг в больших друзьях, и они о чем-то часа три шептались, но это не попало в протокол, и потому никто и не знает, о чем они там действительно говорили.
В общем, на следующий день в палате пропали не только продукты, но и куда-то подевался и сам больной, и лишь на тумбочке больничной тапкой была придавлена записка: «исправленному верить».

                *****

Как вы уже догадались, в палате больше уже никто не появился, и только заглядывающий сюда время от времени генерал ФСБ лично проверял, чтобы место больного другими психами не занимали. Он с тоскливой надеждой в каждый свой приезд открывал заветную тумбочку, но продуктов в ней так никаких и не было, но у генерала, наверно, и своих харчей хватало, он сильно с тех пор раздобрел. А его новая жена, бывшая медсестричка, тоже с ним иногда заезжала, и очень важничала перед другими сестрами, которые, на самом деле, были не хуже ее. Ведь они тоже, когда спали с генералом (бывшим майором), но делали это честно, потому и не залетели тогда, а то бы генерал-майору пришлось бы жениться на всех сразу, что пока в нашем обществе считается слегка неприличным.
               
                *****

В этот раз пограничный патруль буквально наступил на меня, и я  вспорхнул из-под ног серым зайцем и со всех ног побежал к редкому подлеску. Вслед ударил предупредительный выстрел, еще один, и вдруг куча разозленных птиц ударили по веточкам над моей головой. Я на всякий случай заорал по-немецки «Гитлер капут» и высоко задрал расцарапанные ветками руки. Все еще держа меня на прицеле, ко мне, не спеша, шли трое пограничников, а когда они подошли вплотную, я вдруг понял, что это не пограничники, это даже не совсем люди, это вообще не люди, но автоматы-то у них настоящие. Старший «пограничник» прикоснулся к моему плечу каким-то прибором и на чистом русском пояснил:
- В вашем теле теперь навсегда спрятан контрольный временной чип, и вы больше не сможете бегать через эту границу взад и вперед. Мы предлагаем вам на выбор: пойти в любую сторону от границы, но только один раз. Там, откуда вы бежали, демократия и счастливая Россия 2005 года, а за тем лесочком, вы уже знаете, раз бегали,  лежит не менее счастливый Союз Советский Социалистический республик 1975 года. К сожалению, мы не можем поменять вам мозги, чтобы вы напрочь забыли об этих переходах границы, все равно будете помнить, иначе бы пришлось вас просто убить, а это, мы считаем, негуманно. Уж не тряситесь вы так сильно, а быстро выбирайте раз и навсегда: вам светлое будущее или в светлое прошлое.
Я пошел в СССР, чтобы еще раз выправить свое прошлое, для исправления моего будущего несчастного настоящего. В общем, как говорится,  «исправленному верить».

                ******

В 1975 году я уже, слава Богу, закончил среднюю школу, и в этот самый момент я и грохнулся со своими пятидесятилетними мозгами в тело семнадцатилетнего выпускника школы, стоявшим на распутье: кем быть, чтобы как можно больше принести пользы стране и, при этом, работать поменьше, а зарабатывать побольше.
В первую минуту я даже растерялся, ну, зачем, спрашивается, я не вернулся назад, и что мне делать в этом советском государстве, которое семимильными шагами идет к своему печальному концу. Но и передумывать было поздно, потому я перевернул только что полученную фотографию выпускников моего класса и ручкой с плохо пишущей пастой набросал на обороте план ближайших мероприятий.
Во-первых, найти Чубайса, он сейчас еще в школе, наверно, учится, во-вторых, разыскать Ходарковского, тот еще в младших классах сидит, и, главное, как найти Путина, он же постарше, школу уже закончил, и если уже в высшей школе КГБ учится, то он мне временно для знакомства недоступен. Ну, ладно, словлю его перед его командировкой в Германию. Еще надо в яслях поискать будущего металлургического олигарха череповецкой «Северстали» Алексея Мордашова – он там по песочнице с совком бегает, и за пару конфет я легко стану его лучшим другом.
- Все будет хорошо, вот увидите, и надо бы вспомнить, что в этом 1975 году должно скоро случится, чтобы извлечь из этого какую-нибудь выгоду. Черт, ну ничего из этого года не помню, ах да, я в день своего школьного выпускного по дороге назад упаду и сломаю ногу.
- Е-мое, упал все-таки, ну, точно - сломал щиколотку, в том же самом месте…

                *****

В 1979 году я нашел в Ленинграде приехавшего домой в отпуск курсанта высшей школы КГБ Владимира Путина и насильно рассказал ему, что с ним случится в недалеком будущем. Ну, Володя поступил со мной честно, про мою антисоветчину смолчал, но все остальное выложил врачам, и потому меня ,на следующий же день, поместили в отдельную палату, той самой психиатрической лечебницы, которая описана в начале нашего рассказа.

Алексей ВИНОГРАДОВ

2000 год


СКРИПНУЛА ДВЕРЬ МАВЗОЛЕЯ

Скрипнула дверь Мавзолея, но стоящий часовой даже и глазом не моргнул, лишь плотнее вцепился пальцами в прохладную сталь карабина. В его смену это случилось в первый раз.
В одном из окон президентского этажа в Кремле нервно задергалась шторка.
- Опять пошел.
В элитных квартирах на Тверской улице исходили воем перекормленные собаки.
Снег не отпечатывал его следы.
Знакомые щурящиеся глаза скользили по рекламе заморской всячины, и вдруг наткнулись на шагающего по улице мальчика, детей он не любил, но погладил мальчишку по вставшим дыбом волосам.
С будто вросшим в асфальт мальчиком общаться было трудно, и он махнул на него рукой.
У Елисеевского магазина его остановила пьяная компания и долго уговаривала его сняться с ними на камеру, но он никак не проявлялся на картинке, и ничего не пил, даже когда ему подносили.
Сегодня было не как всегда, одинокие ночные прохожие и раньше его видели, но нынче он впервые заговорил.
- Белые в городе, - и это эхом отозвалась в узких улочках центра Москва.
В Кремлевской стене с громким треском стали ломаться кирпичи, и вываливаться впрессованные туда урны.
Они поднимались один за другим, в чем их видели в последний раз, и шли в сторону картавого голоса.
- Вся власть Советам - стыло на январском ветру.
С отдаленных московских кладбищ потянулись к центру города рядовые и низовые командиры революции, путаясь в пулеметных лентах и, бог знает, с откуда взявшимися у них маузерами.
В центре города уже были перегорожены баррикадами все улицы.
- Русский хеллоуин, русский хеллоуин, - кричали ничего непонимающие в этом иностранные туристы и щелкали фотокамерами, - руссишь эстрим, постановка!
Первая же очередь из притащенного из Исторического музея пулемета «Максим» сдула с улиц всех этих иностранных наблюдателей.
- Казаки, - звонко крикнул молодой матросик, и показал рукой в сторону подкативших милицейских машин. В ночной тишине дымным пламенем ахнула граната, затем еще одна.
- Началось, - в Кремле снова зашуршали по ковру модными английскими туфлями, - сегодня он уже там не один.
- Будут распоряжения? – угодливые маршальские погоны склонились над штатской фигурой джентльмена.
- В Питере поставить вокруг «Авроры» тройной заслон ОМОНа, и пока этим и ограничимся.
В городе неспокойно перекликались одиночные винтовочные выстрелы, это рабочие отряды добивали «казаков» и переворачивали их патрульные машины.
- Ленин жив, Ленин жив, - людская молва перетекала из квартиры в квартиру, пока это же самое не попыталась сказать в ночном телеэфире какая-то заспанная дикторша.
- Вот тут к нам на студию звонят какие-то люди и говорят, что видели живого Ленина, хи-хи, какие шутника, ха-ха, ха-ха, а сейчас мы послушаем новую песню…, - но в этот момент на нее легла тень огромного усатого матроса, и ствол маузера, царапая щеку, застыл у виска. В эту секунду телеведущая без запинки вдруг выдавила прямо в эфир: Ленин жив.
У стены магазина какой-то пацан в старых дореволюционных обносках вытащил огромный плакат, вымазал его чем-то метлой и наклеил прямо на рекламу какого-то модного женского белья.
- ДекретЪ о мире, - по слогам прочитал он заголовок, и вдруг улыбнулся чертовской, беззубой  улыбкой и быстро прошепелявил, - мир хижинам, война коттеджам.
В городе шли аресты.
Утром работников коммерческих банков встретили пьяные и вооруженные матросы, которые грелись на морозе кострами из рекламной мишуры богатых магазинов. Из Останкино по всем каналам показывали голых баб, это неграмотная солдатня насиловала теле журналисток прямо перед камерами прямого эфира, потому что не знала, зачем они, камеры, и для чего их иногда приходится отключать.
Вся страна смотрела на этих голых баб и голых мужиков, совершенно не понимая, что это значит, кто умер, какая в стране власть, будут ли менять деньги, и надо ли скупать соль и спички.
К обеду все магазины уже опустели.
В кабинетах Кремля были заперты все двери, кроме одной, за которой неспокойно расспрашивали какого-то солидного  человека, по виду, профессора, возможно, врача.
- А как вы объясните, он практически жив или нет?
- Да все время был жив, как и велели тогда в 1924 года, мы же раньше так честно везде и писали, что жил, жив, и будет жить.
- Странно, я всю жизнь думал, - нахмурился хозяин кабинета, - что это политическая реклама, не ожидал, что он действительно жив.
- Еще как, он нас всех переживет, практически бессмертен, как в него влили ту бальзамирующую смесь из египетского саркофага, так он и впал в вечную жизнь, - нервно затараторил человек, похожий на врача.
- А остальные почему проснулись, которые не забальзамированные?
- А черт их знает, - вдруг перестал заикаться доктор, - они же, видите, уже и водку пьют, и теток по телевизору насилуют, наука это не объясняет, а как вы думаете, погромы будут, - доспросил доктор тихим голосом и почему-то покраснел.
- У Сверлова потом спросите, - рявкнул хозяин кабинета, - и буквально вытолкнул его вон.
Со стороны ВДНХ на Москву шли танки, которые в лепешку давили гусеницами плохо вооруженных красноармейцев, которые тут же почему-то вскакивали и, как ни в чем не бывало, кричали «ура» и стреляли из винтовок по витринам непонятных и пугающих их магазинов.
В сторону Серпухова, что на юге от Москвы, в ужасе шли от столицы другие танки, которые уже прошли через центр города и уже пробовали давить бессмертных красноармейцев, пока не поняли, что ничего не получится.
К вечеру на Ярославский вокзал откуда-то пригнали бронепоезд, с броневой башни которого неожиданно выступил Ленин:
- Гламу-р-р-р-ненько устроились контры, - непривычно сказал Ильич, но дальше, правда, говорил строго по тексту, - вся власть Советам, земля  крестьянам, мир солдатам, - и так далее, по первоисточнику.
Утром второго дня началась национализация московских предприятий, а за городом живые крестьяне братались с бессмертными солдатами и матросами, и вместе жгли богатые коттеджи  и без всякого суда ставили к стенке новых русских.
Аврора все-таки выстрелила, балтийцы прислали в Москву свой революционный привет и две только что сформированные дивизии из воскресших накануне матросов.

А тем временем в Москве красные отряды приняли за юнкеров президентский полк, миролюбиво повалили на землю живых солдатиков срочной службы, и дурно пахнущими ртами выспрашивали:
- Женский батальон, где тут у вас прячется, ну, бабы у вас эти где, эти пышные, с винтовками…
- Сами по году девчонок не видим, - оправдывались живые солдатики, опасливо поглядывая на внезапно пришедший к ним дембель, который с оскаленным ртом звал их почему-то не домой, а на баррикады.
Сам матрос Железняк прилетел в Москву из Питера в пустом пассажирском самолете, и прямо из Шереметьева его повезли в Кремль, у самых ворот сунули в руки старую гранату и новый автомат Калашникова.
- Гранату покажешь на входе только охране, - тщательно инструктировали легендарного матроса, - а дальше не срамись с этим старьем, с автоматом иди, вот тут несколько раз нажмешь, и все временные сразу начнут слазить, ну, помнишь, надеюсь, как те, первые слазили.
Вечером Красную площадь заполонили обманутые вкладчики и потребовали от нового правительства головы тех, кто их обманул. Это единственное требование было удовлетворено, и все разошлись, но подошли обманутые дольщики в строительстве жилья и тоже потребовали головы своих обидчиков, им тоже их отдали, чтобы разошлись. Массы обманутого народа потом несколько дней приходили на Красную площадь за головами, пока, взявшись за руки, к ним не вышли Каменев и Зиновьев, затравлено посмотрели на толпу, и честно признались, что голов больше нет, все уже свернули, и предложили народу расходиться. А так как народ был грамотный и уже просто так устному слову не верил, то во всех газетах напечатали объявления, чтобы больше за головами к Кремлю не приходили. Но еще потом долго отрывали ноги тем, кто наворовал меньше, чем на высшую меру, и еще что-то у кого-то отрывали, что и показывать никому нельзя.

А Москва оставалась еще в кольце врагов. Дивизия Чапаева без боя взяла станцию «Лосиноостровская» и гнала перепуганных милиционеров до Метро Бабушкинская, которое тоже бы взяли, но испугались турникетов.
В Перловке, на северо-востоке, прямо у МКАДа, верные старому правительству войска попытались остановить продвижение красных на север, но дрогнули, как только увидели на МКАДе людей в лаптях, похожих на бомжей, и распевающих во все горло знакомые до страха слова «Чтобы с боем взять Перловку, белой армии оплот».

К началу февраля все было кончено. В кремле большевики собрали всех лидеров современных партий, перед которыми выступил Ленин.
- А кто у нас тут, батеньки, кадетами из вас будет, - с историческим прищуром покосился он на представителей партии «Единая Россия», в рядах которой тут же зашептались, определяя свою политическую ориентацию.
- А эсерами кто у нас станут, - продолжил Ильич, - вот вы, товарищ Зюганов, нашу линию примите, или уклон возьмете, так добром, добром революцию не делают, моим именем столько прикрывались, а в музеях пулеметы заржавели. В деревнях народ одними сникерсами питается, богачи страну разобрали, а мы ее от этого рабства для Чубайсов что ли освобождали.
Анатолий Чубайс гордо звякнул наручниками и поднял на Ленина глаза:
- Мало я вашему Мавзолею, видимо, свет отключал, да попадись вы мне, в августе 1991 года, так….
- С контрами и разговаривать нечего, - перебил его вождь мирового пролетариата, - мою лампочку Ильича отобрал, все лампочки в моей стране на свой карман отвинтил, еще Маркс говорил, сейчас не помню что, но как только вспомню, велю расстрелять.
В этот момент с места подпрыгнул Борис Немцов, на руке которого камнем повисла Хакамада:
- Владимир Ильич, мы ваше правительство, конечно, не признаем и никогда не признаем, но ответьте, Путин-то где?
- Что, ребятушки, спохватились, думали, я царя второй раз в Свердловск в Епатьевский дом повезу, а вот вам дудки революционные, мы его в Германию оправили, в моем бывшем опломбированном вагоне, у него там Канцлер знакомый живет.
В зал при этих словах запустили журналистов, которые наперебой загалдели:
- Будет ли продолжаться первая мировая война с Германией?
- Отмените ли вы Брестский мир?
- Есть вероятность, что вместе с красными встанут из могил и белые?
Владимир Ильич непривыкший к такому поведению журналистов на несколько минут потерял речь и отозвался не сразу:
- Архиважной для нас задачей остается борьба за счастье простого народа, потому весь непростой народ нам придется снова расстрелять, - и тут же покосился на журналистов и представителей других партий.

………………………………………………………………………

А спустя пару часов в кабинет Владимира Ильича без стука вошел Троцкий с каким-то живым и чрезвычайно вертким молодым человек и без всякого предисловия сказал:
- Вот, Володя, это ваш личный имиджмейкер.
- Из немцев что ли, - не понял Троцкого Ильич.
- Да наш вроде, но ремесло свое называет словом иностранным, будет вас учить, как перед журналистами себя держать и на их скользкие вопросы отвечать.
- Да ты, Лева, что, уже и забыл, как с ними надо разговаривать, в наших маузерах что ли патроны пересохли.
- Не в том дело Ильич, политическая обстановка в мире другая, не признает нас пока мировая общественность, в кольце врагов мы сейчас, я вчера в Америку Бушу звонил, так он сказал, что с русским моргом разговаривать никогда не станет, - Лев Троцкий вздохнул, и подтянул вечно спадавшие у него кожаные штаны.
- Что же я не такое говорю, по-твоему, - насупился Ильич, но ему уже ответил угодливо приседающий имиджмейкер.
- Вы, Владимир Ильич, пока еще путаете основные фигуры на политической доске. Вот, например, украинского лидера Ющенко, оговариваясь наверно, называете батькой Махно, грузинского Саакашвили с Джугашвили-Сталиным путаете, а он у вас пока в соседнем кабинете бумаги вечно пишет и в стол прячет…
- Так какое же он после этого не Махно, - взвился Ильич, - Украину от Москвы отбил и германцам хочет передать.
- Опять путаете, - поправил его имиджмейкер, - сейчас принято земли отдавать не германцам, а американцам, так считается более надежным. Вот, еще, главное, не надо грозить в сторону прибалтийских стран, они и так обижаются на советскую оккупацию.
- А причем здесь красные, их еще до нас, сотни лет назад какой-то русский царь оккупировал, по просьбе их же трудящихся.
- Да они за ту оккупацию уже не обижаются, им - недоговорил имиджмейкер, потому что Ленин и Троцкий схватили его под руки, вытолкали из кабинета и спустили с лестницы.
Уже завершая свой последний кувырок по лестнице, имиджмейкер увидел, как на подоконнике мертвый Петька взасос целует мертвую Анку-пулеметчицу, лезет ей под кофту, из под которой блестят обглоданные временем кости.
- Свят-свят, - едва успевает прошептать молодой человек, как с хрустом ломается его живая шея и карьера первого и последнего красного имиджмейкера.


А тем временем в Берлине Владимир Путин, ослепленный вспышками фотокорреспондентов, стоял на крыльце больницы, где только что прошел требуемый тест на живое, чтобы успокоить западный мир, что к ним приехал именно законный президент России, а не какой-нибудь воскресший и переодетый комиссар. Вопросы сыпались на него прямо ниагарским водопадом:
- Будет ли продолжаться первая мировая война между Россией и Германией?
- Соблюдаются ли в России права живых и права мертвых, и есть ли среди вновь воскресших граждан позитивно думающие правозащитники, которым надо помочь?
- Есть ли возможность у России также посодействовать немцам в оживлении Гитлера и хотя бы нескольких дивизий фашистского вермахта, чтобы и у Запада тоже появилась не убиваемая современным оружием темная сила, способная остановить продвижения орд Ленина-Сталина в глубь Европы?
- Когда в России наконец-то начнет оживать и белая гвардия, загробные права которой явно ущемлены?
Владимир Владимирович, как опытный политик выбрал для ответа только последний вопрос о воскрешении белой гвардии и уклончиво пообещал:
- Мы работаем над этим вопросом, но цена на газ для Европы останется неизменной.

