Ностальжи нежный проект окончание

***
Сердце в груди бьется. Как птица. Кладешь ночью ладонь на него, оно и впрямь, как-то странно это… колотится. Так, что даже шевелится моя толстая грудь под пальцами. Как хомячок. Жутковато. Но время жатвы, и к этому следует привыкать. Опять сегодня ночью я вспомнил Крым, как там в единую дружную синь небес и моря обрываются и горы и лесистые тропы. Земля кончается, под ногами зудит трамплин. Полет сквозь лазурр в золотые сфэрри, где нас ждет с тобой Беатриче, — этот вояж уже готовится? Или она притворяется, будто ждет? А у самой роман с пятым крылом архангела Гавриила. Или Михуила. Энти явреи везде, повсюду. А в Эдеме – таки особенно…
Но мы вернемся к нашим, к римским дословным ценностям.
Мне очень понравилось, мой Суслик, как ты кончил, зажавши во рту жирный носок того парня в купе Тамбов — Москва, ты помнишь? По сути, вместе дрочили ничего ведь серьезного нигде и не развернешься и назойливо носят чай. Короткий пегий ворс на его башке, короткий рязанский клюв долбоеба расковырянный прыщ на левой щеке. От изумления парень вытянул ебосос. Потом от брезгливости, потом от похоти. Потом… от зависти?.. Ему самому еще расти и расти до такого поползновенья!
Мудрость приходит с годами, мой Суслик, а вот отвыкаешь от нее с трудом, увы. Только трудишься блять не ты а время. Сначала шум в голове, потом долгие детские сновиденья, подстерегавшие, как оказалося, всю-то жизнь; потом лужи внезапные, но не весенние; ужас, печаль, беспомощность; разъяренные тумаки ближних; плен навсегда дивана; пеленки; — короче, самозабвенье.
Есть упоение в бою и мрачной бездны на краю в раю в лесу и на хую.
Да-да, на хую — вот это в первую голову! На нем как-то особенно ярко и достоверно приобщаешься к вечности; забываешься, грезишь, но не грустишь.

Бэззмертье почти, о мон дьё!..

Вернемся, однако ж, к нашим героям. Они все еще живы, и едут вдаль.
Условность текста…

Да, но кто вам сказал, что «текста»?
Кто сказал тот бессовестный блять мудак.
Ведь сердце бьется, мой маленький, милый Суслик!
Мой хомячок…