вторая глава

В центре Москвы, на бывшей Лубянской площади, к постаменту обрубленного памятника Дзержинскому была угодливо приставлена лесенка, и хозяин памятника собственной персоной взобрался на постамент и заржал на всю площадь таким сатанинским голосом, что в кабинетах ФСБ зазвенели стекла и посылались со стен его собственные портреты.
В стенах здания жгли документы, но коридоры как вихрь наполняли собой старые чекисты в кожанках и естественным образом мешались с живыми сотрудниками ФСБ.
- У вас все номера перепутаны, - орал на живых усатый чекист с плдвязанной на груди раненной рукой, - где, мать вашу, мой 42 кабинет.
Словно тени ложились на тени, будто стон шел по этажам, но как отлаженная за век машина, новое ЧК реставрировалось в старое ЧК.
Как две птицы в суконном полете распахнулись полы широкой шинели железного Феликса, когда его фигура стремительно перешагнула порог его любимого здания. В своем кабинете он сорвал со стены собственный портрет, кинул его на пол и смачно раздавил стекло каблуком сапога.
- Списки всех арестованных мне на стол.
- Списки тех, старых, или списки этих, новых? – угодливая кожанка поправила на поясе деревянную кобуру маузера.
- Всех, всех, - как-то вдруг по-доброму закашлялся Феликс Эдмундович, с размаху сел на стул и неумело стал теребить кнопки сотового телефона, - Билайн, мать их за ногу, всех к стенке поставлю, революции нужна надежная связь.

В кабинете Ленина за полночь горел свет его любимой зеленой лампы, он сидел за пахнущим старым чердаком столом, потому что дорогой стол из красного дерева был вытащен по его приказу еще вчера, а дорогой диван сменили на узкую железную кроватку из его же музея.
- Диктатура гребаннового пролетариата должна стать надежной опорой новой Советской власти, - бормотал Ильич про себя, размашистым подчерком записывая эту фразу на бумагу, опуская лишь слово «гребанного».
Ильич вскочил из-за стола и стал нервно мерить семенящими шагами длину своего кабинета. От двери к окну выходил двадцать один шажок, оттуда почему-то получалось больше - 22 шашка. Это озадачило Владимира Ильича, он буркнул про себя «перебор» и, метнувшись к столу, размашисто написал заглавие своей новой статьи «Шаг вперед, два шага назад», и снова вскочил, чтобы шажками перепроверить свою правоту. Все верно, не считая эти базовые двадцать шагов вперед, в расчетах было на один меньше.
В этот момент к нему заглянул заспанный Троцкий и ехидно заметил:
- Ты себе уже весь ковер протоптал,  все спят уже давно, мешаешь, Сталин под тобой живет этажом ниже, тоже не спит, злится, я тут новый учебник по истории вчера прочел, так Коба этот тебя скоро заменит, а на меня за границей киллера натравит, с контрольным ударом ледоруба в голову.
- Знаю, утка он вонючая, смерти моей не дождется, а дел-то столько у нас еще, сколько интеллигенции по тюрьмам мается, все руки не доходят перевешать.
- Да брось ты Володь беспокоиться, Коба потом всех загнет, а пошли его, гада, двумя подушками придушим.
- Нельзя Лева этого делать, нарушим естественный ход революции, да ведь он тоже моего фараонского бальзама в 53-годом хлебнул, не умер он тогда, а прилег, чтобы без него все враги и раскрылись с тайной стороны.
- А чешь тогда про него, как про тебя, нигде не было сообщения, что Сталин жил, Сталин жив, Сталин будет жить, - навострил бородку Лев Троцкий и весь замер в ожидании ленинской правды.
- Так он сам и не велел, и из Мавзолея сам себя потом попросил вытащить, беспокойно там, на демонстрациях по крыше трибуны политбюро так топают, я привык, а Коба три года промучился и попросил Хруща, чтобы отвлечь народ его культом личности и потихоньку перезахоронить.
Внизу, под полом, звякнуло по потолку пустым стаканом.
- Опять подслушивает, зараза, - Ильич намеренно затоптал по полу ногой, чтобы там внизу никто не смог прослушать с помощью пустого стакана их секретный разговор.
- Ой, Вовка, ты меня уморил, темень ты пролетарская, тут стаканами никто друг друга уже пятьдесят лет не подслушивает, вот жучки везде понапиханы, это он с Ворошиловым стаканами стучит, вино ему прислал из Грузии, как его, Саакашвили, правильно мужик поступает, заранее приседает. Это же ему не твой тезка Володя Путин с его мягкой демократией, с Россией лучше в мире жить, чем вообще не жить, - Лев Троцкий плюнул на ковер и вышел из кабинета Ленина.
- Чем же они пахнут все, - принюхался за выходящим Троцким хозяин кабинета, нет, на чеснок не похоже, так битой кровью на бойнях пахнет, и широко распахнул окно, чтобы проветрить помещение.

Утром к Ленину снова потянулись ходоки из дальних областей России.
- А что с мэрами-то нам тепереча делать, - спросил Ильича пожилой крестьянин в потертых джинсах, и уверенно поковырялся у себя в носу.
- А мы раньше что с помещиками делали, все отобрать, непременно отобрать, а потом жечь, естественным образом жечь их.
- Так каменные коттеджи не горят, они же замками на земле стоят, да против них старые деревянные помещичьи усадьбы сараями выглядят, - крестьянин в джинсах еще упорнее поковырялся в своем носу, отчего Владимир Ильич не по пролетарски сморщился от отвращения, и развел руками:
- А кому сейчас легко, жечь нельзя, взорвем, и на обломках новых русских напишут наши имена, - Ильич заткнул два пальца себе под сюртук, почесал давно немытую грудь, и, задрав голову, посмотрел в окно, невольно подумал об Инессе Арманд, и тут же попытался отогнать от себя ее соблазнительный образ. Он отогнался.

А тем временем в других странах СНГ тоже было неспокойно. Многочисленные отряды красных латышских стрелков, второй раз сделав в России революцию, вернулись на историческую Родину, где их приняли почти радостно, то есть, и пикнуть никто не успел. Через десять минут Латвия вышла из НАТО, а красные латышские стрелки на законном в стране латышском языке зачитали правительству страны расстрельный приговор. В страхе перед красными латышами местные русские тут же признали латышский язык единственно понятным, но все равно все говорили на русском и постоянно ездили советоваться в Москву, отчего в кассах не хватало билетов, а в буфетах пирожков.

Ющенко вдруг сам предложил России войти в состав Украины, и она тут же вошла, и впервые без оружия.

В Молдавии и Грузии ….

В Москве по толпе перед Большим театром тревожно ползли слухи, что сегодня утром ожил Владимир Маяковский. Уж третий час люди не расходились, ожидая у входа в театр любимого пролетарского поэта, которого там уговаривали не уезжать из дважды советской России.
- Я не могу оставаться в стране, - кипятился Владимир Владимирович, - где шмат дешевого мяса в тесте зовется «Биг-Магом», а конфета с пастилой «Сникерсом» - эта хрень ни с чем в моих стихах не рифмуется.

У входа его встретили тысячи рук и понесли к Красной площади. У мавзолея Ленина Владимир Маяковский выдохнул из себя то, что ждала толпа его поклонников:
- Я русский бы выучил только за то, что на нем разговаривал Ленин, - выпалил по привычке народный поэт, и вдруг неожиданно добавил, - а о чем он мелет я так, к сожалению, до сих пор не понял, товарищи.

Отчего товарищи его тут же уронили на мостовую.

Все события повторялись с какой-то упрямой точностью. Максим Горький вновь поначалу не принял революцию, написал Ленину гневное письмо, запечатал конверт и уже хотел, было отправить его в Кремль, но вдруг вскрыл конверт и насыпал туда пригоршню радиоактивного полония, от которого потом месяц светились по ночам все крепостные стены Кремля, и в округе облезли все кошки и голуби.

Впрочем, и Каплан была уже другой, ее научили стрелять, купили очки и ручной гранатомет, все напрасно, дело и тело революции было бессмертным.

Вслед за пролетарскими поэтами и писателями встали из гробов деятели науки, красные директора, беспризорники, первые пионеры и первые комсомольцы. Все они смешались с лояльными к ним живыми людьми, для общего гнева которых уже не хватало обычных погромов новых русских, которых стали уже экономить и казнить только на лобном месте на Красной площади, в прямом эфире основных каналов телевидения. Специальные игровые телепередачи «Казнь-2» и «Званный ужас» стали настоящими хитами российского телевещания.

В стране запретили практически все, женские прокладки, секс, иностранную музыку, Спид, DVD, креветки, копченую колбасу…, в общем, почти все, что последние десять лет растлевало нашу страну, но гражданская война так и не началась, потому что было не с кем – белые так и не проснулись. Советские ученые зорко присматривали за теми местами, где в революцию закапывали трупы белых офицеров и рядовых белогвардейцев. Белые упорно себя не проявляли, бороться было не с кем, революция была в опасности.
Одно дело, скакать на пулеметы с шашкой на голо, чтобы отдать жизнь за счастье трудового народа, другое - жить в стране свершившейся революции, где все поголовно за красных и все думают одинаково. Граждане постоянно друг перед другом все делили и переделивали, и друг о друге заботились, как родственники, и так сильно любили социалистическую Родину, что публично не только пели ей стихи, но и плакали от счастья. Соберут большой митинг, и плачут, и плачут.
А белые так и не воскресли. Живые красные боялись мертвых красных, которые в свою очередь тоже боялись теплых, как они звали обычных людей.
В деревнях не проснулись кулаки, в лесах не завелись банды зеленых, в песках и горах не вылезли басмачи, удивленный красный командир Щорс на взмыленной лошади метался по Сибири, но некого было зарубить, потому он согласился пересесть на «Хонду», правда, с правым рулем.
В стране все было настолько хорошо, что от зависти краснели все окружающие страны, и осторожно мечтали о коммунизме, обматывая свои границы еще одним рядом колючей проволоки.
Уж трудно было представить себе общество, где настолько все были равны друг к другу, что стали непохожими на живых людей, и все, даже теплые, стали походить на не теплых, то есть, на мертвых. Все мысли мертвых и живых были о справедливости, о созидательном труде и доброте, которая липкой волной захватила все население. Во время коммунистического отдыха, все живые старались вести себя, как вели себя мертвые почти сто лет назад, гармошки заменили собой музыкальные центры, длинные неуклюжие женские платья прикрыли у живых женщин, все, что могло бы вдруг загореть, вместо сникерсов лузгали семечки, вместо виски пили самогонку. В кинотеатрах вместо «Терминатора» показывали фильм «Чапаев», который сам, кстати, не пропускал ни одного сеанса про себя, и плакал, когда выдел так недостающих ему белогвардейцев.
Сексом занимались только после свадьбы, которые играли по старым обычаям, и невеста только после брачной ночи узнавала за живого она вышла мужчину или за мертвого. Эти смешанные браки приносили еще более странное потомство, сведения о котором тщательно скрывались, но на западе в газетах писали, что в стране Добра иногда рождались от смешанных браков странные дети, которые были настолько преданы революции, что их боялись не только живые, но и мертвые. Эти дети, словно заведенные роботы, любили Ленина, партию и готовы были в любую минуту умереть за все, что было хоть немножко красного цвета, они уже не хотели просто работать, а только фанатически перевыполняли суточные нормы и тут же устанавливали себе новые и новые.
Однажды один такой новый человек, из подросших, попал в серьезную аварию и угодил на операционный стол. Врач, оперировавший его, вышел из операционной в полу обморочном состоянии, и успел только вымолвить:
- Они не люди, они лучше людей, они…, - и тут же был застрелен сопровождающим этого больного чекистом.

Западная пресса, как всегда все переврала, и сообщила, что этот врач при вскрытии ново нового русского не только обнаружил вместо сердца пламенный мотор, но и вместо мозгов пентиум первой модели, и медные провода вместо кишок. Эти ново новые, видимо, рождались от брака мертвого и живой уже законченными роботами, фильм Шварценеггера будто бы ожил в России в красном варианте.

Все боялись этих ново новых русских, не нужно их путать с уже расстрелянными новыми русскими, и нетерпеливо ждали прихода белых. Этих спасительных белогвардейцев поджидали не только мертвые красные, чтобы не скучать, но и живые красные, которые боялись ново новых русских больше, чем красных покойников.

А потом вдруг на внеочередном съезде партии выступил перед всеми любимый Ленин и сказал, что не «лучше меньше, да лучше», а «больше и хуже», его не поняли, но бурно зааплодировали.
- Будь проклят тот народ, который не хоронит в земле своих покойников, и как музейную мумию показывает меня уже столько лет подряд, - с обидой в голосе красноречиво сказал Ленин. – Они ведь вместе со мной оставили всех нас не зарытыми, и до сих пор не похоронили старую вражду, разделившую русский народ на два лагеря, в котором давно нет ни правых и ни виноватых.
В ужасе застыли в зале теплые и холодные, когда Владимир Ильич вдруг стал перед переполненным залом на колени и, умоляюще попросил:
- Спрячьте меня, товарищи,  от врагов, которые видят в моем высушенном теле пугало коммунизма, спрячьте меня от друзей, которые рассматривают меня, как нетленный символ их веры, - Ленин опустил голову и еще тише добавил, - заройте меня, товарищи, если сможете.
Весь зал при этих ленинских словах тоже упал на колени, и только Дзержинский едва удержавшись на ногах, всей своей нескладной фигурой метнулся к трибуне:
- Белые встают, по всей стране из могил поднимаются.

В сторону Москвы со всех четырех сторон уже летели полки мертвых белогвардейцев на своих мертвых конях, такие же страшные и беспощадные, как красные, и их заржавленные сабли рубили по пути всех оставшихся живых, которые только что пережили кровавый приход красных покойников. В этой безмолвной атаке не ржали оскаленные лошади, открытые рты всадников не выпускали изо рта боевого «ура», лошадиные копыта не касались январского снега. За веру, царя и отечество они мчались по полям и дорогам без единого звука, и лишь с хрустом отлетали головы попавшихся на их пути живых, не успевших посторониться от этой настигшей их белой правды.

А в магазинах Москвы уже пропали лопаты, потому что каждый мертвый красный после знаменитой речи Ленина считал своим долгом как можно быстрее явиться на место своего прежнего захоронения, вырыть себе могилу и само захорониться. К вечеру все мертвые красные уже были в земле, а белые орды, так и не долетев до столицы, вдруг сами  растаяли в воздухе, как белым прахом присыпав всю землю светлой памятью о себе.

Уже к полуночи и сам Ленин пошел в Мавзолей.

Его шаги не отпечатывались на январском снегу, и изо рта не белело дыхание, а у часового при Мавзолее стыли от этой страшной картины зубы, но он и глазом не повел на Ильича, как вдруг Ленин сам заговорил с солдатом:
- Скажи, сынок, - с веселым прищуром спросил Ильич, - ты здесь, у Мавзолея, меня от народа стережешь или народ от меня охраняешь?
В ответ часовой, так и не моргнув даже глазом, бесчувственным кульком упал на мраморный пол, а Ленин, по-доброму ругнувшись, перешагнул потерявшее сознание тело и, согнувшись, по-стариковски пошел домой, громко хлопнув за собой дверью.

Алексей ВИНОГРАДОВ
2007 год


ЧТО Я ДЕЛАЛ С ШАРЕН СТОУН, КОГДА ОНА ПРИШЛА КО МНЕ?

Я предложил ей свои рваные тапки, чай, кофе, колбасу, водку, потанцуем, и примотал ее веревками к батарее, чтобы не ушла, что ей делать без меня в той Америке, в которую она меня все равно не возьмет.

                - / -

- Сиди теперь, зараза, на цепи, ай лук эт май дарлинг.

Слышишь, я тебе не про лук объясняю, про любовь говорю, май – значит, любовь, если не догнала.

Не сопи, нож для колки льда я дома не держу, у меня только вилки, вилка, одна, пока, без тебя мне хватало.

Ай, лов ю, слушай, это конкретно про любовь, намекаю, не шипи, рот заткну, подлая, не любишь меня, а ты пробовала, да хоть батарею пополам перегрызи, квартира все равно не моя, а братова, не таких видел, пока телевизор не пропил.

А я животных люблю, кошек люблю, собак разных, больше люблю, все равно ты не хрена не понимаешь, а помнишь ты в одном кино в полицейской ментовке ногу за ногу без трусов закидывала, я пять раз в кино ходил, смотрел, но так и не усмотрел, у нас быстро это кино показывают, а если отвяжу тебя,  лов ю будет или по морде.

Ман дар синфи хафтум мехонад, это я по-каковски, не понимаешь, не ваш, наверно, язык, не стучи ногой об пол - соседи не придут, я их за это уже бил, не любишь русских, тваю мать, мою мать, мать твоей матери, мать матери твоей матери и бабушки, я за России тебя пополам порву, доллар дай опохмелиться, отдам, по курсу, уе на уе, поверх положу, я такой.

А ты зачем ко мне пришла, я звал, лежу, мечтаю, свою Светку третий день жду, в уме красивых баб перебираю, чтобы все путем у нас с ней прошло, тут только думнул про тебя, а ты звонишь на пороге, хату что ли перепутала, кого в нашей хрущебе искала, красивая ты, стерва, в бабки мне годишься, а от одного вида все шоволится.

А вдруг это не ты там к батарее привязана, проверю, нет, ты, что ж мне с тобой делать, ведь даже угостить тебя нечем, из чай, кофе и потанцуем, есть только потанцуем.
Я ради тебя английский выучу, весь, от этой корки до этой, эс ист кальт, цурюк, я сам цурюк, не отвяжу, уйдешь, второй раз тебя не дозовешься, живая Шарен Стоун у меня дома, мне даже в дурдоме не поверят. У меня же высшее образование пять лет назад было, мое, не сомневайся, пропил, в смысле диплом пропил, а образование забыл, приму куришь, как гавайскую сигару, да не заложница ты, сдалась тоже, что с тебя взять на старости лет, да звони куда хочешь, твой мобильник, хочешь и звони.

Жизнь ты мою, Шарена испоганила, любил я тебя, с девятого класса любил, а ты только сейчас пришла, поздно, опоздала ты, Шара, вышел я, не пустят меня в Америку, у меня даже отпечатков пальцев уже нет, вместе с ногтями от злобы сгрыз, а могли бы жить с тобой по-человечески, в кино бы хотела сниматься – пожалуйста, я не прочь, с трусами только, так бы не отпустил, хорошая ты, не шипи ты, я ведь работящий.

Соу лонг, нет, кавалье ангаже во дам, это по-французски что-то очень хорошее, понимаешь, это любовь, про нашу любовь, твою и мою, прикинь, весь мир перед нами, фамилию я твою возьму, Стоун Василий Михайлович,  классная у тебя фамилия, в Израиль пропустят без пропуска, я не расист, я монтажник, бывший, рашен монташен, понимаешь, ни черта ты не понимаешь, жизнь прошла, фаревел лав, по-вашему, на хрен вся лав ушла, это «на хрен» не переводится, это, как тебе объяснить, когда любовь, дети, без этой нахрен в России дня не прожить, овкос, вот и умница.

Я много стихов знаю, наизусть, «ночь, улица, фонарь аптека, пузырек боярышника», - это Блок, у вас такого нет, Байрон, по-вашему, только круче.

А вот еще, «гудбай Америка, гудбай, тебя я не увижу никогда», теперь точно увижу, у меня осталось два пути, или я тебя веду в ЗАГС, и ты меня везешь в Америку, или меня наши власти выдадут за захват голливудской заложницы американским властям, и все равно меня увезут в Америку, и дадут там сто лет, чтобы в нормальном месте смог пожить.

Наш дом, поди, уже милицейскими танками оцепили, сейчас на штурм пойдут, а у меня из оружия одна старая табуретка с двумя патронами, раза два омоновца вдарю, и она развалится, времени у нас Шарен не много осталась, придут скоро, жлобы с автоматами.

Это не сон, у меня живая Шарен Стоун к батарее веревкой примотана. Я себя уже щипал везде, даже за задницу, не сон, окурком ладонь жег, потом этот же горячий окурок проглотил, горло обжег, не сон, это ты, с девятого класса ждал, это не бред, три дня не пью, денег нет, трезвый я, Шара, как оконное стекло. Наверно, the birds seem to fly USA.

Ты не станешь мне изменять, Шарен, к Брюс Уиллису бегать, к этому, забыл, мелкий такой - Де Каприо, да я тогда ему в унитазе такой Титаник устрою.

Больше никого сюда не надо, ты пришла, и хватит, сидим, хорошо сидим, ждем ОМОН, курить хочется, вот есть бычок, хочешь, бычок, кури.

Лав, прошла вся, понимаешь, Лов не было. Кис ми – не с кем. Работы  – нету, лост, баксы – ноу, Америку ненавижу, the сволочь она, тебя всю жизнь ждал, Шарен…

………………………………………………………………………………………

- Третий, третий, я второй, он у меня на прицеле, один мужчина к клетчатой рубашке, без оружия, женщины не видно.
- Я первый, слышу вас, держи его на мушке пока, сукина сына.


- Первый докладывает, мужчина, по-видимому, один, женщины не видно, требований никаких не выдвигает, ребятки-лубянятки уже здесь, весь цвет областного ФСБ, а, товарищ генерал, разрешите спросить, что он действительно взял в заложники саму Шарен Стоун, откуда узнали?
- Она сама позвонила по сотовому телефону в ФБР, по прямому номеру, что ее взяли в заложники, и привязали к батарее вонючей веревкой в городе Череповце, в доме № 115, по проспекту Победы, кв. 29, за главного террориста там Иванов Василий Михайлович, этот гамнюк ей сам паспорт показал, что он холост.
- Как же она оказалась там?
- Черт ее знает, она говорит, что тридцать минут назад сидела в Нью-Йорке, на Манхэттене, в ресторане, видимо, бухая, пьяная, в общем, иначе бы, что повнятней придумала. Ее по факту в России нет, границу она не пересекала, не судима, миллиардерша, кинозвезда, особых примет на лице нет, кроме того, что ее харю, голую спину и задницу весь мир даже в темноте узнает, есть особая примета – без трусов, стерва, ходит, тьфу, ну, и заморочки мне перед самой пенсией, первый, ты за нее головой отвечаешь.

………………………………………………………………………………………

- Первый, первый, я третий, мужчина протягивает кому-то под окном горящий бычок, окурок от сигареты «прима» я в прицел его хорошо вижу, окурок взяла другая рука, женская, вся кольцах, ешкин драный  кот, извините, товарищ полковник, у нее на руке бриллиантов столько, что можно купить весь город Череповец вместе с пригородами.
- Третий, стрелять нельзя, веди его на прицеле, и докладывай каждые пять минут.

………………………………………………………………………………………

- Гражданин Иванов Василий Михайлович, дом окружен, у вас что, бред какой-то, там действительно сидит Шарен Стоун, на веревке, как коза привязана, пусть она покажет лицо в окне.

…………………………………………………………………………………………………..

- Первый, первый, я третий, лицо в окне женское, похоже на Шарен Стоун, черт, черт, это она, по губам читаю, русским матом что-то губами разевает, что он ее за тридцать минут по-русски научил балякать, Шарен это, товарищ полковник, то есть первый, первый, это Шарен Стоун, живьем, то есть, первый, первый, заложница живая, красивая, стерва. Я бы тоже такую к батарее привязал, чтобы не сбежала.
…………………………………………………………………………………………………..

- Товарищ генерал, докладываю, в квартире Иванова Василия Михайловича, 39 лет, внешне похожего на бомжа, находится женщина, внешне похожая на Шарен Стоун. Требований он никаких не выдвигает, я ему три вертолета и миллион долларов за заложницу предлагал, но он отказался.
- Ладно, полковник, отбой, я бы тоже из-за нее от миллиона отказался, докладывайте каждые полчаса.

………………………………………………………………………………………

- Вторая и четвертая группа отставить штурм, они целуются в окне…

………………………………………………………………………………………

- Первый, первый, товарищ полковник, заложница не привязана, она голая, черт, как в фильме «Основной инстинкт», ну, он орел, ну, он орел, что делают, батюшки цветы, вторая серия этого инстинкта начинается.
- Третий, третий, отставить смотреть порнуху через оптический прицел, она, Шарен Стоун, только что позвонила в ФСБ и сказала, что в Череповец приехала добровольно, просит сделать ей въездную визу в Россию на сто лет, убрать от дома милицейских и больше не вторгаться в ее личную жизнь.

………………………………………………………………………………………

Вечером этого же дня, к дому № 115 по проспекту Победы города Череповца подъехала вызванная соседями милиция. Оперативники нашли в квартире № 29 труп проживавшего там Иванова Василия Михайловича, заколотого в сердце единственной в доме вилкой, из посторонних вещей в квартире в ванной обнаружено три бриллиантовых кольца, бриллиантовое колье, мобильный телефон в золотом корпусе и женские трусы приятного происхождения. Соседи видели, как час назад из его квартиры вышла Шарен Стоун, села на трамвай № 4 и уехала.
 ………………………………………………………………………………………

Адвокаты известной голливудской звезды Шарен Стоун утверждают, что бриллианты, мобильник и трусы с остатками ее ДНК были похищены, она никогда не звонила в ФСБ, что и, вообще, их клиентка не могла быть в это время в российском Череповце, так как сидела в ресторане, в центре Манхеттена, все время была там, на людях, и лишь на пару минут отлучалась в дамскую комнату.
………………………………………………………………………………………

Это абсолютное алиби.

Алексей ВИНОГРАДОВ

13 сентября 2001 года  эта детективная «шаренка» была наговорена за полчаса на диктофон, и потом тексты без всякой правки переписаны были с пленки в 2006 году.


ЧТО Я ДЕЛАЛА С БРЮС УИЛЛИСОМ, КОГДА ОН ПРИШЕЛ КО МНЕ?

Я предложила ему свои теплые тапки, чай, салат, борщ, водку, потанцуем, а потом огрела его скалкой по голове и крепко примотала веревками к батарее, чтобы не ушел, что ему делать без меня в той Америке, в которую он меня все равно не возьмет.

                - / -

- Я всю жизнь тебя ждала, представляешь, с пятого класса твое фото из журнала вырезала, с мальчиками спала только с мордатыми, на тебя похожими. Лов делала, понимаешь, лов без разбору, со всеми, как кто на тебя похож, сразу голову теряю, скотина ты, Брюс, после этого. В тринк на неделю из-за тебя уходила, виски из миски, понимаешь? Абортов наделала из-за тебя столько, что ты в фильмах меньше снимался, гудбай беби, понимаешь, аборт, по-вашему, после каждой лов, как назло, Брюс, понимаешь, как назло, а тебя все не было.

- Я же замужем была, Брюс, за козлом одним, Валерка Белозеров, может, слышал где, нет, не из Голливуда он, с завода, бил скотина меня, руками и ногами бил, слово козел на ваш язык не переводится, в общем, это ковбой с рогами, пьяный и без денег. Да ты ешь борщ-то, ешь, чай в Голливуде таким не накормят, борща много, бьютефул ты мой, ненаглядный. Ну, давай я тебе и ноги уже развяжу, да что-то, только не того, руки-то не распускай, только не здесь, только не здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.

- А ты еще крепкий орешек-то, русский мужик-то после первого же разу литр водки за работу просит, а ты меня четыре раза за две тарелки борща, за всю кастрюлю, значит, двенадцать получится, ой, где ж ты, раньше был, мой ненаглядный. Не скажу я тебе, Брюс, адрес моего мужа, да не обидчик он мне, в первый раз за меня мужчина заступаться хочет, ну, иди…

……………………………………………………………………………………………………

- Первый, первый, я третий, вижу в кухонном окне, что молодая женщина моет тарелку, и что, мы теперь, товарищ полковник, за нашими бабами здесь охотимся, в этом же доме месяц назад мужика вилкой иностранка замочила, глухарь, конечно, ничего доказать не могли.
- Третий, я первый, что за разговорчики в эфире, в эту квартиру десять минут назад забежал подозреваемый в убийстве иностранный гражданин в наручниках, Брюс Уиллис по документам, звезда Голливуда, должно быть.
- Первый, первый, я третий, вижу мужчину, обнимающего эту женщину, мужчина без наручников, она без халата, и что ради этого сюда согнали дивизию ОМОНа?
- Третий, отставить разговоры, этот человек двадцать минут завязал узлом в районе Первомайской улицы некого гражданин Белозерова, бывшего мужа этой женщина. Врачи развязать тело не смогли, и констатировали смерть. Мы по горячим следам задержали подозреваемого в убийстве, по водительскому удостоверении и установили, что он Брюс Уиллис. Во время допроса наш следак, ну, ты, знаешь такого, Прохоров из второго отделения УВД, плохо отозвался об его новой знакомой, ну, больше нет у нас второго отделения милиции, как в кино, вначале он расшатал здание, потом оно само рухнуло. Наши вели его до этой квартиры, брать его пока не велено. В Москве уже все знают, в Нью-Йорке то ж звонили.

……………………………………………………………………………………………..

- У-у-уиллис, Брюсик, родной, что же ты наделал, у нас в стране нельзя никого убивать, это не Америка, где ты небоскребы валил, и аэропорт мог мимоходом разворотить, и тебе все в полиции прощали, здесь люди злые, ничего не прощают, здесь соседу, к примеру, в морду плюнешь, потом участковый милиционер будет пять лет к тебе ходить, как хулигану. У-у-уиллис, посадят тебя, Брюс, и деньги не помогут, а, точно, у тебя, Брюс, ведь деньги есть, тебе надо было следователю на лапу дать, у  тебя же миллионы, нет, водки я тебе не налью, и не проси, бежать нам надо, сейчас только чемоданы соберу, посуда у меня есть хрустальная, да и скатерти есть хорошие и ковер почти новый.

……………………………………………………………………………………………………
- Товарищ генерал, первый докладывает, преступник блокирован в городе Череповце, по адресу проспект Победы, дом 115, по крышам расставлены снайперы, наши заняли оборону, то есть, конечно, не оборону, брать приготовились гражданина Уиллиса, как только он выйдет, или штурмовать, если прикажите.
- Э, полковник, ты точно уверен, что Брюс это, а не Сталлоне или губернатор Шварцнеггер там, танков вам не прислать.
- Справимся собственными силами тов. генерал, угроза со стороны киноактера явно преувеличена, здание УВД, поди, не из-за него рухнуло, просто совпало, ремонт надо было чаще там делать.

…………………………………………………………………………………………………….

- У-у-уиллс, вот, Брюс, возьми чемоданы, там сковородки стальные, от пуль, от погони заодно прикроемся, я первая пойду, сейчас с тебя после меня толку все равно мало, уж милый, как умаялся, пока я не умялась, дай еще разок тебя поцелую, вам бы только до вокзала добежать, а там, ладно уж, уговорил, поеду с тобой в Америку, мне-то от тебя ничего не надо, только бы не пил много и за артистками не бегал, учти, Брюс, узнаю, все оторву, я в этом страшней ОМОНа, если разозлить. Что стоишь, выходи, я только свет выключу и квартиру закрою.

…………………………………………………………………………………………………..

- Первый, первый, я третий, из квартиры вышла женщина и мужчина с двумя огромными чемоданами и свертком на плече, похожим на туго свернутый ковер. Это точно, вижу, Брюс Уиллис, с лица, сбоку и со спины даже похож, он это, фу ты, ну ты, точно он, крепкий орешек. Есть, тов. полковник, стоять насмерть и не отходить, есть отдать всем жизнь, если он этого захочет. Это не мы отступаем, полковник, это первое оцепление милиционеров разбегается, мы еще лежим. Есть открыть огонь на поражение.

………………………………………………………………………………………………..

- Брюс, не волочи ковер по ступенькам, таких в Америке ковров нет, подними его выше, вот, блин, все мужики одинаковы, баба билась-билась, вещь купила, а они не берегут. Что-то у нас подозрительно в подъезде никаких пьянчушек не стоит и соседей не видно, ты точно больше никого не придавил, только Валерку моего, постой, я почту из ящика заберу, программа ТВ, у тебя, Брюс, в Америке РЕН.ТВ показывают, там мой любимый сериал, я смотрю, фу, ты смешной, да не лезть ты ко мне, тушь мне размажешь, куда я такая потом пойду, Брюс не шали, смешной какой, ты милый, ну, конечно, умею, чай это любая баба умеет, если ее со всего размаху на койке прижать. Ох, чую, будет у нас с тобой лов на всю лав, то есть, по-нашему, любовь до гроба.

………………………………………………………………………………………………….

- Первый, первый, я третий, вышел подозреваемый Уиллис с двумя чемоданами и с ковром на плече, наши тоже разбегаются, не верят, что это у него ковер, это базука, наверно, калибром в 220 миллиметров будет, выстрел из такой может пятиэтажку снести, есть стоят до последней капли крови, есть обеспечить задержание подозреваемого, вам хорошо, полковник, из кабинета указывать, вы что фильмы с ним никогда смотрели.
Объект выходит из подъезда, идет на остановку и захватывает там трамвай с пассажирами, есть не рисковать жизнью пассажиров, а может быть, пусть он, того, едет себе полковник, наше ли это дело таких последних бойскаутов задерживать. Угнал трамвай, что мы с одного трамвая обеднеем что ли.

…………………………………………………………………………………………………

- Брюс, да положи ты ковер и чемоданы, под сиденье суй, а то сейчас кондукторша с нас по полной за багаж возьмет, старая грымза, здесь нельзя класть ноги на сиденье, Брюс, это некрасиво, что дуешься, слово сказать нельзя, я ему слово он мне два, сейчас поругаемся, дождешься, не поеду в Америку, гад ты, Брюс, как все, ковбой ты с рогами, мне такая лав с тобой не нужна, у тебя своя лов у меня своя. Дуй в свою Америку, а ну отдай мои чемоданы, я сойду.

…………………………………………………………………………………………………

- Первый, первый, женщина нами освобождена, то есть, она сама вышла остановке Судоремонтная, одна, с двумя чемоданами, и села на трамвай в обратную сторону, подозреваемый с базукой продолжает ехать на трамвае в сторону центра, сейчас мы берем его полковник, мы в трамвае полковник, пассажиры не пострадали, подозреваемого в убийстве гражданина Брюса Уиллиса в салоне нет. Она ковер здесь забыла, тов. полковник, это не базука, это ковер, взять его на экспертизу, есть послать ковер к чертовой матери, есть снять оцепление, так точно, товарищ полковник, мы его еще поймает, далеко ему от нас не уйти.

…………………………………………………………………………………………………

Адвокаты известной голливудской звезды Брюса Уиллиса утверждают, что их клиент не мог в это время быть в российском Череповце и убить гражданина Белозерова, так как в это же время был Нью-Йорке, в бане с двумя артистками, в центре Манхеттена, все время был у них на виду голым, и только изредка нырял с головой, но тут же появлялся, чтобы подышать. Еще более наглой ложью адвокаты назвали показания российской гражданки Белозеровой Елены Васильевны, подозреваемой в соучастии убийства своего бывшего мужа, которая утверждала, что  Брюс Уиллис якобы украл у нее в трамвае ковер.
В связи с недостаточностью улик, российские власти закрыли уголовное дело против американского гражданина Брюс Уиллису, ранее обвиненного  в убийстве российского гражданина Белозерова.

…………………………………………………………………………………………………

А ровно через год в русский город Череповец, в одну из квартир дома 115 по проспекту Победы пришла огромная посылка с дорогим персидским ковром от неустановленного лица.

Алексей Виноградов

13 сентября 2001 года  эта детективная «шаренка» была наговорена за полчаса на диктофон, и потом тексты без всякой правки переписаны были с пленки в 2006 году.