ИЗ СЛУЖЕБНОГО ДНЕВНИКА СУСЛИКА
«Я понял, что мне больше всего не нравится в жизни! Это, естественно, пидарасы. Я бы их убил бы всех бы не задумываясь бы ни *** бы ни минуты бы! Горько думать, что и дорогой наш товарищ Сталин — пидар. Потому что тока пидару в башку могла бы ударить моча всех нашенских мужиков нарядить в чепчики. И когда! Когда завтра война на носу с фашизмом блять! Я всей душой ненавижу фашизм и очень хочу, чтобы Гитлер тоже оказался бы пидарасом бы. Тогда бы я ему блять вмазал сцуке бы! Жопу танком бы надвое разодрал!.. Самоходкой бы!.. А потом бы еще и на «этажерке» туда влетел как трищ марина раскова и та-та-та-та-та!
Знай сцука наших! Без *** б с ним обошелся!
Чтобы это ему еще больнеэе, еще бы обииидней было б…
А пока мне очень трудно на свете жить! Мы уже третий день ****юхаем в эшелоне на Северо-Восток нашей любимой Родины, я в одном купе с трищ Ежовым и с этим сраным говнюком мудаком Тимошкой гнойным пидаром.
Конечно, они особо стараются меня не бесить, мы же ночью совсем одни. Но когда утром я чищу сапоги себе и трищ Ежову, Тимошка демонстративно облизывается.
*** лысого он получит блять!
Целый день он ****ся с трищ Ежовым на соседней полке, даже газеток не почитают. Странно мне это все! Я блять тихонько уйду в сортир, проблююсь от всего от этого, потом возвращаюсь и читаю, ровно заведенный какой, книжку Как закалялась сталь, очень интересную, особенно про лесоповал или про то, как там, короче, люди работают, а не ебутся и не дурака валяют и не сосут друг у дружки, хотя вокруг одни елки и ни *** ни одной ****ы.
Вот это я понимаю, вот это книга!
Даже стыдно ее читать, когда Тимошка рядом повизгивает. Тока я смотрю, он такой наглый, такой разъебаннный стал в последнее время! Трищ Ежов ему в жопу обе ноги теперь свободно засовывает. Прям без смазки, хоп — и там, по коленки! Говорит, что он их там греет, что это для здоровья полезно общего. Хотя у нас в купе и без того душно и жарко, и я в моих кирзачах аж плаваю, а как достану оттуда ноги, – мать честная! Воняю, как слон какой! Тимошка просится полизать, но я демонстративно протираю ноги Тройным одеколоном, знай, типа, наших!
Не подкатывай, педрило, я воняю не для тебя!
На каждой остановке я выхожу прогуляться  и подышать свежим воздухом природы, которая здесь охуеть прекрасная, особенно комары. Они не прекрасные, но их можно насбирать много, потом запхнуть в гандон, гандон надеть на ***, все шевелится, жужжит, жалит. Все живое, почти как шалава-девушка легкого поведения. Короче, пусть лучше комары мне хуй отсосут, чем пидар Тимошка этот!
Но главное, конечно, не в комарах, а в том, что я каждый раз непременно иду в хвост эшелона, к теплушкам, в которых наши же мужики, отказавшиеся чепчики надевать, бедолаги, маются!
Мы везем их перевоспитываться. Но смешно же ж блять! Ну как перевоспитаешь его, если он природный бляха мужик? Даже если в пеньюар заклепать его, зашить по самое горло, он все одно мужиком будет пахнуть и *** лысого пидарасам уступит себя ****ь.
Так в пеньюаре и закопают его, неебаного…
Ну, я подхожу к ним, типа: мужики всё харэ, ни ***, выживем! Трахаться будем, как заведенные, тока вот хлебушка б вам поесть! И тогда мы всем чукчам на Севере мохнатку переломаем! И им, и их северным оленям! И еще по рогам им блять настучим…
Но они какие-то все квелые, мужики-то. Смотрят с горечью, я же ведь сам в чепце. Ну а кто ж виноват, что форма теперь такая? Я итак выбрал без рюшек, самый простой, самый что ни наесть старушечий…
Ну, я — хлебца мужикам. Они поедят, повеселеют малька. А я им: не сцать, товарищи! Все равно победа будет за нами! Товарищу Сталину надоест чепец носить, и тогда он вернет вас назад, а нам всем опять фуражки выдадут!
Не *** даже и сомневаться…
Особенно изо всех мне там нравится Игорян Смоктуновский, бывший танкист, ловкий и ***стый молодой парень откуда-т с Тюмени. «Хуястый» я написал здесь не потому, что как-то не то, не мужское, думаю (мне насрать). А потому что они ж у нас все голые, зеки-то; раз чепцы не хотите носить, то и пошли, типа, на хуй. Будете, как макаки, хотя везут вас в Сибирь и еще севернее. Все это бесчеловечно, конечно, но иногда мне кажется справедливым отчасти: мы-то все вон в чепчиках, вся охрана. Что ж, в нас меньше мужского, блять?
Да ни в жись не поверю!
Игорян такой вроде и щуплый, и грудка впалая, но *** отличный, до середины бедра прям, как кольт. И толстенный! А вот яички маленькие и жопка цыплячья.
Игорян служил очень хорошо, но вообще мечтает после армии поступить в театральное и сыграть когда-нить Отелло. Он мне оттуда прямо целые куски шпарит! Типа там про мочилово такое неслабое, вроде боевичок.
 Но он говорит, что нет, там как бы все про любовь, про баб и про права негров. Ну, я-то киваю на это все, а сам думаю: еб твою мать, да если б я те эти корки не приносил, мы бы тебя, не негра, уже хоронили б, и ***м твоим замечательным тя здесь в тайге бы и прикопали бы!
А он, типа, тёёёлки там всякие! ДездЕмона, представляешь, мол, в ночнушке, одна, перед тысячами народа! И все мужики, мужики голодные на нее из темнотищи лупятся, но не вздрочнешь, не перднешь, потому как театр, храм, и только глазами ее еешь!.. Я ему: ты про театр и про искусство думай сейчас, а не о бабах, сцука! Думай, как бы выжить, блять!
Он тут же замыкается, будто б я его за яйца трогаю, но ничего конкретного при этом не обещаю.
А вообще-т про баб мы часто базарим с ним, причем остальные в теплушке тоже слушают, и не только.
Ну да нам-то что? Не нас же…
А все ж таки хорошо, что он при мне не дрочит…
Вощем, пацан он, что надо! Стрейтовой, блях…»