ВЕСЬ ДЕНЬ НЕ В СВОЕЙ ТАРЕЛКЕ

(наивная история)

В обеденный перерыв меня похитили инопланетяне!
Я никогда раньше не задумывалась, как они это делают, но никто не стал накидывать мне мешок на голову и испепелять мое тело невидимыми лучами.
- Пошли, - просто сказали они мне, и я покорно подчинилась.
В мои тридцать лет уже не приходится выбирать, и когда предлагают идти, я иду, если, конечно, он не очень страшный.
Этот был не страшный, второй был тоже не страшный, но он был женского пола, потому что меня к нему абсолютно не тянуло.
- Закрой глаза и шагни, - предложили они мне, и я шагнула.
- Открой глаза и отступи на один шаг, - добавили они, и я отступила.
- Смотри, - услышала я их шепот, и тут же открыла глаза.
Все было слишком буднично, словно три мыши были накрыты банным тазом и официально обсуждали свое положение.
- Мы приветствуем тебя на нашем корабле, который пролетел миллионы световых лет, чтобы встретиться с тобой.
Я была приятно удивлена.
- У нашей миссии мало времени, и нам надо вступить в половую связь с вами и получить здоровое потомство.
- У нас так сразу не принято, - я была неприятно поражена, - уж мысль завести ребенка без мужа и так посещала меня неоднократно, и вы тут, кстати, приземлились, но честная женщина не может так сразу, ведь надо вначале познакомиться.
- Времени в обрез, - резко повысил голос до крика инопланетянин мужчина, слишком резко переключивший свой электронный словарик с нашего официального языка на наш же разговорный язык.
- А где мы сейчас пролетаем, - я перевела тему из щекотливой торопливости инопланетянина.
- Ваше величество, я полагаю, что, подойдя к стенкам корабля, Вы увидите это сами, - инопланетянин вновь запутался в кнопках электронного разговорника и попал на русский язык времен Екатерины II.
Я подошла, приплюснула носом мытую стенку таза и увидела вытянутый мыс Флориды, которая убегала куда-то вниз, открывая перед моими глазами весь северо-восток Соединенных Штатов.
- Ой, - у меня перехватило дыхание, я никогда там не было, - это разграфленная лужа и есть тот самый Нью-Йорк. А можно спуститься пониже и сбросить скорость. Это, правда, Бруклинский мост, правда, Бруклинский, а можно я с высоты тарелочного полета плюну на Бродвей.
В этот момент наша тарелка сделала сложный разворот и пронеслась прямо под знаменитым мостом и ушла в сторону небоскребов Манхэттена.
- Ух, ты, да за это можно всю жизнь отдать, - я завопила, как впервые выпившая вина девчонка.
- Всю жизнь отдавать не надо, - вновь перешел на современный язык прилипчивый инопланетянин, - уделите мне несколько минут на совокупление и, как можно заботливей отнеситесь потом к появившемуся потомству.
- Несколько минут, - я оторопело отпрянула от престижных районов американского мегаполиса и посмотрела в глаза оскорбившего меня мужчину. – У меня мужика не было уже почти два года, а ты предлагаешь мне вместо Нью-Йорка всего несколько минут секса. Нет, лучше полетели на 42-стрит.
- Наверно, я могу дольше, - вдруг почему-то стеснительным голосом пролепетал пристыженный инопланетянин, у которого от смущения на голове обвис весь частокол антенн.
- А где же мы это сделаем, - я подозрительно обвела взглядом весь космический таз и растерянно уставилась на его инопланетную подружку, которая, насупившись, забежала за спину кавалера. – Она тебе часом не женой приходится?
- Мы вместе, - пропищал спрятавшийся за спину организм, - мы, это, того, одно целое раньше были, а потом мутации, вот и расползись на две половинки. С тех пор никто у нас на планете и не размножается.
- А между собой не пытались совокупляться? – я все еще пыталась оценить обстановку.
- А мне нечем, - храбро выскочила вперед вторая половинка моего инопланетянина, - и тут же показала все свое тельное устройство.
Уж действительно, ей этим заниматься было абсолютно нечем.
- Это что ж, мы будем заниматься сексом при ней. Да вы что! Я на груповуху никогда не подпишусь, - я тоже перешла с официального языка общения на сленговый язык, чтобы подавить в себе смущения возможного секса при свидетеле неопределенного пола.
Оба инопланетянина с поникшими головами вдруг дружно заплаксивили мне официальное сообщение их самого главного компьютера, который, оказывается, безошибочно назвал меня единственной спасительницей их цивилизации.
- Ну, ладно, не хнычьте, я согласна, а у вас водка есть?
Но водки, шампанского, красных роз, кровати и даже умывальника у них не было. Абсолютно нищая цивилизации. Вечно мне достаются мужчины второго и третьего сорта, так и инопланетяне попались такие же. Я проводила взглядом проплывающую за бортом Гренландию и попыталась всмотреться в ее ослепительные льды. Ну, когда я еще сюда выберусь.
- А у тебя это, как его, как это у вас называется, плодоратор какой-нибудь есть? – я окончательно взяла инициативу в свои руки.
- Член что ли? – без всякого смущения переспросил инопланетянин, - есть, конечно, мне его сделали наши выдающиеся ученые.
Он тут же показал мне, что сделали его ученые. Было, похоже.
- А пользоваться им ты умеешь? – автоматически поинтересовалась я, хотя уже краем глаза успела заметить, что пришили они его с полным знанием дела.
- Да он вашу «Камасутру» семь световых лет по справочнику учил, - вмешался бесполый организм, - я его лично экзаменовала.
- Цыц, - шикнула я на добровольную помощницу, - не лезь, если сама не может. Здесь «Камасутра», видимо, не пригодится.
- Как не пригодится, - побледнел от испуга инопланетянин, я же только так и умею, а что есть еще какие-нибудь секреты.
- Есть, - властно прохрипела я взволновавшимся голосом, - клади руку, или лапу, на мою грудь.
- Я знаю, как она называется - угодливо пролепетал инопланетянин, и замер в этом щекотливом положение.
Ну, через пять минут я поинтересовался, как долго мы будет так стоять, на что мне инопланетянин резонно напомнил, что я сама просила его не спешить.
- Уж не в этом же момент, когда я готова отдать всю себя, - я повалила его на себя на пол, и мельком увидела, что наша тарелка пролетает где-то над Европой. – Вторую лапу сюда!
Я поняла, что нельзя так долго не быть с мужчинами, так как даже прохладный инопланетянин меня возбуждал своей карябавшей чешуей.
В этот момент тарелка опасно снизилась, и десятки тысяч жителей бельгийской столицы уставились на пролетающий инопланетный таз.
- Закрой рот и постарайся набрать высоту, - прикрикнула я на обалдевшую от нашего секса вторую половинку нашего инопланетянина, - за нами вся Европа подглядывает.
В этот момент сама тарелка под немыслимым углом обогнула город Брюссель и уже забрякала под пригородами Парижа.
«У меня был оргазм под Парижем, но мне никогда и никто в это не поверит, ну, кроме, конечно, врачей, если обращусь сразу к психиатру».
- А можно я с открытыми глазами попробую, - пролепетал осмелевший инопланетянин.
Я еще раз посмотрела на его крупную чешую в интимной части тела и милостиво согласилась.
- Черт с тобой, я уже и так вся исцарапалась.
В районе русской Сибири он выдохся, так и не воспользовавшись своей (нашей) Камасутрой. Я поцеловала его повлажневшую щеку и впервые назвала милым.
В этот момент незаметная спутница вывернула тарелку у берегов Японии и уже хотела положить ее на курс в Россию, но я попросила снизиться над Токио.
У них только что начинался день, который я уже прожила с моим инопланетянином.
Уже через 50 минут мы тормозили тарелку в подмосковном небе.
- Наша улетать, ваша оставаться, - почему-то переключив переговорник на японский акцент, напомнила его преданная напарница.
- Ну, ты звони, как прилетишь, - прощалась я с инопланетным любовником.
- Я не успею вернуться, у нас жизнь кончается на полдороге домой, так что звонить буду каждый день, до последнего дня.
Мы обнялись, я расплакалась.
Уж вышла я на проспекте Мира, поближе, у станции Алексеевская и, шмыгая носом, пошла на работу, но как только перешагнула порог своего офиса, как меня тут же позвали к телефону.
- Тебе межгород уже в пятый раз спрашивает, - ворчливо передала мне трубку секретарша.
Я взяла трубку и услышала уже ставший родным инопланетный голос.
- Мы уже передали данные по нашей встрече на головной компьютер, он одобрил, и теперь к тебе на Землю летят для спаривания тысячи инопланетных кораблей с лучшими мужчинами нашей цивилизации.
- Ты подлец, сутенер и козел, - я расплакалась прямо в трубку.
- Я не понимаю, я не понимаю, у нас слово «козел» в этот контексте не переводится, - залопотало инопланетным шумом.
- А у нас «козлы» вообще не переводятся, - я бросила трубку на рычаги.
Ну, неужели снова придется делать аборт, и вот, интересно, их головной компьютер додумался до того, что из меня в районной поликлинике всего за полчаса вычистят всю их гибнущую цивилизацию.
Ну, видимо, все мужики одинаковы!
Впрочем, через сто миллионов лет, когда инопланетяне сюда прилетят, они меня уже не найдут, но, я думаю, такие дуры, как я, за это время здесь на Земле не переведутся.

Алексей ВИНОГРАДОВ
2001 год


ДЫРКА В ОКЕАНЕ

Я упал за борт с научно-исследовательского судна «Профессор Тимирязев», при прохождении его близ кораллового островка в Тихом океане, никогда не имевшего названия, потому что и посмотреть не на что, даже вблизи – как зуб большой собаки, впрочем, очень большой зуб. Ну, в общем, мы, то есть наши ученые, замеряли магнитный фон этого заброшенного местечка, так как им это было страшно интересно, а мне, вольнонаемному матросу второй категории, просто скучно, жарко и липко. Я первым заметил островок и, громко крича, привлек к себе и острову внимание. Все обрадовались неожиданному развлечению и, воспользовавшись полным штилем, самым тихим ходом пошли к острову. Впрочем, уж через пару часов даже капитану стало понятно, что видимый нам остров находится слишком далеко, чтобы до него идти тихим ходом, и мы прибавили скорость. К вечеру стало ясно – никак не дойти. Утром остров был на таком же расстоянии, как и накануне, поэтому ученые кинулись изучать этот феномен, а точнее, просто плавать вокруг этого острова, без всякой надежды подойти к нему поближе. Этот мираж вскоре был определен нашим политработником, как следствие усиленного позавчерашнего празднования дня рождения, после которого ни кто даже и не помнил у кого он, в принципе, и был.
Потеряв надежду, мы решили дальше не идти по пути не материалистического понимания мира – то есть, к острову, а встать, подождать и осмотреться.
Остров не пропал, и острым, похожим на собачий зуб, телом возвышался над водной гладью. Ну, наши ученые, которых никогда не останавливали трудности, еще раз сто обошли вокруг острова, но стоило нам к нему начать приближаться, как остров буквально убегал от судна.
В этот период, конечно, нам особенно помогало учение Маркса, Энгельса и Ленина, в смысле осмысления, но водка нам тоже помогала, потому что вдалеке от Родины тянет пить также сильно, как и на самой Родине.
Впрочем, я, наверно, немного помог ученым, потому что упал за борт, и если быть точным в изложении событий, то, падая, с меня слетели плавки, и потому я не стал кричать сразу, а вначале попытался их найти. В отличие от меня, они не умели плавать, потому я нырнул за ними, и когда вынырнул, до острова мне было ближе, чем до нашего судна, что и оторвало меня от родного коллектива.
Я доплыл голышом до острова, прикрыл себя руками в нужных местах и достаточно патриотично попросился обратно, то есть, орал так, словно по жене соскучился.
Меня почему-то не слышали, и даже когда через час начали кого-то искать в воде, то на меня и в эту минуту никто не обращал внимания. Я отчаялся дождаться того момента, когда меня заметят, и сам поплыл к кораблю, и, что удивительно, чем дальше я за ним плыл, тем дальше он от меня становился. Ну, казалось, словно какая-то стена разделяла наш корабль и с ним весь мир от этого острова, торчавшего здесь как невидимая ось земли.
Вечером, в общем, корабль ушел, а я остался на острове, напоминаю, представлявшем собой в миллион раз увеличенный зуб собаки, торчавший прямо из воды, с небольшой десной-площадкой у самого основания зуба. Впрочем, стоя на десне, я и не предполагал, что во время прилива вода затопит площадку и мне придется плавать вокруг зуба, так как ногу на этом конусе острова поставить было просто некуда. В первую ночь я настолько наплавался, что утром, после прилива, уснул мертвецким сном на показавшейся из воды десне. Я проснулся часов через пять от жажды, которую, впрочем, было чем утолить, так как с верхнего конуса зуба вниз стекал или капал небольшой ручеек пресной воды, собравшейся, как после оказалось, в сезон дождей в дубле моего острова-зуба.
Есть на острове было нечего, сам зуб даже моллюски не могли во время прилива облепить, так как он представлял собой какой-то шероховатый песчаник. Я немного побегал по десне-площадке, поел какие-то водоросли, забытые сошедшей водой. Честно говоря, я съел, все, что на площадке было, и только потом заметил одного краба, сожрать которого было вдвойне приятно, но тоже без огня не вкусно.
Затем я долго играл в обезьяну, стараясь из двух гладких галек сделать одну острую, какими раньше пользовались пещерные люди. Ну, не скажу, что мне нужно было это для пещеры, я об этом тогда и не думал, а так, хотел просто наковырять на зубе каких-нибудь ступенек, чтобы не плавать вокруг него во время прилива.
Одна галька у меня неплохо отбилась и заточилась, и еще час работы пришлось потратить на свою первую ступеньку. Я вгрызался в остров, как стоматолог, который вел непримиримую войну с кариесом. В общем, я победил, и к приливу выбил на зубе шесть ступенек и одну небольшую площадку на одно небольшое сидячее место, как в поселковом кинотеатре. Уже потом, за пять дней, я выбил в зубе и свою первую однокомнатную пещерку, с лежанкой из того же песчаника. Я чувствовал себя внутри этого острова-зуба, как червяк в спелом яблоке, постепенно отвоевывая (выбивая в песчанике) одно помещение за другим. Уж немного сложнее было с водопроводом, потому как мой маленький пресный ручеек никак не хотел ровно заливать специально выбитую большую чащу, и потом даже ванну.
Ел я исключительно водоросли, которые на острове были представлены восьмью видами, две горькие, одна сладкая, четыре кислые и одна ядовитая. К последнему растению, сразу после отравления, я стал относиться осторожно и собирал и сушил эту траву до сена исключительно для постели или, в дальнейшем, она стала питанием для костра.
Из животных на острове попадались только крабы, примерно, 2-3 в неделю, изредка в маленьких ямках оставалась запертая от воды рыбешка, что подтолкнуло меня к созданию специальных ям-ловушек. В этих каменных сетях после прилива у меня задерживалось уже достаточно рыбок, чтобы не только употреблять в пищу, но и сушить ее на запас.
Еще я, конечно, пробовал нырять, или искать руками крабов прямо под водой, но это занятие приносило мне мало удачи, поэтому я ограничилась сбором водорослей, крабами и рыбьими ямами.
Время от времени к моему острову подходили суда и даже подлетали самолеты. С моего острова было видно, как они также безуспешно вначале преследовали мифический собачий зуб, а потом уходили от него, как от доказанной галлюцинации. Лишь однажды мне стало по настоящему страшно, когда рассерженный на эти прятки и догонялки американский военный корабль вдруг вышел на боевую позицию и со всех своих орудий ударил по моему острову. Я упал вниз и приготовился умереть от рук американских наймитов, как меня предупреждал перед моим отъездом в это заграничное путешествие наш парторг. Впрочем, снаряды тоже не догнали остров, и с тех пор я просто перестал смотреть на довольно часто проходившие мимо меня пароходы.
Как и любой уважающий себя Робинзон я вначале вел календарь своего заточения, но потом придумал, как из ядовитой водоросли гнать самогонку и время меня как-то перестало существовать.
В общем, прошло много лет, и на горизонте вдруг показался не современный пассажирский лайнер, а громадный парусник с пестрыми людьми на палубе, одетыми как средневековые рыцари из романов Вальтера Скота. Я обрадовался этому развлечению, так как никогда не видел, как снимают настоящий приключенческий фильм. Но режиссер, видимо, имел воображение не больше того капитана с военного американского корабля. Меня снова обстреляли из старинных пушек и на всех парусах умчались прочь. В дальнейшем я часто видел странные парусники, один другого чуднее, и уже перестал удивляться, что этот участок Тихого океана так облюбовали любители парусного спорта. А потом пропали и парусники, но появились небольшие индейские лодки с полным набором дикарей, они также вначале гнались за моим островом, потом кидали в него копья, и с ужасом уплывали прочь. Ну, а затем пропали и они, а крабы, которых попадалось на острове уже во множестве, стали крупнее, сочнее, и рыба едва помещалась в моих каменных сетях, странная это была рыба, крупная, вся в наростах.
Однажды после прилива на моем острове вода оставила целую гору какого-то мяса, и когда я к нему присмотрелся, гора оказалась динозавром, которого кушать было нельзя, потому что он был живой, и я едва сам успел спрятаться от него в одну из пещер.
С тех пор я не гнал самогон из водорослей, но время от времени динозавры все-таки свободно прогуливались по десне моего острова, что впрочем, мне уже не мешало, потому что съедобная рыба вокруг уже не только плавала, но и ползала и даже летала.
Вот так поймаешь: утка не утка, карась не карась, без перьев, а кусается, но вкусный, если зажарить.
Забыл сказать, что огонь я добыл с однажды ударивший в остров молнии и аккуратным образом поддерживал его в течение многих лет.
Затем на некоторое время наступила тьма, как при сотворении мира, и только запасы сушеных летающих «карасей» и маленький ручеек воды помогали мне выжить в этом безмолвном мире.
Если бы у меня не кончилась самогонка из водорослей, то, возможно, мне тогда бы привиделся и Бог, который за семь дней создал землю, пробил его осью моего острова, потом сделал ковчег и послал на нем каждой твари по паре, ну, дальше вы сами знаете. Ну, нет, ни Бога, ни самогонки не было, да и динозавры и летающие «караси» на острове больше не появились.
Наступил еще один обычный солнечный день, примерно такой же, как был тот, когда я упал с борта научно-исследовательского судна. Я давно не выбирался из пещеры, и теперь с удовольствием разминал себе ноги короткой ходьбой вокруг острова. Ну, наверно я это даже не увидел, а вначале почувствовал, потому перестал смотреть на откуда-то снова попавшего ко мне краба и поднял глаза на воду. В двухстах метрах от острова стоял наш «Профессор Тимирязев», а на его борту, свесив ноги, сидел я сам. В еще не потерянных плавках в полоску, и глупо дрыгал ногами. Я бы должен кричать, звать сам себя, но я только оторопело смотрел, как я сам снова падаю за борт, ищу плавки, ныряю и плыву к острову, и, естественно, доплываю.
Ну, что обычно спрашивает голый человек на необитаемом острове у другого голого человека, только что  туда приплывшего, да и еще похожего на первого, как два краба на отмели:
- Понаехали, блин, самим жрать нечего, - как-то не особенно соображая, я поприветствовал своего двойника. На что, я сам номер 2 повел себя не как подобает советскому моряку, а как баба брякнулся в обморок и уже не приходил в себя до тех пор, пока «Профессор Тимирязев» устал его, нас, второй раз искать и уплыл без меня и его в СССР. В общем, ловить летающих «карасей» вдвоем оказалось даже сподручнее, потому что кусаются, если их в трех местах одновременно не держать. Ну, а дальше снова тьма с самогонкой, потом просто тьма без самогонки, и новым солнечным утром мы уже вдвоем стали ждать «Профессора Тимирязева», который подошел к острову на те же сто метров. В этот момент я номер 3 опять сидел на борту и глупо мотал ногами, а мы вдвоем стали ему кричать, чтобы, прыгая в воду, он крепко держал руками плавки, иначе соскочат и ему придется нырять, что плохо кончится.
Орали, орали, а он снова упал, и опять нырнул за плавками, после чего мы вдвоем грязно выматерились, махнули рукой, и пошли прикончить неприкосновенный запас самогонки.
Втроем, конечно, было тесно, но зато мы придумали много новых блюд из летающих «карасей» и новый способ убегать от динозавров, а потом по очереди дежурили у входа в пещеру, чтобы не пропустить утро, когда появится научно-исследовательское судно «Профессор Тимирязев».
Это утро наступило, и мы втроем поплыли к борту «Профессора Тимирязева», глубоко поднырнули под него, чтобы под водой пересечь непроходимую над водой границу времени. А уж когда тот, я номер 4, падал с борта, в шесть рук поймали его, как летающего «карася», и не дали ему потерять плавки.
Если кто понимает ситуацию, то с борта нашего судна видели, как я один упал в воду, а вынырнуло нас уже четверо, и спасать надо всех, потому что все мокрые. Ну, когда поднимали первого еще ничего, второго тоже не очень обратили на схожесть внимание, а третьего уже от страха выронили, так как видели, что за ним и четвертый я цепляюсь. А день рождения на судне, напоминаю, было позавчера, но и при самой большой пьянке, по материалистическому пониманию мира могло только двоиться, ну, троиться, а я же, в общем, уже четвертым из воды вылез.
Короче, стоим мы втроем на палубе, потому что вся команда кинулась врассыпную и этот наш номер 4, в плавках, с ними же  убежал, потом, как ему это все тоже было в новинку. Стоим, уточняю, втроем, без плавок. Солнце в зените, жара, потеем, ждем, когда народ успокоится, и точно, первым робко подошел наш номер 4 в плавках. Видимо, его отправили к нам парламентером, потому что он был на нас зеркально похож, и потому, всем так казалось, быстрей найдет взаимопонимание с нами знакомыми незнакомцами.
Этот четвертый в плавках, в общем, подходит к нам на полусогнутых и пытается вступить в международные переговоры:
Шпрехен зи дойч, Ду ю спик инглишь, Парле…
- Три пары плавок тащи, урод,-  ответил я ему без переводчика, потому что считал себя номер 1 и уже привык командовать.
- Овкос, - пролепетал номер 4, и убежал за плавками.
Пришлось ждать, потому что на неизбалованном советском судне не сразу нашлось такое количество запасных плавок, так что принесли одни плавки, одни трусы, а мне достались плавки, но узкие – женские, потому пока я командовал отделением своих двойников или тройников, народ выбрал лучшие куски одежды.
Затем нас представили капитану, не сразу конечно, подождали, пока он перестанет бояться. Ну, капитан наш все-таки личность геройская, в, конце концов, к нам подошел и представился, мы тоже назвались, отчего он надолго замолчал. Да и объяснять было в принципе бесполезно: на советском мирном судне вдруг оказывается вместо одного моряка-комсомольца, еще три точно таких же моряков, свободно говорящих по-русски, знающих корабль, как свои пять пальцев. Что это диверсия, уже никто не сомневался, кроме номеров 1, 2, 3 и даже наш четвертый стал жаться к нам, потому что остальная часть команды и ему стала также не доверять, ведь его принадлежность к судну определялась только одетыми на нем знакомыми плавками в полоску. А такие плавки для ЦРУ подделать было раз плюнуть, раз сразу целых трех советских моряков сварганили за короткое время, едва один нырнуть успел – уже четверо вынырнуло. Мы, конечно, попробовали рассказать, что с нами на самом деле случилось, но как доходили до рассказов о летающих «карасях», то команда просто умирала от хохота. Вот по этому наличию юмора, и признали нас соотечественниками, но почему по одному загранпаспорту на судне находится четыре человека – это никому все равно не объяснишь. Вначале хотели в прямом эфире радировать в родное пароходство, что так, мол, и так, был один, а стало четверо. Поразмышляв, отбили самым секретным кодом такую телеграмму и стали ждать ответа, который пришел незамедлительно, открытым и обидным текстом, что надо закусывать, особенно в жару.
Уж только после такой обиды капитан дал согласие на научный эксперимент, что мы все четверо: двое в плавках, один в трусах и я, в женском купальнике, прыгнем с борта вниз, а потом станем нырять за трусами и плавками, и так узнаем истину. Все четверо забрались на край борта, ослабили резинки у трусов и по команде капитана упали за борт.
В общем, вчетвером на острове тоже хватило места, и «караси» понравились и нашему четвертому собутыльнику, а когда пришло утро, при котором снова  показывался «Профессор Тимирязев», даже не хотелось покидать остров – вчетвером, конечно, и на необитаемом острове живется веселей.
Ну, когда я - номер 5, прыгал с борта в плавках в полоску, мы его поймали уже вчетвером, не дали нырнуть, а когда впятером поднялись на борт, то ни команда, ни капитан, ни номер 5 ничего про наш эксперимент не помнили, поэтому снова послали парламентером меня номер 5:
- Шпрехен зи дойч, Ду ю спик инглишь.
В общем, повторился тот же полный Овкос, но мы уже впятером уговорили капитана не давать телеграмму в пароходство о странном происшествии, чтобы не нарваться на обидный ответ. Вот потому уже через час на край борта встали четверо: мои я номера 1, 2, 5 и сам капитан корабля. На этот раз мы подстраховались и оставили на судне я номера 3 и 4, чтобы они нас потом вспомнили. Вся новая команда вместе с капитаном отважно ослабила резинки трусов и, за многие тысячи лет пережив уже с нашим капитаном всю эволюцию на этом острове, представляющем скрытую временную ось земли, мы снова поднырнули под борт «Профессора Тимирязева» и голыми предстали перед командой. Заметьте, в прошлый раз мы ныряли вчетвером, то есть я номера 1, 2, 5 и капитан, но на судне мы не нашли оставленных нами в прошлый раз двойников номеров 3, 4. Это было судно с той же стандартной командой, где был всего один я - номер 6, если считать от рождества Христова, то есть меня, ну, и свой собственный капитан – по-нашему номер 2, а по-ихнему единственно настоящий, потому что никто ничего не помнил, ну, как мы без трусов за бортом ныряли.
Что такое два одинаковых капитана на судне, не мне вам рассказывать, очень, кстати, похожих друг на друга не только внешне, но и внутренне. Вначале они спорили, потом ругались, затем дрались – а мы только успевали растаскивать, потому как бесполезно, у одинаковых людей может быть только ничья. В конце концов, половина команда встала на сторону капитана номер 1, а вторая половина команды, соответственно, перешла на сторону капитана номер 2. Я за первого держался, потому что он хоть знал про этих наших «карасей». В результате переговоров, мы уговорили новенького капитана номер 2 ослабить трусы и спихнули его за борт, прекрасно зная, куда он выплывет. Уж каждый из нас, меня номеров 1, 2, 5 и капитана номер 1, точно рассчитали, что если прыгать вместе с этим капитаном номер 2, то именно с этим неверующим занудой придется коротать целую эпоху цивилизаций. А уж если и падать за борт, то лучше с проверенным капитаном, с тем, с которым уже столько веков глушили самогонку из водорослей.
Что нам делать дальше, никто не знал, потому как стоять и ждать здесь капитана номер 2 было просто бесполезно, его подберет уже другой «Профессор Тимирязев», на которой он пусть и высаживается, а нам здесь и одного капитана пока хватит. Уйти в СССР со знанием того, что рядом остров с вечной жизнью и морем самогонки тоже не хочется, потому что летающих «карасей» хочется попробовать всей нашей или, точнее, не совсем нашей команде.
Естественно, всем одновременно прыгать нельзя, потому что остров не резиновый, весь моими норами изрытый, и больше 10 человек принять не может. Решили прыгать по очереди, потому как если первые десять прыгнут, а через час еще 10, то эти группы на острове никогда не пересекутся, да и вылезут они на разные во времени «Профессоры Тимирязевы».
После долгих споров все разбились на пары по половым интересам, девочки и мальчики, дружно оборвали резинки у трусов и прыгали строго по десять человек, как это делают десантники. Я прыгал в последней десятке, самым последним, и только уже нырнув, запоздало сообразил, что «Профессор Тимирязев» никогда к нам уже не вернется и никого с острова никогда не заберет, потому что судно оставлено было без команды.
Вынырнув, я поплыл к острову и еще издали заметил, что там меня поджидают не 9 человек, как рассчитывал, а вся наша команда с одним капитаном и без единого другого номера я. Остался только номер 1, то есть я – первый. Ну, подплываю, все матерятся, корабль-то наш течением уже километров на пять от острова отнесло. А остров, точно этот же самый, вот норы мною нарытые, заторы для ловли рыбы, кости доисторических «карасей», ну, короче, весь помет нашей последней экспедиции.
Я выхожу, как и все голый, ну, думаю, придется жить в такой тесноте: шестьдесят человек облепили остров и еще двадцать укрылись в пещерах. В этот момент сменился ветер и наш «Профессор Тимирязев» возвращается в нашу сторону, мы плывем к нему, глубоко подныриваем, выныриваем, в это время с борта нам на голову падает я - номер 6, естественно, от удивления  поймать его не успели – утонул, или, вернее,  донырнул до острова. Ну, всей командой поднимаемся мы на палубу, а там точно такая же команда полным составом, которая ничего не помнит. Уж ситуация я вам скажу аховая, всех по два, и только я непривычно в одном экземпляре, потому что номер 6 поймать не успели и он навсегда нырнул за плавками.
В течение целого дня две команды с водкой и без нее пытливо выясняли отношения, постепенно начиная путаться, кто к кому приплыл, уж, кроме меня – потому что я-то здесь всего в одном экземпляре.
К утру следующего дня решили, что у двойного экипажа «Профессора Тимирязева» остается один выход: одной команде прыгать по 10 человек с оборванными резинками трусов, а второй идти домой в СССР и никому об этом не рассказывать. Желающих прыгать на этот раз было мало, так как одна команда еще помнила о неудачном эксперименте и тесноте острова для восьмидесяти человек. А вторая команда вообще ничему не верила, считала все происходящее провокацией американских спецслужб, да и запаса трусов все равно на всех не хватало, очень многие ходили завернутые в полотенца, и девушкам это даже как-то и шло.
Мне надоело слушать эти запутанные разговоры, кто больше любит Родину, и я прикинул, что если я сейчас прыгну за борт один, то у меня есть шанс одному оказаться на острове, оставив с носом этот переполненный двойной командой корабль.
В общем, я ослабил резинку и изо всех сил прыгнул в спасительную гладь океана.
В этом сезоне, то есть эпохе, летающие «караси» были особенно хороши, я наслаждался одиночеством и даже через тысячу веков не посмотрел в то новое солнечное утро, как к моему острову опять подошел «Академик Тимирязев». Ну, даже не посмотрел, как на его борту, глупо мотая ногами, вновь сидит в полосатых плавках я - под номером 7. А я - номер 1, уже давно привык к тому, что сейчас этот кретин приплывет сюда, снова будет спрашивать, где находится его судно, почему летают «караси» и оживают динозавры.
К сожалению, жизнь сложная штука и время от времени приходится мириться с тем, что кто-то похожий на тебя ослабевает резинкой и падает за борт, и вам приходится кормить уже двоих, потом троих, четверых. Во всяком случае, я знаю надежный способ, как потом мне от них избавиться, когда нас набирается на острове слишком много, чтобы он оставался раем.

Алексей ВИНОГРАДОВ.
1987 год


ИЗНУТРИ

(дневник инопланетянина)

Уже прошло пятнадцать земных лет, как наш десант с Песчаной галактики восьмого Вселенского уровня высадился на планете Земля Солнечной системы вне Вселенского уровня.
Двести наших разведчиков пытались скопировать свое сознание в совершенно неприспособленные для этого предметы. Мой лучший друг, например, вошел в кусок строительного кирпича и открыл там свое сознание. Внутренние противоречия материала разорвали этот искусственный камень в порошок, а носитель сознания не смог за установленное время собрать код своего существования.
Подобная участь постигла почти всех высадившихся разведчиков. Встретившись с цивилизацией угасающего во времени типа, мы перепутали естественную среду с измененной. Мы пытались войти своим сознанием в уже разрушенную материю и гибли в считанные секунды.
Повезло только шестерым, которые взяли за основу местные биологические клетки, но им пришлось сканировать свое сознание не в само существо, а лишь в отдельные виды его клеток.
Из двух наших связистов сохранился только один, который вошел в вирус гриппа и прожил там всего 7 земных дней. Мы с ним успели отправить в Песчаную галактику только одно преждевременное сообщение о невозможности передачи нашего сознания в этой Солнечной системе.
Еще четыре разведчика переселили свои сознания в более устойчивые жизненные биологические виды, которые чрезвычайно распространены на Земле. Последнего своего товарища я похоронил месяц назад. Срок жизни кошек на этой планете ограничен 10-15 годами, а перейти биологически измененным сознанием  в устойчивые кремневые породы никому из нас уже не удалось.
Я остался один.
В день высадки мне посчастливилось попасть в биологическую массу новорожденного доминирующего на Земле вида. Естественная иммунная система не пустила моего распространения по всему объекту, поэтому удалось закрепиться только в нескольких нервных клетках головного мозга.
Мне пришлось пережить страшные недели полной неизвестности, пока младенец не достиг определенной зрелости, и не включил зрительные и слуховые анализаторы.
Любая моя мысль мгновенно истощала ресурсы неподготовленной нервной системы ребенка, и он впадал в глубокий сон, отключая меня от внешнего мира.
В первые годы моего существования внутри этого молодого человека мне не удавалось подключать свое сознание не больше, чем на 1-2 минуты в сутки. Но даже ради этой пары минут я забирал все возможные клеточные энергоресурсы своего носителя, оставляя ему лишь прожиточный минимум. Его организм был истощен до предела, но я помогал ему и уничтожал изнутри все бактерии и вирусы, и даже более мелкие объекты, которые назвал тенями. Если бы у меня было достаточно энергии, то любые внутренние и внешние повреждения тела моего носителя я бы восстанавливал в течение одной десятой секунды. В условиях же внутреннего энергетического кризиса на полное заживление внешней царапины у меня уходило до нескольких часов, а на перелом его руки я потратил двое суток.
Мой парень вырос полным идиотом, и переходил из класса в класс лишь благодаря моему минутному вмешательству на экзаменах и контрольных.
Я уже ужасно устал быть навечно спрятанным в биологическом представителе этого вида, с катастрофически угасающим во времени запасом сил. Вот тогда-то я и принял решение убить носителя, чтобы покончить и с самим собой. Для этого я целый месяц копил энергию, который бы хватило заставить моего носителя дойти до электрической розетки, разломать ее до оголенных проводов и убить себя разрядом электрического тока.
Этот придурок так и сделал, и сейчас он мертвый валяется на полу, а я предсмертно радуюсь своей свободе. Сейчас энергоресурсы его тела настолько ослабнут, что клетки головного мозга начнут разрушаться, я, конечно, попытаюсь при этом собрать свои коды существования и уйти сознанием в настоящее дерево рядом стоящего старого шкафа. Но мой код давно биологически изменен и я, наверняка, не смогу собрать его в другом месте.
Я прощался со своей жизнью.
Но вот уже прошло четыре часа, я по-прежнему бодро живу внутри трупа. За последние пятнадцать лет я впервые бодрствую целых четыре часа, и у меня на это хватает энергии. Это же действие электрического тока, на него реагирует энергосистема нервных клеток человека!
Я живу в остывающем трупе носителя! Его надо спасти, но моего познания недостаточно для этого. Он мертв на все сто процентов. Реанимация тела была возможна лишь в течение первого часа с момента смерти, но прошло уже четыре часа, и множество нестабильных клеток нервной системы уже погибли. Надо хотя бы попробовать запустить его сердце и поддержать кровообращение.
Электрический разряд в район сердца - мне не жалко на тебя запасы моей энергии. Ты должен жить и носить меня до электрической розетки. Я знаю, как смогу теперь существовать на этой планете.
Дыши, ну, дыши же. А, черт с тобой. Я тебе кислорода в кровь и без легких пущу…
Система кровообращения работает нормально. Система легких работает нормально. Система почек и мочевых путей готова к запуску…
Да мы уж и описались, вот и ладненько. Ну, поднимайся, ну, осторожненько. Вот и молодец. А сейчас ты вновь прикоснешься зубами  к оголенным проводам, но всего на одну миллионную долю секунды. Этого ты даже не заметишь.
Хлоп, и я заряжен на двенадцать часов. А теперь иди спать, мне надо подумать. Да и штаны свои обмоченные не забудь снять, а то на нас твоя мамаша сильно заругается.
Я уже живу полной жизнью. Я разведчик Песчаной Галактики под номером 984 выполнил задание и нашел более устойчивую форму жизни на этой планете Солнечной системы. Я не связист, и не могу в этом состояние передать сообщение своим собратьям. Я вынужден пока записывать все свои наблюдения на коре головного мозга моего носителя и искать пути передачи этой информации в Песчаную галактику.
У меня теперь есть безграничное количество энергии для моей постоянной жизни. Сейчас я впервые напрямую подключаюсь  не только к человеческому зрению и органам слуха, но ко всем остальным анализаторам.
Включаю систему внешнего обоняния.
Черт возьми, как штаны его воняют.
               
                ******

Мой носитель учился в одиннадцатом "Б" классе в школе номер 4 города Череповца Солнечной системы галактики вне Вселенского уровня.
Он был круглым троечником.
 