Поезд несется в даль. Мелькают полустанки, и тайга, тайга… Ночи сменяются днями; потом вновь темь погружает поезд с беззащитным его прожектором в свой бездонный немой туннель. Люди в теплушках ссут, срут, ругаются, стонут и помирают. Их хоронят на остановках в длинных защитного цвета мешках, по несколько человек в каждом таком мешке, очень удобно, гигиенично. Можно так хоронить еще и еще без конца и без продыха. Можно поставить рекорд и войти в исторью. Можно не хоронить и вовсе. Но тогда они станут вонять, разлагаться и пакостить после смерти.
А еще можно из них мыло варить с таежными сладкими травами, духмяааанымиии!.. Но это, если б поезд не торопил. А он сцука все время несется, несется в даль.
Иные думают: это — счастье. Потому что впереди каждый раз ЗАРЯ, Аврора. Алая, как вспоротая форель. И чувство, что вот это все Родина, Родина твоя на *** бескрайааайняяаа. И не хуй бля! Одна ептвобматьептвоюматьептвоюмать ****ый в рот неизбывность хуястая, как мечта усталого пидараса снова ты за свое Валера.
Как что-то такое неизбывно святое по сути что нужно нам, но нам ВСЕМ.
Такой неизбывный но сладкий бред.
Типа: не избывнув, но взбнув…
Я не хочу сказать, что наша Родина вроде плохая, не то совсем! Она славная, просто сложная. Девушка с характером. Это уже тока ее дочка будет девушкой без адреса.
Но все равно лучше иметь про писку.
А кстати, о сей последней.
«Милый Суслик, расскажу тебе дивный эпизод, который пережил я в прошлый вечер, да и сейчас еще не отошел душою. Я был в Консерве, Федосеев давал седьмую Бетховича, и ты знаешь, я до сих пор понять не могу, мухлюует старик или это открытие и прорыв. Ты понимаешь, я же ведь в бетховиче вижу как бы дэймона, и эти караяновские взвывы-взвивы, когда вот именно что типа бетхович шаман, и природные, только земные силы прут без разбору не ведая ни добра ни зла ни лжи ни правды ни бога ни дьявола не ведая стыда а просто природа, — не дикость, но данность. Космос, который сомкнул челюсти, верхнюю и нижнюю, намертво, как пытаемый партизан. Еще не нацизм, о найн, но никакого те христианства на ***! Ницше, но, видишь ли, СИЛЬНЫЙ ницше, без этого его блестящего онанистического сарказма. Короче, да, честность данности-естества: только ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС, нигде кроме как в моссельпроме…
А старик все это смял, приглушил, притушил, и вышла икона бесплотная, где звук непонятно уже, зачем. Как штаны для покойника. А вторая часть, аллэгрэтто-етто, где помнишь шествие, словно бы как во сне мимо тебя несут гроб с твоим же с твоим же телом! И на этот раз я дисциплинированно охуел и весь обмер сделался как без чувств и пустил слезу, хотя никакой инфернальности в слышимом почему-то не было, не как обычно, когда ты понимаешь, что мир от тебя ушел, что тебя уже просто нет и что это законно ибо ни камни ни блики не вечны и в этом вся соль. Не смысл, а СОЛЬ, понимаешь разницу, милый Суслик?.. Или опять ты, Суслик, трахаешься теперь уже в своей сраной Андалузии и не слышишь меня гадюка мордатая и не хочешь знать? Ну признайся, а? Чего молчишь-то? А?.. А?.. Вот ведь тварь ты какая ж бесстыжая злоебучая, я тебе про бетховича, про икону, а ты мне про ****ство свое опять! И мооолчишь ведь, ни *** не рассказываешь, что типа полицееейский там, на вееечер договорились… Ты бы еще цыгану подставился!
Но мы ж с тобой о бетховиче говорили.
Короче, я смотрел мысленным взором своей души Анима-вАгулула-блЯндуля-бля и ничего не видел, в том смысле, что я не увидел привычного ничего, ни деревца, ни травинки. Один лишь бог, или вернее, воля бога, планета атомов иль стекло. И мне стало не то, чтобы страшно, а непонятно, ЗАЧЕМ я-то здесь? Wozu, как сказали бы наши друзья-фаршысты. И еще я подумал: но если так, то к чему мне все это слышать и даже все это знать?..
Вернее, знать — ПРО все это.
Итак, я был сейчас здесь неуместен, как сопля под носом…
Однажды я забрел в храм, в кремлевский, там были темные иконы, в которые приходилось вглядываться, и я вдруг увидел, что на одной иконе (и на всех, ведь там же на всех на них одно пространство), — так вот, я увидел, что это не просто тонкие ноги и полы одежд змеящиеся, а что это — КОРИДОР. То есть, я увидел то, за жизнью земной, пространство. Просто-ноги-стали-иным, — Пространством! Коридор поднимался чуть в гору и заворачивал за угол. Но он БЫЫЫЛ, ты понимаешь ли, Суслик? Был!
Вот тогда-то мне и стало жутко, и я понял, как же нам нужно любить нашу земную жизнь, потому что она эфемерна, но все время в душе стоит это ощущение коридора, поднимающего тебя и влекущего за угол. Как засос. Как к единственной, но пока недоступной реальности… И так смешны, нелепы и страшно праздны показались тогда мне все наши мячты, оценки!
Я думаю, души мертвых смотрят на свою и чужую земную жизнь равнодушно и, возможно, недоуменно. На ВСЕ наше так смотрят, на любое, ага, ага… Для них нет во всем этом РАЗНИЦЫ.
Но кажись, я тебе уж писал об этом.
Безысходность от параллельности божьего бытия, понимаешь, мой Суслик? Он дает весть о себе, а мы принимаем ее за надежду.
Ну, вернемся теперь к бетховичу.
После концерта была километровая пробища на Тверской, снежок и мороз, сверканье витрин, щедрость очень сытой, привольной жизни, совейшенно земной, конкретной.
И тока в башке: дун-дун-дун; дун-дун-дун! Бетхович…
Или бог? Или это старик Федосеев намухлевал, щас же ведь модно все это божественное, даже президент вон со свечкой бродит. Подсвечники… Зачем же не подстаканники?..
И еще я подумал: но ведь у Федосеева была полная, обильная, между прочим, жизнь! Богемная младость, почтенная старость. А для Бетховича наше привычное и земное было недоступно, как для нас, может быть, недоступен окажется мир иной… Приседать перед алтарями ему, Бетховчу, было вроде бы не за что. Глухота изгнанья. И этот его кулак с одра, небесам. Человек смирившийся так не кончает, сходя в аид…
когда уходит он от «…твоих цветов, веселая земля!»
Э-э… Ну, короче, Суслик, я жду подробнейшего отчета про поебон с полицаем Хосе Мурильо. И не *** мозги мне молчаньем своим морочить! У вас там двадцать градусов, апельцыны по ебососам лупят, до того густы и прекрасны ветки и любезны смуглые постовые. А у нас на хуй — Консерва, грусть…
Шпарь про детали!
Ты поэл блять?..»