                ******

Вставай, уже семь часов утра, я заставлю тебя обливаться холодной водой и делать зарядку. Скажи своей мамаше, чтобы она приготовила тебе на завтрак несладкой овсянки. Тебе нельзя яичницу с луком. Мне надоело тратить энергию на предотвращение язвы твоего желудка.
Ну-ка, покажи мне себя в зеркале. Вот тут воротничок поправь, ключи не забудь и улыбочку, улыбочку маме. Видишь, как обрадовалась. Если совсем растаяла и дает лишние карманные деньги - бери, не задумываясь.
Выходим. До школы пять минут бегом. Бегом я сказал, и не заставляй меня напустить на тебя галлюцинацию, что за тобой большая собака гонится. Сам беги. Вот так, вот, молодец.
В класс входи степенно, всем улыбнулся, скажи "нормалек", жвачку выплюнь и под столом прикрепи, как у вас принято.
В глаза учительнице не смотри, а то к доске вызовет. Ну, вот, напросился. Иди теперь. Уверенно. Замер. Выслушал вопрос.
Пиши формулы на доске, не бойся - я с тобой. Уверенно. Это что учительницу так перекосило. Ах, да, ты Закон возвратной относительности на доске вывел, а у вас на Земле его еще не знают. Да поддержи же ты учительницу, а то сейчас во весь рост брякнется. Про какую-то математическую олимпиаду в бреду шепчет, ей бы сейчас лучше названия своего лекарства произнести. Водой ее плесни, окно открой, черт, математики здесь на Земле очень впечатлительные.
Пойди и помоги ее в машину "Скорой помощи" отнести. Смотри, как она в тебя взглядом вцепилась. Ты ж теперь лучший ученик в ее педагогической практике. Вряд ли кто-нибудь кроме нас с тобой на этой Земле учебник математики Песчаной галактики видел.
Да с доски-то формулы свои сотри, а то тебя навечно в психушку помесят для особо одаренных россиян.
Это зачем они в школе такими громкими звонками ваши предметы друг от друга отделяют. Чтобы у вас особая слюна на разные науки выделялась. Я тут вместе с тобой как-то в учебник по биологии глядел, про Павлова видел. Уйму собак этот псевдоученый перерезал, а до главного недопотрошился. У землян не рефлексы определяют сознания, а вы сами подсознательно рефлексами управляете. Мне тут изнутри про вас намного видней.
Стоп. Понял. Осознаю. Этот предмет называется физкультурой и надо перегнать остальных по скорости перемещения? Ну, так, я твою слабую дыхательную систему временно отключаю, будем вырабатывать кислород по обратной связи. Вот и побежали, я сейчас у тебя в мышцах кислоту усталости перекрою, так ты всех здесь перегонишь.
Да не так быстро, смотри: твой учитель секундомер себе прямо в глаз засовывает. Он уже тоже за сердце держится. Не надо бежать быстрее мирового рекорда.
Ну, и правильно. Рекорд Европы по бегу в рваных кроссовках для худенького одиннадцатиклассника вполне подойдет.
Не соглашайся с ним бегать индивидуально. Я не нанимался тебя в олимпийские чемпионы проводить.
Мне от тебя нужно только твое тело носителя, электрическая розетка и доступ ко всем земным техническим достижениям.
В аспирантуру пойдешь, понял, оболтус. Вот только как это  сделать без особых инфарктов у ранее знавших тебя людей. Будем пока маскироваться под обычного преуспевающего паренька. Завтра у этой математички получишь двойку за полную тупость, и она перестанет в обморок падать от твоих математических способностей.
А это что ты так на одноклассниц своих смотришь. Ах, да, у вас же сложные и нелогичные системы человеческих взаимоотношений.
Ну, тогда подмигни ей, да не бойся. Один раз можно.
Ух ты, как ей это понравилось. Ах, да, ты же теперь для нее не серенький мальчик, а будущий олимпийский чемпион по бегу.
Все. Я тебя от этой девчонки отключаю.
Домой, быстро, к розетке, пора за оголенные провода зубами хвататься…

***

Сегодня ты, землянин, у меня в школу не пойдешь. Одни глупости от вашей учебы, да и там слишком много представительниц противоположного пола, мысли о которых занимают 99 процентов времени созревающего подростка. Скажи маме, что идешь в школу, а сам отправишься в библиотеку добывать для меня необходимые знания.
Маму сегодня на прощание в щечку не целуй, а то она вновь заподозрит неладное, еще раз оторвет каблуки твоих башмаков и станет искать в стельках наркотики, как это показали в ее последнем телесериале. Да и не клади в пакет так много учебников, тяжело же будет тащить, я не намерен тратить на тебя лишнюю энергии, а пончик возьми, даже два возьми, я на их плазме синтезирую у тебя в желудке черную икру земной рыбы. Она чрезвычайно полезна для твоих мозгов.
Это кто там тебя у подъезда с утра дожидается. А это та самая, вчерашняя одноклассница, которую ты очаровал спортивными и математическими рекордами. Плюнь ей на спину, щелкни по носу и пошли в библиотеку. Да ты и не слушаешься меня. Сейчас я внушу тебе страхи и раскаяния. Ну. Что такое? Ты не реагируешь на команды собственного мозга. Я предполагал, что эротические переживания подростков снижают мозговые возможности, но чтобы совсем мозги отключались – это для меня неожиданность. Значит, ты завис и временно мне не подчиняешься.
Эй, вы, земляне, куда поперлись-то. Школа в другой стороне. Да и что она у тебя на руке виснет, я что - двоих должен на суточной энергии тащить. У тебя перегрузки на сердце, повышенное кровяное давление, да и остальные органы тоже запрыгали. Они же, по-видимому, бестолково реагируют на пожатие ее руки. Вот ведь какая незадача, у тебя, оказывается, преднерестовой период, как у рыб. Ну, в общем, не стану тебе мешать, ты пока поразмножайся, а я пойду у тебя в желудке из утреннего чая с яичницей синтезирую апельсиновый сок и овсянку.
Эй, землянин, ты уже три часа бегаешь за ней по парку и врешь ей неправдоподобные истории. А до сих пор сделать с ней эти простые движения никак не удосужишься. Эй, ты будешь сегодня реагировать на мои команды или нет?
Все. Придется самому уговаривать эту девушку, чтобы она поскорей согласилась стать твоей. Ну, держись, землянин. Сейчас будешь подвиги совершать. Вон, видишь, идет навстречу здоровый парень, размером в полтора Шварцнеггера, ты его обидишь. Для этого особой команды из твоих мозгов не требуется, ты подсознательно на минуту ощутишь свое превосходство, и ударишь этого верзилу на глазах своей прекрасной дамы. Удар... Ну, и ответный удар…
Вот видишь, как одноклассница влюбленно порхает над твоим обездвиженным телом. О, она тебя даже целует. Жаль, что ты все еще без сознания. Ой, уже глазки у тебя открылись, один только открылся, второй весь синий стал. Вставай, пора делать новый подвиг, пока она не станет твоей, и тогда ты, насытившись ее любовью, спокойно пойдешь со мной в библиотеку.
Видишь вон ту трубу металлургического комбината. Сейчас полезешь и напишешь там мелом ее имя. Вот я выключаю у тебя чувство самосохранения, ответственности и здравого смысла. О, да у тебя и так давно все выключено. Лезь быстрей.
Ну, до чего же ты неловкий. Упасть с высоты 100 метров. Ой, у тебя мозги вновь включились. Видимо, чувство опасности у землян снижает эротические желания. Ну, что, как вниз головой летишь, так и целоваться с девчонкой сразу расхотелось.
Я включаюсь и концентрируюсь на падении. Ослабляю последствия удара и готовлю твое тело к безопасной посадке. Переворачиваю тебя с головы на ноги - на попу будешь садиться, как американский Шатл.
Шмяк.
103 метра 59 сантиметров 4 миллиметра. С такой высоты у вас землян еще никто в жизни живым не садился.
Да ты рот-то закрой - жди поцелуя. Смотри, твоя бежит с цемента тебя соскребать, а ты у меня без единой царапины сидишь, даже на заднице синяка нет, сейчас еще посмотрю, нет, вроде все цело. Все, быстро ее размножай и пошли со мной в библиотеку.
А это еще что за мужики в касках к тебе бегут, за трубу, наверно, громко ругаться станут. Ой, как вокруг тебя забегали и запричитали. Видимо, восхищаются твоим прыжком. Будут просить повторить, не соглашайся. У меня электроэнергии осталось всего на четыре часа активной работы в читальном зале. Вот-вот, лучше на носилках полежи и покатайся. Эй, земляне, вы это куда моего пацана понесли, у него же сейчас любовь по расписанию.
Вот попомни мое слово, войдешь ты, парень, в историю своего города не как первый носитель инопланетного разума, а как подросток, который упал с трубы. 100 метров. Твое фото во всех газетах. Мне надо было бы для конспирации хотя бы руку тебе сломать. Сейчас уже поздно, тебя в эту больницу для опытов положили. Я тут с тобой то же знаменитым становлюсь. В анализе твоей крови нашли несколько моих клеток, обозвали их какой-то атипичной пневмонией. Сейчас тебя от меня антибиотиками лечат. Я прям тащусь от пенициллинов и тетрациклинов. Как бы этих врачей попросить для меня двойную порцию антибиотика. Очень бодрит, видишь, тебе даже не надо теперь к оголенным электрическим проводам прикасаться - мне энергии лекарств пока хватает. А вот тебя здесь кормят такой гадостью, что из нее у меня даже томатный сок с бифштексом сделать не получается, сегодня с утра сижу в твоем желудке, а лучше винегрета ничего синтезировать из больничной еды не смог. Уж прости - пока переваривай, что есть. Мать твою к тебе даже в повязке на лице не пускают, выселили из целого больничного корпуса всех больных, кроме тебя, ввели строгий карантин, расставили во дворе солдат с автоматами. Один вчера кошку в потьмах подстрелил.
Ну, спи, давай, а я пока пойду внутрь тебя с антибиотиками покайфую. Ну, прям, супер-пупер!
Ой, какая у тебя новенькая врачиха, даже сквозь повязку видно, что классная тетка. Я тут от тебя тоже наэротизировался, так на смазливых женщин, как молодой западаю. А мне, между прочим, уже больше четырех тысяч лет. Мы же, если ты меня сейчас слышишь, размножаемся только первые пятьсот лет, а потом стареем и занимаемся наукой, политикой и летаем, как я, в дальние космические экспедиции.
У меня обалденная новость. Выделенные из твоей крови мои клетки врачи размножили, обозвали вакциной и ввели в кровь нескольким тысячам китайцев, зараженных атипичной пневмонией. Ну, мои клетки быстро разобрались с ихним вирусом, и сейчас я спокойно живу в мозгах тысяч китайцев, но никак не могу заставить их кусать зубами оголенные электрические провода, чтобы получить необходимую для моей деятельности энергию. Ну, не принято у них, как оказалось, кусать зубами электророзетки, да и язык у них сложный. Очень гордый и упрямый народ мне попался - мои команды из мозга даже на родном китайском языке не воспринимает. Вымру я там, вся моя китайская колония обречена на прозябание. В канадский Торонто меня сегодня в вакцине забрасывают, ну, может, там приживусь.
Да и учти, у этой молодой врачихи под белым халатом два погона на плечах, видимо, военный специалист по микробиологии, а грудь у нее – я насквозь вижу, ну уж, лучше, чем у твоей тощей одноклассницы. Ой, извините, она замужем оказалась. Ухожу, ухожу. Да что она вздрогнула так, старый я уже стал для размножения.
А может и не старый…
С приходом этой военной докторши все изменилось. В ее шприцах находился уже отнюдь не безобидный антибиотик, а что-то очень связывающее мою деятельность. Да и в мире стали твориться совершенно невообразимые вещи. В Китае погибла моя сыворотка, так что в Торонто ее уже даже не применяли.
С каждым днем уколы молодой докторши становились все более для меня мучительными, и большую часть суток я находился в полнейшей темноте, стараясь найти выход из обволакивающего мои клетки агрессивного химического вещества.
В последней серии очистительных уколов от милой докторши содержался уже чистый и только что созданный компонент «анти-нечто», который и убил мои последние клетки в теле этого обыкновенного подростка.
Он выздоровел от меня и спокойно пошел в школу, он стал, как все, и его одноклассница уже не обращала на него никакого внимания.
А я умер, я погиб на боевом посту, так и не выполнив своей разведывательной миссии, я даже не успел сообщить своим, что жить на этой планете вполне можно. Вот только теток со шприцами надо бы предварительно истребить. Особенно мою молодую врачиху. Я помнил ее до самого последнего мгновенья моей короткой жизни. Мне было всего 4127 лет. Да разве это возраст для настоящего разведчика космических галактик…

На этой строчке первый дневник инопланетянина обрывается. Остается лишь добавить, что через девять месяцев, эта молодая врачиха родила вполне здорового мальчика, который уже через пару дней своей жизни чудом дополз до электрической розетки и вцепился еще беззубым ртом в оголенные провода…

Алексей ВИНОГРАДОВ
1998 год


ТАЙНА ЧЕРНЫХ ВОРОН

(Это наспех написанные воспоминания офицера милиции по прозвищу Агат Кристь)

Старые патрульные «Жигули» за две минуты проскребли грязь от центра маленького городка до окраины, где в частном доме мужчина бывшей крестьянской ориентации взял в заложники свою жену и детей, в числе которых он постоянно путался. Уж то он орал, что они все не от него, то жаловался, что у него их почти пятеро.
Из-за руля раздолбанной милицейской машины угловато выпрыгнул капитан милиции Топорков, свежеиспеченный начальник районного убойного отдела, и слегка приседая от невидимых врагов, походкой выпившего супермена подошел к единственному сотруднику своего отдела лейтенанту Неваляеву, который шумно руководил еще одним милиционером, мало похожим на участкового милиционера, а больше - на обносившегося дачника.
- Он уже отстреливался, - с промелькнувшей надеждой в голосе спросил Топорков у своего подчиненного, так как он всю неделю на новой должности ждал хоть одного стоящего дела.
- Преступник Васька Терехин вооружен вилами, запер всю семью в погребе, требует вертолет с полными баками и один миллиард долларов мелкими купюрами, и еще, он - выпивши не очень, - отрапортовал Неваляев, и, покосившись на порванную рубашку участкового авторитетно добавил, - вилы у него острые.
- Очень острые, - вставил свое слово участковый Путяев, - он, подозреваемый то есть, Васька, конечно, грозится каждый час колоть вилами одного заложника пока не получит вертолет и миллиард долларов. У него их там, кажись, пятеро, жена, бабка и какие-то дети…
Уже не слушая своих подчиненных, Топорков заорал во всю силу доверенной ему страной власти:
- Я, начальник уголовного розыска Топорков, предлагаю тебе Терехин немедленно сдаться, дом окружен и через пять минут мы начинаем штурм.
В ответ Терехин неторопливо открыл окно, зевнул, согнал со своего лица зеленую муху и невежливо плюнул на улицу. Затем он снова закрыл окно и зло задернул занавески, а из дома сразу послышался истошный нечеловеческий крик.
- Это он первого заложника вилами проткнул, - охнул участковый, и с тошнотой в глазах прислонился к старому забору.
Занавеска и окно вновь резко распахнулись, и из него брезгливо выбросили на улицу проткнутую вилами кошку, которая вдруг почему-то ожила и, мяукая, убежала под соседский дом.
- Вертолет с полными баками и миллиард долларов, - с похмелья визгливо прокричал Терехин. В ответ начальник уголовного розыска уверенно предложил ему свои условия:
- А пятьдесят рублей и трактор с полными баками не хочешь, а до магазина доедешь сам, скотина недопитая. Учти, я уже расставил по точкам снайперов, и ты у нас на мушке.
- А что, правда что ли, приехали снайперы? – перебивая, зашептал на ухо начальнику удивленный лейтенант, и тем самым выдал перегаром свое праздничное настроение.
- Уж на всех углах расставил по снайперу с молотками, будут метать их в него через окно, - рявкнул капитан. - Да у нас с тобой, Неваляев, на всех троих даже пистолета нет. Воскресенье же, сдали стволы после дежурства, я сам под замок закрывал, чтобы кто не захватил пострелять на праздник.
- А может мы его того, хитростью возьмем, мокрой гранатой? – вдруг отошел от испуга участковый. Он вытащил из портфеля бутылку водки и, поискав глазами по улице, нашел брошенную туристами пластиковую бутылку, перелил туда водку, а потом сам по-пластунски подполз к окну и метнул в приоткрытую форточку первую мокрую гранату.

С пятой гранаты (милиционерам пришлось скидываться на последние гроши) матюги Василия Терехина стихли, и громко звякнули об пол выроненные из ослабших крестьянских рук преступные вилы. В общем, заложники были к обеду уже освобождены, как вдруг с центральной площади прибежал сын участкового, который что-то просоплил своему бате на ухо, после чего участковый надолго замолчал, не в силах что-то передать своим коллегам.
- У нас на площади огнестрел, - вначале тихо, а потом во весь голос заголосил он на всю улицу.

Это было второе убийство в тихом городе за последние тридцать лет. Ну, случалось, конечно, по пьянке, кто и раньше кого убивал, но обычно убийца лежал в стельку пьяный около трупа, и расследовать убойному отделу было совершенно нечего.

А это было настоящее дело. Выстрелом в голову пятнадцать минут назад среди белого дня был убит еще вчера мало известный широкой публике алкоголик Петров, ставший в один миг настолько знаменитым, что начальнику уголовного розыска пришлось минут пятнадцать пробивать своими не очень могучими плечами собравшуюся вокруг трупа толпу.

Убитый лежал на пыльном асфальте, свернувшись калачиком, и под его головой уже подсыхало большое кровяное пятно. Пуля навылет вошла ему прямо в ухо. А свидетелей его смерти было так много, что для полной фиксации их показаний понадобилось бы несколько томов протоколов. Все видели, естественно, одно и тоже. Алкаш долго куролесил среди празднующих день города жителей, потом упал, свернулся калачиком, успев забрызгать кровью добрый десяток разряженных горожан. Стрелявшего никто не видел, да и не было никому дела до стрелявшего, когда прямо перед глазами у всех лежал свежий окровавленный труп, и сам начальник убойного отдела Топорков, размахивая руками, проводил первый осмотр места убийства. Вся толпа счастливо молчала, пока местный учитель истории и неудачливый кандидат всех местных выборов, помешанный на политике и продавщице универмага, как назло первый озвучил версию, которая должна была бы прийти на ум начальнику районного угро.
- Стреляли в губернатора, который должен был приехать, но не приехал на праздник.
- Так уж сразу и в губернатора, - оборвал выскочку Топорков, - а что Петров сильно похож на губернатора.
- Так снайперу издалека не видно, может и похож, - уперся во всем амбициозный учитель истории.
- Снайпер на колокольне, - дружно ахнула вся толпа, так как в двадцать третьей серии свежего телесериала, как раз и показали на прошлой неделе такой случай. Вмиг толпа на площади залегла и стала быстро расползаться, причем, мужики ползли животом вниз, а женщины спиной, если прибавить к этому вой, которым эти передвижения сопровождались, то огласку это убийство получило на всю область.

Целый месяц областные спецы из МВД и ФСБ рыли землю нашего городка в поисках пули, гильзы, снайпера и той колокольни, где якобы сидел наемный убийца и ждал приезда губернатора. В конце концов, все разъехались, оставив в сейфе Топоркова восемь томов откровенного висяка, который он и не думал продолжать расследовать, если бы вдруг на улицах городка не стали находить десятками застреленных ворон, явно пробитых пулями из того же нарезного оружия, каким был застрелен алкоголик Петров. Уж, конечно, Топорков немедленно сигнализировал об этом в область, за что ему прямо по телефону объяснили, чтобы он больше не морочил никому голову ни своим убитым алкашом, ни стрелянными из рогаток воронами. Ну, тоже, мол, удумал агатовскую «Тайну черных дроздов» районного масштаба, не в Англии живем, без мистики обойдемся и своими мозгами. В общем, в областном УВД посоветовали капитану молчать и чаще закусывать.

А мертвые вороны, тем временем, продолжали появляться в нашем маленьком городке, причем, никто не видел, кто их стрелял, и не слышал самих выстрелов. К тому же, что особенно обидно, мертвые вороны стали вдруг падать с деревьев и столбов исключительно по маршруту следования начальника убойного отдела капитана Топоркова, который их уже даже не поднимал, так как давно знал, что в центре каждой птицы он найдет сквозное пулевое отверстие. Вот так примерно и началось самое громкое дело нашего района, которое местные шутники окрестили «Тайной черных ворон», а капитана Топоркова за глаза и в глаза стали язвительно называть – Агат Кристь…

Глава вторая

У капитана Топоркова не было своего жилья, и он снимал комнату в частном доме у старушки Пелагеи, помешанной на чистоте и фикусах, она с шумом большой мыши сновала по дому, и только в комнату жильца входила с легким трепетом, в присутствие самого Топоркова.
В комнате Топоркова раньше тоже жил фикус, но капитан тушил в нем окурки, и он передумал жить с ним на одной площади. В большой фикусной кадке капитан устроил тайник, и сухая цветочная земля как раз подходила для этого. В дальнейшем именно в этой кадке найдут то, что и определит дальнейшую судьбу капитана.
Еще капитан был обязательно влюблен, и как все люди в погонах, он не спешил регистрировать свои сладкие отношения. Его избранницей была хорошенькая заведующая городской библиотекой Светлана Викторовна, единственная дочь мэра нашего города.
В общем, капитан милиции может сойти за образованного человека в городишке, где даже всенародно выбранный мэр в трезвом состоянии мог сказать словечко типа «нишитяк». Так что по всем параметрам капитан Топорков был завидным женихом, и эту свадьбу давно ждали в городе. А мэру только и оставалось, что отправить своего будущего зятя на повышение в областной центр, и это бы давно случилось, если бы не вышеперечисленные события. Капитан запил, замкнулся и все реже доходил по ночам до Светкиной квартиры.
Светлана Викторовна, как трепетная и влюбленная женщина, не только вздохами сигнализировала своему капитану, что давно бы пора жениться, но и помогала своему возлюбленному в его делах.
- Ванечка, - жалась она ногой к его ноге под столом читального зала, куда Топорков часто приходил просто попить чаю. – А тебе не кажется, что мертвых вороны тебе подбрасывает тот, кто не хотел бы, чтобы ты обратил внимание на что-нибудь другое.
- Ну, или кто-то, наоборот, хочет привлечь к чему-то именно мое внимание, - капитан задумчиво искал ложкой в стакане чая еще не полностью растворившийся сахар.
- А ты присмотрись ко всему странному, что происходит в городе, вот, хотя бы, к Федоткину, ну, знаешь эту пьянь, он каждый день ходит к нам в читальный зал и часами сидит вон у того столика, у окна.
- Да будет тебе, давно бы мне сказала, я бы выгнал отсюда этого алкоголика, - капитан покрутил стакан, и взглянул на указанный его невестой стол.
- Знаешь, что странно, он же трезвый к нам ходит, и книги читает такие серьезные, которые у нас годами никто с полок не берет. Историей увлекается, краеведением, книги по оптике читает, по физике твердого тела.
Капитан нахмурился, ему не хотелось сознаваться перед девушкой, что это действительно его удивило, и не обратить внимания на такое - было сложно.
Федоткин был конченый алкоголик, который был в силах прочитать лишь ценник винного магазина, сидел в поле его зрения за столом с зеленой лампой и аккуратно перелистывал страницы толстой книги, причем, по напряженному затылку вдруг перевоспитанного пьяницы было видно, что он чего-то сильно боится. Быстро распрощавшись со своей Светланой Викторовной, начальник убойного отдела выскочил на улицу.
Ему хватило и часа, чтобы обойти всех собутыльников Федоткина и городские пивные точки маленького городка и выяснить, что у кореша Федота, как его прозвали в городе, месяц назад поехала крыша. Он перестал пить, стал бриться и вечно торчит у себя в доме или библиотеке.
- Федот, да не то, - постоянно бурча эту фразу себе под нос, - капитан под предлогом забытого поцелуя вернулся в библиотеку, но Федоткина там уже не было. Светлана выдала ему формуляр Федоткина, и перечень интересов выбранных им книг говорил о том, что Федота уже не спасти никакой водкой. Он читал книги даже по квантовой теории света.

Арестовать алкоголика за чтение книг не мог даже начальник убойного отдела, но пробраться в дом Федоткина и осмотреть его, было нетрудно – хозяин часами сидел в библиотеке, и уже на следующий день капитан лично решил произвести досмотр дома подозреваемого.
В частном доме Федоткина не было кур, не было вообще никакой живности, но его пес Трезор всегда исправно охранял жилище, но сегодня и собаки почему-то не было. В течение получаса капитан обшарил дом, сарай, погреб, и не нашел ничего примечательного, лишь во дворе его внимание привлекала будка собаки, около которой лежала давно не лизанная миска с засохшей похлебкой. В углу двора Топорков заметил небольшой холмик, подобрал старую лопату и двумя ломтями земли вскрыл могилку. Если бы не страшная вонь, то и без нее было бы сложно пересчитать количество пулевых отверстий в трупе Трезора. Собаку буквально изрешетили в упор, а потом явно с любовью похоронили.
У капитана Топоркова уже были все основания задержать Федоткина, но мент вспомнил съеженный от ужаса его затылок, труп его собутыльника на площади и разбросанные по всему городу трупы ворон.

В доме Федоткина должно было быть что-то еще, хотя ствол, конечно,  бывший алкоголик мог носить всегда с собой, и брать его в библиотеке и на людной улице никак было нельзя. Если бы он убил за что-то только своего друга по пьяному стакану, так ведь он же жестоко застрелил своего пса и убил сотню ворон.

Это настоящий маньяк.

За что же убили пьяницу Петрова, что у него может быть такого, ради чего это нужно было сделать. Зачем второму алкоголику идти после этого в библиотеку, и делать из себя вид перевоспитанного человека, взявшегося за ум, якобы читающего умные книги. Дом Петрова перевернули вверх дном десяток оперативников, в доме Федоткина, капитан был уверен, тоже ничего не найти. Вот так шлепнуть среди дня на площади копеечного алкаша из дорогого современного оружия с глушителем, а потом еще издеваться над начальником угро, подбрасывая ему под ноги свежее расстрелянных ворон.

- Федот, да не тот, - капитан Топорков перебирал в памяти все мельчайшие закоулки дома Федоткина, и перед его глазами мысленно прошла вся жизнь этого алкоголика.

Федоткина брали прямо на улице, лейтенант Неваляев завел ему правую руку, а Агат Кристь, то есть, капитан Топорков, придавил ему лоб табельным пистолетом.

- Ну и как ты, сволочь, объяснишь то, что твою собаку расстреляли из нарезного оружия, - Агат Кристь потер ушибленную об Федоткина руку, и, срываясь на мат, зачел арестованному его конституционные права, - тебя, мать-перемать, тоже найдут с прострелянной головой, если ты мне сейчас не скажешь, где ствол.
Федот молчал и, казалось, не очень понимал, что с ним делают и о чем спрашивают. Допрос продолжался уже несколько часов, и лейтенант Неваляев несколько раз менялся с шефом ролями доброго и злого мента. Федот не кололся, и только иногда говорил, что очень устал и ему нужно в библиотеку. Агат Кристь пытался спросить этого любителя чтения квантовой физики, кто такой Ньютон, на что Федоткин неожиданно стал оправдываться, что никакого Ньютона он никогда не видел и чужого никогда не брал.
Сложно пытать о законах физики алкаша, который не знал и таблицы умножения, даже если при этом кованным ментовским сапогом искать, где у него под кожей живут почки.
Утром менты без всякого протокола Федоткина закрыли на сутки в КПЗ, но уже вечером его отпустили приехавшие из области оперативники.
А на капитана Топоркова орал генерал милиции Коровкин, топал ногами и разбил в кабинете Агата Кристи наградную вазу за какие-то спортивные успехи.
- Что у тебя здесь твориться, капитан, а ты спишь дома, и не появляешься на службе.
- Тов. генерал, мы всю ночь проводили оперативную разработку Федоткина, подозреваемого в убийстве Петрова. У него на огороде откопали собаку с огнестрелами, - только успел промямлить Топорков, как генерал разбил о стену вторую спортивную вазу и заорал на все здание милиции.
- С ума сошли, немедленно гнать Федоткина в шею, нашли подозреваемого, а ты никак капитан еще со вчерашнего не проспался.
- Никак нет, тов. генерал, - все еще мало понимая происходящее, лепетал начальник убойного отдела, которого спящего вытащили из дома бабушки Пелагеи и приволокли на службу. – Сегодня же воскресенье, я сегодня утром отпустил лейтенанта Неваляева на рыбалку, а сам хотел хоть раз за неделю выспаться.

Генерал устало сел на стул, на его карьеру тоже плохо влияли события этого городка, он крякнул, и вдруг обычным человеческим голосом тихо сказал:
- Лейтенанта Неваляева сегодня днем застрели в голову, в лодке, в камышах.
- Че, - не по уставу раскрыл рот Агат Кристь, и без всякого разрешения рухнул на стул.
- А еще в своем доме был убит участковый милиционер, с которым вы все втроем  брали этого психа с вилами Ваську Терехина.
- В голову, тоже - тихо спросил капитан.
- В голову, нам позвонили еще в полдень, сам, видишь, приехал, твой будущий тесть на подмогу вызвал, испугался, что и тебя тоже застрелили. А ты что не живешь по месту прописки, мы же тебе дали комнату в общежитии, едва нашли тебя у Пелагеи.
- Да у нее спокойнее, в общаге одни строители живут, и ментов, как принято, не любят, вот и перебрался на частную квартиру.
- Дела, - опять не по-генеральски крякнул начальник областного УВД, и, переходя на начальственный тон деловито распорядился, - капитан Торопков, вы поступаете в распоряжение майора Веселова, мужик он правильный, ты помоги ему разобраться в местном колорите. Да и голову под пули зря не подставляй, кто-то сильно в этом городе нас не любит, ведь тебя, капитан, сегодня не убили только потому, что не нашли по месту жительства. У тебя в комнате общежития пулевое отверстие в стекле.

Следствие было проведено молниеносно, арестованный Васька Терехин под майорским сапогом через два часа сознался, что застрелил за обиду участкового и лейтенанта Неваляева, и не нашел в общежитии капитана Топоркова. А пистолет якобы утопил  на середине здешнего озера – там глубина метров двадцать, а потом еще метров пять ила. Сам капитан Топорков отлично понимал, что дело попросту замяли, нашли крайнего, а потом отпустят его за недоказанностью и дело спишут в архив. Одно было точно, у алкоголика Федоткина было железное алиби, он не мог застрелить двух милиционеров, сидя под замком и охраной в КПЗ. Федота отпустили, он сутки лежат пластом и переживал побои, а на утро явился к библиотеку к самому открытию, выбрал пачку книг и сел под зеленой лампой у окна.

Агат Кристь страшно боялся Федоткина, и выходил на улицу только с расстегнутой кобурой табельного пистолета, странный человек под зеленым лампой читального зала вселял ему такой ужас, от которого можно было избавиться, только к нему приблизившись. Вороны больше не падали по пути следования начальника убойного отдела, видимо, в чем нужно, его успели предупредить или запугать.
Федот сутками ничего не ел, и капитан стал подозревать, человек ли это вообще, и постоянно следил за Федотом, но человек под зеленой лампой все-таки был человеком, он ходил в туалет, вечером покупал себе хлеб и колбасу, кусал ее еще по дороге домой, и было видно, что каждый день Федот брился.

Светлана Викторовна по просьбе Топоркова не спускала с человека под зеленой лампой глаз и фиксировала все им прочитанные книги. Он тоже была страшно напугана и постоянно твердила своему жениху, что Федоткин - не человек, у него в лице даже кровяных жилок нет, а ведь он алкоголик, у него должны быть плохие сосуды, нос красным должен быть. А колбасу он может и не глотает, а только для вида откусывает. Светлана Викторовна на свой страх и риск наложила битого стекла в заказанную Федоткиным книгу, но он не обрезался, или кровь просто не пошла из проколотого пальца.

Агат Кристь тоже времени зря не терял, он пригласил к себе в кабинет Петра Ивановича, старенького физика местной школы, у которого он сам когда-то учился,  и выложил ему список книг, заказанных Федоткиным по этому предмету. Физик долго бродил очками по странному списку, и вдруг неожиданно признался, что в детские годы тоже мечтал сделать вечный двигатель и, в принципе, тот, кто читал этот набор книг, пытается сделать нечто подобное. Скорее всего, это какая-то сложная оптика, а все остальные книги по теме лишь помогают глубже познать этот вопрос.

А человек под зеленой лампой тем временем вдруг перестал брать книги по физике, и стал читать литературу на старославянском языке. То, что это давно не Федоткин, Агат Кристь и раньше знал, но алкоголик, бегло читающий на старославянском, это уже слишком.

Следующим в кабинет капитана Топоркова был приглашен для беседы тот неприятный учитель истории, который вечно со всеми спорил, и тут он не отступил от принципов, стал прямо с порога кричать на Топоркова, что он не будет говорить без адвоката. На что хитрый Топорков достал из сейфа бутылку водки и два стакана, а так как учитель истории был человеком нормально пьющим, разговор принял конструктивное русло. С первой бутылки историку стало понятно, что список книг по истории не случаен, похоже кто-то не просто читал историю средних веков, а изучал легенды по становлению земли русской со времен прихода на Русь. Один из трех варягов, например, именно под  нашим городом основал свою вотчину и защищал русичей от набегов кочевников. А после второй бутылки, историк признался, что в детстве тоже искал в местных краях клад, глупость конечно, но познавательно, считается, что наш город в древности стерли с лица земли мифические красные всадники, которые потом ушли в Сиверское озеро.

Уже обнявшись, Топорков пьяно пел с историком что-то русско-молодецкое, как вдруг историк на мгновенье протрезвел и твердо добавил:
- У старых икон по окладу, иногда, идут красные всадники, в буденовках, похожие на красноармейцев времен гражданской войны, но есть икона, на которой всадники в центре, редкий сюжет, ее никто не видел, она была давно утрачена, но она упоминается в этой, в этой и в этой книге.
Учитель прямо воткнул грязным от рыбных консервов пальцем в список Федоткина, но это были его последние слова, историк упал как подкошенный и проспал на служебном диване Топоркова до самого утра.

Если Федоткин действительно нашел такую редкую и бесценную икону, то зачем ему квантовая физика, зачем мочить собутыльника, ментов, ворон, слишком много событий, которые бы помещали ему ее продать. Капитан Топорков был материалистом, он не верил, что Федоткин бескровный инопланетянин, не верил, что по книжкам можно искать клады, Агат Кристь был ментом, который должен был найти того, кто хочет его убить.
В местных храмах не было иконы с красными всадники, ее и не могли оттуда украсть, так как никто и не слышал о таком, и лишь слепой от старости бывший сторож главного собора якобы видел эту икону, но не припомнит - где и когда.

Вполне возможно, что эта икона действительно существовала, но при самой баснословной цене не могла стоить жизни трех человек, двое из которых, к тому же, офицеры милиции.

Однажды Светлана Викторовна вдруг прибежала к Топоркову в середине рабочего дня и, торопливо прошептала, что позвонить не решилась, так как телефонный разговор слышен в читальном зале:
- Федоткин взял книги по химии, и что страшно, спросил, есть ли в библиотеки книги по растительным ядам. Он решил отравить весь город, он точно отравит городской водопровод.
Агат Кристь тоже растерялся такому повороту событий, одно дело, что человек под зеленой лампой похожий на Федоткина, интересуется историей и ищет дорогую икону, другое дело - интересоваться ядами, он же маньяк, который собственную собаку на куски расстрелял.

Срочно приглашенный в кабинет Топоркова химик здешней школы подтвердил, что сведения по изготовлению сильных растительных и минеральных ядов можно почерпнуть из популярной литературы.
- На сколько реально изготовить его дома в таких количествах, чтобы отравить, например, городской водопровод.
- Да хоть все наше Сиверское озеро, в полях растет вот эта травка, если ее смешать с этим, этим и этим, то и получится страшный растительный яд.
- Что для этого надо?
- Для этого нужно быть гением в химии.

Федоткин не был гением в химии, он сидел с побледневшим от долгого чтения лицом и перелистовал страницы учебника химии за девятый класс. Версия о намерениях отравить город как-то не очень вязалась с этим тщедушным человечком под зеленой лампой. В активе у капитана Топоркова ничего не было: убийцы Петрова, Неваляева и участкового Путяева – нет, ствола, гильзы, пуль – нет, иконы – нет и, похоже, никогда не было, недобитые вороны успокоились и вернулись в город.
У Агата Кристи никак не складывался образ преступника, и на чем он мог проколоться. Уж он все события не раз пропустил через себя, как вдруг его осенило.

Собака, как же он мог забыть, была убита несколькими выстрелами, а вороны и люди одним выстрелом. Зачем несколько раз стрелять уже в мертвую собаку, которая была убита уже с первого же выстрела и не мешала. Федоткин любил собаку, значит, кто-то убил собаку на его глазах, пугая именно его, Федота, чтобы он сделал что-то или молчал о чем-то.
А кто в принципе подсунул Агату Кристи этого Федоткина, как не его собственная невеста Светлана Викторовна, страшно мечтавшая выйти за него, Топоркова, замуж. Ну, кто как не его Светлана знала, как ему, Кристю, важно было отличиться на новом месте – раскрыть стоящее дело, что позволит ему перейти на более достойную должность в области и наконец-то на ней жениться. Капитан сам учил стрелять свою невесту, которая стреляла настолько хорошо, что ей было все равно в какой руке держать пистолет, она сбивала пустую консервную банку с тридцати шагов, и могла спокойно попасть в сидящую на дереве ворону… и в Петрова, и в лейтенантов Неваляева и Путяева, и она, только она, показала Кристю на Федоткина.