ИЗ СЛУЖЕБНОГО ДНЕВНИКА СУСЛИКА
«В общем, случилось самое что ни на есть хреновое! Тимошка разнюхал, гад, что я к мужикам хожу. Трищ Ежову он, правда, еще не сказал об том. Но ведь сказанет же же! Это ж у него не задержится… Я-то, мудак, все думал, он с трищ Ежовым даже на остановках без продыха и без сна. Ни ***! Тоже к теплушкам бегает. Я на запрошлой остановке попер туда, а он уж там вертится, тогда я за кустики спрятался и подполз. Оказалось, он мало того, что тоже хлебца сует мужикам, он еще и сквозь решетки отсасывает, желающим! То есть, мне делать там, считай, после этого нечего, с моей бескорыстною добротой!
Они, как увидели его, сразу прямо гудеть: Тимофееей пришла, Тимофееей, ребята! (К тому ж он не в форме. Поди, впарил им, что сам зек или подневольный работничек.)
Хорошо, что Игорян Смоктуновский – кремень! Ему, было, крикнули: «Иди, Игорян, оне просют!» А Игорян: «Пошли на ***! Я с детьми не воюю. И тем более не ебусь!»
Короче, Игорян и здесь стопудово оказался стрейтовым, правильным пацаном!
Если бы не такие, как Игоряха, мы бы ни хрена бы войну б не выиграли! А ведь она не сегодня — завтра!..
Короче, после этого я так Игоряна на *** зауважал, что прям щас весь свой обед и ужин ему приготовился отнести. Хотя, с другой стороны, вот он покушает и вдруг ****ься потом захочет? Тут же Тимофей его цап-царап! И нашей дружбе с Игоряном тогда пиз-дец! Как-то все не то уже будет. Типа: и ты (то есть, он, Игоряха) туда ж!..
Большое несчастье, что мне не с кем поделиться даже этими моими сокровенными мыслями, а только вот с дневничком. Вощем, как говорит наш дАрАгой таварищ Сталин: спалашние трабли!»