Агат Кристь выскочил из кабинета и изо всех сил побежал в библиотеку, которая только что открылась.

Его невеста лежала на полу в луже крови, а бледный до смерти Федоткин лежал головой на столе, закрыв лицо руками, и на высокой ноте орал одну букву:
- А-а-а-а.
В руках у Светланы Викторовны был подаренный Топорковым старый немецкий парабеллум, и она явно собиралась стрелять в Федоткина, но не успела, в ее пистолете осталась полная обойма патронов, и она даже не сняла оружие с предохранителя.
Светлана Викторовна не могла стрелять в ворон и лейтенанта Неваляева, у нее самой в голове было типичное для разыскиваемого киллера пулевое отверстие.
Спросить у Федоткина уже ничего было нельзя, он впал в истерику, кричал, чтобы его тоже застрели, и его отвезли в больницу, где привязали к койке и накололи уколами.

В читальном зале тоже не нашли второго пистолета, выпущенной пули и гильзы, и вообще никаких следов стрелявшего убийцы.

Агат Кристь пил три недели подряд, а когда выпил свое, то уже точно знал, что нужно искать в пустом доме Федоткина, который все еще лежал в психлечебнице. Очень подозрительно его двор был засыпан старой трухой от досок, словно хозяин очень долго пилил или рубил старое дерево. Свернув поленицу дров, капитан нашел доски, пробитые аккуратными и меткими выстрелами, пулевые отверстия составляли буквы, целые слова и предложения, тот, кто стрелял, умел это делать мастерски.

Агат Кристь пешком прошел до здания больницы, двинул пистолетом мешавшего ему огромного санитара и в самой отдаленной палате нашел привязанного к койке бледного Федоткина.
- Ну, веди, - мертвым голосом сказал Агат Кристи белому от страха Федоткину и толкнул его стволом табельного пистолета. Капитан заставил нянечку принести Федоту одежду, и они вместе вышли из больницы. В гору идти было тяжело, Федот оглядывался на пистолет, и вел капитана в местный монастырь, но, почти дойдя до стоявшего у входа большого деревянного креста, бросился к нему со всех ног. Упал на колени, и со стороны казалось, что он молиться, но на самом деле Федоткин поворачивал по оси массивный крест. Уж и крест слегка повернулся под его тщедушными стараниями, и с дерева посыпались куски старых фресок и выгоревшая от времени краска.

В этот момент пуля буквально снесла голову Федоткину, и кровь щедро плеснула на старый орнамент креста, покрасив своей краснотой штурмующих древнюю крепость красных всадников, которые от яркой крови буквально проявились на глазах. Агат не успел выстрелить, как другая пуля попала ему в правое плечо, выбив из его рук табельный пистолет, и он, закрыв глаза, ждал третьего выстрела.

Агат Кристь открыл глаза.


Глава третья

А теперь следовало бы объяснить, что же в действительности со мной произошло.

Уже мало кто помнил, что тридцать лет назад у нашего монастыря убили местного краеведа Каневского. У самой стены в битом стекле лежала его нижняя половина тела, а все остальное, хотя бы голову, как не искали, найти не смогли. Сожительница Каневского по штанам и все что под ними было скрыто, опознала любимого мужчину, но ничего по делу пояснить не смогла. Сам Каневским был престранным человеком, он всю жизнь собирал иконы, но никак остальные коллекционеры, а очень уж своеобразно. Он покупал самые старые и дорогие экземпляры у местных старушек, приносил домой и снимал с икон краску и, казалось, что он ищет под верхней краской еще более старую роспись. Впрочем, если под верхней краской оказывалась икона более старого письма, то он так же аккуратно смывал и старую краску, и делал так со всеми иконами до тех пор, пока не домывал их до голой доски. За это кощунство Каневского не любили, и когда нашли у святой стены половину его тела, то убийцу безошибочно назвал весь город – его Бог наказал.

Однажды я случайно на рыбалке навел на монастырь морской бинокль, и увидел на месте гибели Каневского в стене довольно крупную трещину, которую почему-то никогда не замечал ранее. Видимо, ветшал наш монастырь, уже и шестиметровые стены трещинами пошли. Я намеренно сделал крюк, и прямо после рыбалки подгреб с середины озера под монастырскую стену, но вблизи трещины почему-то не было. В первый раз это меня никак не удивило, мало ли что покажется, но с середины озера трещина в бинокль была видна всегда. Уж тогда я поплыл на трещину с середины озера, не отрывая глаз от морского бинокля, и как только лодка коснулась берега, сделал с биноклем у глаз еще десять шагов до стены – вот она трещина, я сунул в нее палец, и опустил бинокль. Очень странно, трещина исчезла, и даже как бы защемила при этом мой ноготь, который словно острым ножом срезало. В чертовщину, естественно, я не верю, и прошу читателей также в нее не верить, но при дальнейшем изложении событий вам покажется, что вы вдруг из детектива перебрались в  фантастический роман. Ну, не верьте, пожалуйста, вы своим глазам и тому, что я вам далее расскажу, потерпите, и все необъяснимое будет объяснено строго по законам материалистического понимания мира.

Оцарапанный об стену палец я, конечно, перевязал платком, но на трещину продолжал любоваться с озера в морской бинокль, и не раз задавался идиотским предположением, а вдруг битое стекло у стены, в месте нахождения половины трупа Каневского, тоже какое увеличительное стекло. Осколками стекла это место было завалено давно, весной воды озера шевелили их и смешивали с битым бутылочным стеклом, но характерные толстые кусочки стекла все-таки еще остались. А что если вдруг это было огромное увеличительное стекло, с которым Каневский полез в трещину, она захлопнулась – его лучшая половина застряла в стене, а отрезанная трещиной нижняя часть с остатками линзы осталась на берегу. Эта бредовая идея меня настолько увлекла, что я купил в областном центре самый крупный телескоп, выплыл рано утром на середину озера, и пока никого небыло, поплыл в сторону трещины.
В этот день она была огромной, казалось, в нее мог въехать целый трактор, и было невыносимо тяжело одной рукой грести веслом, а второй удерживать тяжелый телескоп. К тому же солнце настолько меня ослепило, что красные круги пошли перед глазами.
В трещину, как мне показалось, я все-таки вошел, но солнце так меня ослепило, что точно об этом сказать не могу. В ослепленных глазах померещились какие-то мумифицированные красные воины, лежавшие штабелями друг на друге, словно в шинелях и буденовках здесь похоронили революционных красноармейцев. В руках каждого красного воина был зажат краснеющий в моих воспаленных глазах наган. Уже выбираясь на ощупь, я успел вырвать из мертвых рук один из револьверов и вдруг каким-то чудом выскочил с другой стороны стены. Яркий солнечный свет ослепил меня окончательно, я хотел кустиком травы пометить место найденного мною захоронения, но глаза меня не слушались.
Убедившись в бесплотности моих поисков камня, нажатием которого стена открывала подземный ход, я сунул почему-то все еще мерцающий красный револьвер в карман и начал спускаться с холма в сторону центра города, где сегодня с утра собрались на открытие праздника «Дня города» толпы горожан, даже губернатор обещал приехать.

Уже идя по городской площади, я понял, что со мной никто не здоровается, то есть я всем – здравствуйте, а они меня словно не замечают. А когда я протянул руку самому закадычному приятелю, то она разрезала его тело словно воздух. Я, конечно, понимал, что мог перегреться на солнце, плюс еще эта дыра в стене со спертым воздухом, но так не должно с утра мерещиться, ведь не пил же еще, хотя и праздник.
В течение десяти минут я метался по площади, пытаясь схватить людей за руки, докричаться до них, но они меня не видели, не слышали, не ощущали. Если вы думаете, что человек-невидимка все-таки бывает, то не пейте водку в такую жару.
Мне стало плохо, я сел прямо на грязный асфальт, и люди шли сквозь меня, а ведь ни капли, ни грамма в рот не брал, а такая горячка. Вдруг я увидел скачущего вокруг меня алкоголика Петрова и заорал ему прямо в ухо, но он не слышал, я в отчаянии выхватил старый наган, провернул барабан полный патронов и выстрел в воздух.

Выстрела никто, и даже я сам, не услышал, но наган как-то странно ударил отдачей в руку, я выстрелил еще раз прямо около уха Петрова, и вдруг, поскользнувшись, направил следующий выстрел прямо в ухо Петрову. Хлопка опять не было слышно, но Петрова подбросило вверх и уронило на асфальт, а под его головой быстро расплывалось кровяное пятно, а я даже не мог зажать его рану. Мои руки ловили воздух - меня не было, меня не существовало, мир со мной никак не соприкасался. А это странное оружие в моей руке каким-то зловещим образом беззвучно выстрелило.
Я сидел около трупа Петрова и уже ничему не удивлялся. Я видел сбежавшуюся толпу, подъехавшего капитана Топоркова, ползающих в пыли криминалистов, я сидел на площади весь день, вечер и ночь, и только утром понял, что сам себе не принадлежу.

В дальнейшем описание событий будут еще более фантастическими, но если читатель будет помнить, что все это реально, он никогда не запутается, и перетерпит всю эту непонятную часть повествования, чтобы стало понятным все остальное.

Упуская из вида свою невидимость, я все-таки убил реального человека, пусть и хронически пьяного Петрова. А единственный человек, который мог успокоить мою душу, был начальник убойного отдела капитан милиции Топорков, но как мне было ему что-то подсказать, когда все мое общение с реальным миром было возможным только в виде выстрела из розового револьвера. В странном оружии был стандартный барабан на семь патронов, которые оттуда никак не вынимались, по виду калибр его был 7,62, но и это не точно, потому что пуля из него вылетающая делала свое смертоносное дело и буквально таяла на глазах. Еще более странным было то, что из пистолета можно было стрелять сколько угодно долго, не перезаряжая и вообще не заботясь о боезапасе. В лесу за городом я выпустил несколько сотен пуль в большой дуб, срубил его, и потом перепилил поваленное дерево пулями на аккуратные пенечки. Сколько я не искал выпущенные из револьвера пули, они не находились, от ощущения, что можно незаметно перестрелять весь город из одного ствола я постепенно сходил с ума.
С едой и питьем у меня все было в полном порядке, этого почему-то не требовалось, как и всего остального, что происходит у нормальных людей после еды. Уж я проходил сквозь любые предметы, но земля меня прекрасно держала и еще крепостная стена местного монастыря. Я облазил ее по сантиметру, в последней надежде найти вход в тайник, чтобы выйти из него нормальным с другой стороны стены.
А капитан Топорков, тем временем, совсем не там искал убийцу Петрова, и чтобы ему подсказать о том, что что-то не так, я стрелял ворон в тех местах, где он проходил. Агат хватался за пистолет, крестился, но ничего все равно не понимал.

В записях краеведа Каневского, так зло раздавленного стеной, я и раньше читал странные вещи, но чтобы узнать об этом больше, мне нужно было вначале прочесть кое какие книги.

Сложно перелистывать страницы бестелесной рукой, и я нашел себе помощника в лице спившегося Фкдоткина. Я устроил настоящий тир в его доме и сарае, выбивал ему пулями буквы, слова, предложения, объясняя что ему нужно сделать, чтобы не получить пулю самому. Федот крестил появляющиеся от пуль дырки, со страху бросил пить и даже стал разговаривать с самим собой, точнее, со мной, конечно. В мою смертельную волю он поверил лишь после того, как я за одну минуту всадил в его любимую собаку около пятидесяти пуль, постоянно нажимая на спуск этого странного оружия, только с первого взгляда похожего на револьвер. Впрочем, где вы видели револьвер, на котором вместо марки завода были написаны строки неизвестной молитвы на старославянском, слова которой можно было перевести как – «Сотри и никто не узнает».
Федот покорно похоронил собаку, спрятал прострелянные мною доски в поленице и стал регулярно ходить в читальный зал, брать нужные мне книги и перелистывать страницы. Агат Кристь, к счастью, тоже заинтересовался Федотом, но зачем-то его неожиданно арестовал по подозрению в убийстве, и чтобы отвести от Федота подозрения, я застрелил лейтенанта Неваляева, участкового Путяева и в общежитии прострелил окно в комнате самого Агата Кристя, как я его сам тоже стал называть.
С помощью Федота мне удалось вычитать, что один их трех варягов, Синеус, когда-то Русью приглашенный править, устроился со своей дружиной близ нашего города, и бойцы в его дружине  были красными воинами со смертным оружием, которым они и стерли свой град, как только Синеус повелел им уйти. Будто бы существовала раньше икона, на которой красные всадники штурмуют монастырь нашего города, и стирают все, что напоминало бы об их существовании. Смысл легенды был в том, что странные красные воины, если их беспокоят, выходят из стены, и с лица земли стирают город. Ну, нормальный человек в это, естественно, не поверит, но когда у тебя самого розовый наган за поясом, и ты, извиняюсь за бред, немножко невидимый, то и не в такое поверишь.
Федот был единственным моим возможным ключом для входа в стену, и потерять его было никак нельзя, вот мне и пришлось убить двух милиционеров, чтобы, возможно, успеть спасти весь город вместе с жителями. Уж представьте, если вслед за случайно утащенным мною револьвером вылезут из стены десятки таких красных всадников с розовыми револьверами, которыми можно не только раздробить головы десяти тысячам человек. Такой лавиной пуль каждое тело легко разбивается до пятна на асфальте, этим оружием, непрерывно стреляя, можно было дробить камни и превращать в пыль дома. Бред, конечно, но когда сам запросто проходишь сквозь стены, то уже привыкаешь верить.

В конце концов, случилось непоправимое, заведующая библиотекой Светлана Викторовна, настолько испугалась Федота, что выхватила подаренный женихом парабеллум и пыталась убить своего самого активного читателя. Опередив библиотекаршу на секунду, я всадил ей пулю в голову, но Федоткин получил при этом такой страшный стресс, что уже не мог ходить в библиотеку. Федота закрыли в больнице, Агат Кристь на три недели запил, а красные всадники вот-вот могли выйти из стены и стереть город со всеми его жителями.
К несчастью, я пропустил момент, когда капитан Топорков вышел из запоя от горя потерянной невесты, прибежал с пистолетом в больницу, и они с Федотом пошли в сторону монастыря. Уже издалека я видел, что они быстро подбежали к тому месту, где прямо под открытым небом стоит у входа в храм средневековый крест. Мне нужно было спешить за ними, пока не проснулись красные всадники и не стерли нас всех.

За сутки до означенных событий майор Веселов докладывал начальству примерно следующее.

В рамках расследования дела под рабочим названием «Тайна черных ворон», мы произвели в съемной квартире у капитана Топоркова обыск. В кадке фикуса был найден пистолет с глушителем, патроны, а также пакетики с галлюциногенным наркотиком, который, по мнению наших экспертов, может вызывать у человека образы чудовищ, которые не снились и дикому средневековью. В ходе расследования было установлено, что капитан Топорков в означенный день рано утром выехал за город на служебной машине и в пятидесяти километрах от города встретил кортеж  губернатора. Подозреваемый капитан Топорков был, как все знают, чемпионом области по стрельбе, он из пистолета с глушителем перестрелял свиту и убил самого губернатора.
Затем он быстро вернулся в город, но так как въездная дорога в маленький городишко идет через центр, где на площади собралось на праздник много народу, то подозреваемый решил внести суматоху, чтобы никто не вспомнил проезд его машины. Он прямо на ходу выстрелил из пистолета с глушителем через окно машины в голову гражданина Петрова, и, как ни в чем не бывало, уехал на вызов, где участковый Путяев и лейтенант Неваляев пытались освободить семью Терехиных, которую пьяный глава семьи, вооруженный вилами, взял в заложники. Присоединившийся к своим подчиненным, капитан Топорков в течении продолжительного времени составлял себе алиби, но когда сынишка участкового принес известие об убийстве Петрова, капитан Топорков сделал серьезную ошибку – спросив при своих подчиненных об убийстве не Петрова, а губернатора (к тому времени о нем в городе еще не было известно). В связи с чем, капитану Топоркову пришлось позднее ликвидировать обоих лейтенантов, как лишних свидетелей. А также Топорков, скрывая свою причастность к убийству губернатора, незаметно стрелял из пистолета с глушителем по воронам, превращая рядовое убийство гражданина Петрова в поиски мистического маньяка.
Не исключено, что его невеста, Светлана Викторовна, помогала ему в этом, но как только поняла, что дело зашло слишком далеко, стала опасна для капитана Топоркова. Он застрелил ее в библиотеке и вложил ей в руки старый трофейный пистолет парабеллум, но капитан не успел в этот же день убрать видевшего все Федоткина, перед палатой которого мы сейчас посадили засаду. Сам Топорков где-то прячется уже три недели, и я, думаю, что брать его нужно при первой же возможности. А, учитывая то, что в его психике давно произошли необратимые изменения, и он мыслил кошмарными образами, считаю его чрезвычайно опасным. Сумасшедший чемпион по стрельбе может запросто уложить при задержании несколько десятков человек. Прошу разрешения при задержании стрелять на поражение.

А на следующий день отряд ОМОНа до самого монастыря преследовал Федоткина и Топоркова, но они, казалось, не видели погони.

Первая пуля, как вы помните, попала в голову Федоткину, вторая задела плечо Агата Кристи, но он даже не заметил, как выпал из руки его табельный пистолет. Во все глаза капитан смотрел, как брызнувшая на крест из раны Федоткина кровь, заполнила какие-то невидимые трещинки скрытой в средневековом кресте иконе и на ней открылась чудесная картина, как стоящий на холме монастырь его родного города штурмуют красные всадники с каким-то чудным оружием в руках. Агат Кристь закрыл и открыл глаза, но картина не исчезла, а еще ярче показала цепь атакующих монастырь красных воинов. Еще одна пуля выбила щепку из креста, и капитан подобрал левой рукой упавший на землю пистолет. С левой руки он стрелял не хуже, чем с правой руки. С подножия холма наступали стрелки ОМОНа, и никто уже не узнает, действительно ли видел капитан среди них красные фигуры всадников, которые видимо, спешившись, шли бок об бок с бойцами ОМОНа.
Агат прицельно расстрелял первую обойму, но чемпион области по стрельбе почему-то ни в кого не попал. Вторую обойму в пистолете быстро перезарядить ему не позволило раненое плечо, и пуля ударила Агату Кристю прямо в сердце.

За его спиной сохла свежая кровь на иконе в центре креста, и потому яркие красные всадники поспешно исчезали, навсегда сливаясь с чернотой старого дерева.

Алексей ВИНОГРАДОВ
2007 или 2008 год


Рецензии