Милый Суслик! Бесконечно трудно описать дальнейшее, поскольку вряд ли Петька смог бы все это и впрямь отобразить в дневничке в своем в энтом в чююдном. И не потому даже, что у него не нашлось бы слов, слов у него ведь всегда в избытке, а потому что в ту ночь — ночь, которая последовала за этою записью – было ему уже и не до записей, собственно говоря! И здесь только сценарный стиль сможет передать всю остроту, все напряженье произошедшего. Ты, Суслик, скажешь: произошедшего ВОЛЕЙ АВТОРА!
Может быть…
Но иногда, у пушкина, это так прекрасно!
Короче, представь себе: ночь, комары, тайга, какой-то засранный полустанок, здесь то ли меняют колеса, то ли стреляют в проводников. Паровоз пыхтит, как загнанный кабанище. Вдоль состава расхаживает охрана в чепцах, гремит и осыпается гравий под ее пудовыми сапогами. Из синего пульмановского вагона с гербами СССР выглядывает человек с судком в руке. На человеке форма НКВД образца 1940 года с отложным воротником, еще без погон, и простой чепец горничной. Лицо его сосредоточенно и бровасто. Он похож на юного Брежнева, только не толстый и вовсе без орденов. Камера наезжает ближе, и мы видим, что это почти что мальчик. Хотя в нем уже есть нечто такое, что заставляет насторожиться. Так и хочется ляпнуть: «Богааатая биографья!»
Он похож на тебя, мой Суслик! Такой же в сущности сортирный ужасный выползень профи ****ь… Но это я не к тому что плохо а я просто завидую тебе по-дружески по-хорошему и тепло по-товарищески в смысле богааатая биографья! Черти сбились со счета, ангелы отреклись, бог ругает себя зачем проект свой громоздил столько миллиардов и тысяч лет столько напрасных жизней. (Ты тока верно пойми: я ведь любя, любя… Восхищаяся!) В последний раз у тя *** как селедка был а ступни и жопа сырные. Если б это были просто продукты, меня б точняк срач пробил. А так, как-свойства-почти-души, это вполне проходит…
Но я отвлекаться не хочу, не надо не надо не до струй сейчас!..
Короче, парень в чепце и с судком под мышкой, оглядывается на уютный рассеянный свет в вагоне. Высовывается из двери, тяжело спрыгивает с подножки. Чуть ногу не подвернул. Тотчас крепче прижимает к себе судок. Делает три шага в сторону кустиков. За кустами пригибается и быстро скользит в высокой траве, раздвигая пахнущие углем и соляркой стебли.
Он минует плацкартные вагоны с охраной, потом четыре теплушки. Он считает. У пятой останавливается.
Прислушивается; приглядывается.
Потом, в один прыжок — он уже у двери.
Она задвинута.
Он сжимает кулак, чтобы постучать.
И слышит:
— Да пшел ты на ***: ПЕ-ДА-РАЗ!
— А я те грю: ПИ-ДО-РАС! Как слышится, так и пишется!
— Ну и что ж, что слышится! Гаврюха вон ваще педар грит.
— Гаврюха хохол, у них и ПЫ-ДА-РОЗ может быть.
— Хто вякнув, что я хохол?!
— Да я не в том смысле, что плохо, что ты хохол, а в том, что другая нация! А у нас, у русских, ПИ-ДА-РАЗ!
— Ай! Какая разница?! ПИДАР пиши!
— ПИДАР или ПИДОР?
— ****ь! Достал! Ну, ***СОС накалывай!
— ***СОС или ХУЕСОС?
— ****ь, ну ты грамотный, да, в натуре?! Какая в ****у разница, итак ясно же…
— А ему после всю жизнь носить марочку на харе! Нужно корректно чтоб, грамотно…
— Ниче! Мы ошибку спермянкой залепим в случай-чего!
— Наколи ему МАНЬКА, и ясен пень!
— Об чем базар, братаны?
— Да вот, Хряк, за марочку…
— А почему МАНЬКА-т? У меня на воле Верка была, давайте уж лучше в ее честь ВЕРОЧКОЙ!
— ВЕРАЧКА или ВЕРОЧКА?
— ВЕРКОЙ просто.
— А давайте ВАРВАРОЮ?! У меня Варька одна была в Арзамасе, в столовке работала на раздаче. ****ь, такая ****ень – не передашь словами! И дочерь Варюшка в Тамбове имеется… Вдвоем, вместе с Горбатым, еще в 37-ом закладывали!
— Мужики, кончай базар! Давай по-бырому, состав тронется, ни *** красиво не сделаем на ходу.
— Составчик тронецца, перрон остаанецца… — заныл кто-то, словно вихляясь весь.
И тут раздался тихий усталый стон.
Стонал, естественно, Игорян Смоктуновский!
Распятый на полу, с распоркой-палочкой в жопе, он мучился от безысходности и стыда. Его, проигравшего в карты, проебали грубо и беспощадно, до жиденького говна, до кровянки, которая запеклась на штанах, на трусах и везде возле него на досках стены и пола. Весь мир был залит теперь говном и кровью, навеки, и не было смысла больше и дальше жить!
В рот его не ****и еще, но он понимал, что и это не за горами и от одной этой мысли его тянуло блевать, — блевать судорожно, до лая, до спазм, до корч, до колик, до разрыва аппендикса. Но блевать ему было нечем теперь: все свое он выблевал, когда его в пятый раз брали в попу сразу два уркагана: Схимник и Водолаз.
На груди у Игоря уже было наколото:

Палижи мне пажалусто жёпу
Дарогая систренка мая!
В ней саднит от атцовскава ***
Точно это мамани ****а…

Ниже, возле пупка, синела другая надпись:

Иббатся в рот не *** сасать
А *** сасать не в рот иббатся
А еслэ хочишь каив пымать
Пириберай руками яицца!

Два крупных брадатых черта с ***ми вместо рогов горели на заднице Игоряна, а над самым очком синела жирная стрелка с надписью вдоль: «Пязда То!!!», а с другой стороны стрелки: «Суд А!»
И вот теперь эти падлы, эти козлища сраные спорили, что наколоть у него на лбу!..
Игорян застонал. Он просил теперь у господа только смерти, только ее, сейчас. С пидарскими метками на лице пути назад, в мир людей, ему уже не было…
— Ну че, мужики? Колем «Варвара»?
Тут поезд весь содрогнулся, вздохнул и медленно тронулся.
Бум! – ударили в дверь снаружи.
— Усе нормалек, начальник! — лениво вякнул чей-то тяжелый насмешливый голос. И тихо добавил. — На следующей доделаем…

Суслик-Иванищенков потер кулак о штанину и медленно пошел вдоль состава. Сквозь тьму часовые в вагонах его не заметили. Поезд набирал ход. Наконец, Суслик оторвался от его хвоста. Некоторое время он брел вслед за удалившимся перестуком, лязгом и посвистом.
Ночь, тайга, тишина и свобода обступили его. Суслик вдруг почувствовал странное облегчение.
— «Насрать! — подумал он. — Жись  продолжается…»
Впереди он увидел огонек. Может, волки? Но нет, огонек был не сдвоенный. Суслик понял, что это костер или окно. Он пошагал туда. «Ну да! Станция ж!» — вспомнил Суслик. Здесь должны быть дома или хотя бы сторожка обходчика.
Это и оказалась сторожка обходчика, добротная, из светлого кирпича. Возле нее Суслик чуть не влетел в круглую клумбу с бордюрчиком из поставленных на ребро кирпичей. Душистый табак лил в ночь одуряюще сладостный горестный аромат, и рядом с ним трепетали черные сейчас маки.
Суслик нащупал маковую головку, сорвал. Машинально расковырял ее и слизнул с ладони жирные, какие-то очень живые и теплые зернышки.
Почти тотчас зернышки засмеялись в нем…
Ну, короче. Суслику полегчало.
Вокруг на ветках ему почудились длинные странные шевеления, приятные, как бриз в кронах пальм. И словно б пурпурный кусочек закатного моря где-то слева мелькнул. Или справа? Неважно! Главное, что мелькнул, что он рядом, что где-то он здесь. В ПРИНЦИПЕ.
Суслик заглянул в окошко, широкое, низкое, забранное со стороны комнаты белой тюлевой занавеской в синих разводах. Сквозь эту сеть, в которой словно запутались водоросли, Суслик увидел комнатку с большой для нее никелированною кроватью, столик под цветастой клеенкой и полочку, на которой — о чудо! — стояли кассеты и диски в плоских пластиковых конвертах.
Окно было открыто. Сквозь него сочилась музыка, тихая, укромная, монотонная. Пели как бы подростки гнусавые прыщавые задушевные и запущенные. В одном городе где были одни подлодки жил один человек и он знал лишь одно море да одно небо да одну лодку и рассказал мне об этом, о зеленое море, о синее небо, о желтая субмарин!
— «Охуеть! — подумал Суслик. – А стрелочник — классный, наверно, парень!..»
Почему Суслик вдруг так решил? Он бы не смог ответить… Очень уж задушевно ныли ребята, ныли про жизнь, какой она бывает у огромного большинства, немного солнца в холодной воде, еловый суп некой марины.
Не цветаевой, и это было особенно хорошо! Можно было расслабиться, наконец. Можно было почувствовать и себя равным миру, почувствовать себя человеком. А много ли человеку нужно-то вообще? Гнусаво означить свою судьбу. Ты да я да мы с тобой. И каплю тогда уж солнца…
Кто-то тихо встал рядом с Иванищенковым, а когда-то ведь Сусликом! И шестое, седьмое или восьмое чувство подсказало ему, что это не просто так, не медведь из тайги и не всегда во всем виноватый стрелочник, а ОНА, — ваше-величество-женщина! От нее пахло так, как может пахнуть только от женщины душистою летней ночью, и даже этот трудовой пот не мог теперь отпугнуть его.
Они упали на землю. Иванищенков никак не мог сразу найти нужное, ему становилось больно, все ломило и выло в нем, как серые волки, голодная проворная их семья. Тогда он спустился рожею вниз совсем, чтобы проверить губами и носом, есть ли там то, что стало так вдруг насущно, чтобы действовать затем сразу, наверняка. Или он в купе нагляделся, напитался ушами, все это слушая? Короче, он стал совсем уже как ребенок, как с горки скатился, а там оказался поросший багульником холм, пахнувший кисловатой водой тихой заводи; луна только что светила над ним, но теперь вдруг скрылась за этим холмом, потому что он очень уж глубоко и быстро скатился вниз и зачем он дурак скатился куда ж теперь?.. Звезды испуганно прыснули с неба в разные стороны. Космос остановил себя…
— Иванищенков! – тихо взмолился Суслик. — Вперед, Иванищенков! Выручай, браток!..

«Дорогой Суслик! Мне будет крайне неприятно, ежели ты подумаешь, что я делаю нечто порнографическое. Поэтому я помолчу сейчас или, вернее, переведу стрелки нашего разговора произвольно куда-нибудь. Скажем, очень и очень сильно назад, когда мы с тобой еще были в школе. Ты помнишь, товарищ, урок физкультуры в этом холодном и гулком зале, и кривоногий физрук заставлял делать нас построение? Тупо пол-урока налево направо кру-ом и еще какую-то ***ту. Теперь-то я понимаю, что он наслаждался властью, он был невысок, белокур и пристален, как часто бывает это с садистами. Но время с-м не наступило еще для нас, и мы как-то странно, по-детски цвели, полубессознательно подрочивая друг друга в сортире, в раздевалке или когда нам показывали отрывки из учебных фильмов про псов-рыцарей. После этого небо казалось еще синей, а дали коридора отчетливей, то есть просторнее, дальше, укромнее. Неясная перспектива манила, томила, звала.
Я думаю, физрук был гетеро, иначе б он нас заметил. Когда он давал минут десять в конце урока на отдых, чтобы заполнить журнал, мы не трепались на длинных скамьях и не били тупо мячом в кольцо, мы танцевали, как-то странно взявшись за руки. Обнявшись, но это по стилю был не вальс, а, скорее, полечка. Мы были в шестом, и сие еще никого вокруг нас не удивляло и не шокировало. До сих пор помню ритм нашей пробежки, почти украдкой. Словно мы подозревали, что это все же нехорошо или, точнее, симптоматично.
Нас было трое на челне, в нашей компании, я Сашка Гольдин и Игорек. Про себя я рассказывать не хочу, это слишком нескромно, хотя и приятно очень, и единственно достоверно здесь, а вот про двух других обормотов следует добавить несколько лишних слов. Сашка был из оооочень приличной семьи, но учился плёхо, он весь урок лежал на парте, как бы окопавшись, зарывшись в нее своим большим прыщеватым носом. И весь он был довольно прыщавый, что говорило о бурном росте мужских типа сил. Академическая сень его фамильи избавляла нашего Носоглота Носорога Носатую Сволоту и Стервозу Носатую (выражения Игорька) от банальной участи троечника из типа «простых». Игорек был богемой, талантливым музыкантом и полиглотом. И его мать, когда в шестом ей пеняли, что она уже дает ребенку деньги на сигареты, прокуренным басом возражала, что иначе он будет их красть. На переменах Игорек подходил ко мне сзади, отгибал воротник моей рубашки и жадно дышал, то есть, вернее, нюхал. Я понимал, почему: мама протирала мне шею миндальным молочком. И этот запах… Но ведь яйца мне никто, по сути, не протирал, и ***, а Игорек всегда сувался рукой в ширинку на просмотре очередного фильма про рыцарей или про капли и че-то такое там находил жутко приятное нам обоим. Потом я стал суваться к нему. Там было огого, прямо палочка, венгерские предки, он рано созрел. В начале восьмого класса он сказал, что **** женщину и что я пидарас, я подумал, что пидарас это что-то очень очень неприличное и возмутился, но если честно, я не обиделся и больше был заинтригован его рассказом о зеках, которые что-то в реке такое делали с бревнами, — он с отцом и его друзьями как раз проплывали на байдарках, это было где-то в Сибири, летние каникулы, Ангара, Енисей… Он привез  после много новых и странных слов, которые по-хорошему волновали, как тайна и как тайга и словно дымок костра и как похожие на животных зеки…
Много лет спустя, когда Сашка Гольдин уже катался на мерсе, он поведал мне, что Игорек сказал ему будто я гомосек. Сашка произнес это слово смутившись и даже не хотел вовсе мне это все пересказывать эту чушь, но я настоял и он выговаривая понизил немножко голос хотя мы трепались по телефону и рядом не было его шофера с мерсом а я про себя как бы очень даже знал значение этого слова. Уже. Но сказал, что Игорек то же самое говорил мне о Сашке, и мы расхохотались, типа: обвели того вокруг пальца, заочно, да. А Игорек ушел из нашей школы  не доучившись, куда-то в сииильно музыкальную скул. Потому что у него был большой талант и он был большой поклонник этой гремящей музыки, которая ничего общего не  имела с привычной мне дома классикой, а он даже запхнул вертлявую и визгливую макакушуку Таньку Ларину (правда-правда, я не вру даже здесь, сейчас!) в шкаф, когда мы были в классе без учителя, и велел ей кричать, что роллинги – зашибись, а она дура ****ая. Но про ебаная она все ж таки не сказала, а только заверещала как резаная, к тому же раздался звонок начался урок и жизнь и музыка опять встали на свои положенные кем-то места…

…Вынув, Суслик, наконец, отдышался. Вокруг все еще оставалась ночь. Коза, мекнув, вскочила с травы и кинулась в темь. «Какой же я все-таки иванищенков!» — горько подумал Суслик. Стало неприятно за себя и за все случившееся. Вспомнилось вдруг купе, нежные поползновенья Тимоши, умелая работа Николай-Иваныча… «Они — ЛЮДИ, а мы о них думаем плохо, нехорошо… И все потому только, что они не ебут в ****у, как будто бы это самое главное на Земле, как будто б у нас у самих ****а… Женщины, конечно, на пидаров правильно обижаются, но мы, мужики, с какой такой стати?.. Поди, и приятно, Тимошка повизгивал же же. А что больно, так ведь мы ж и срем почти каждый день или почти каждый вечер!..»
Он вспомнил, что с утра не срамши, но вместо этого стал пИсать, покачиваясь в такт музыке из окна. Там пели что-то вроде про мед; а после стало сразу приятно. Суслик пришел в себя, обмыл слюной член, подумал, что душистый табак пахнет теперь и его каплями.
— «Прикольно!» — подумал он. Представил бабу, которая нюхает цветки, не зная, ЧТО это на самом деле. Баба была похожа на Бритни Спирс: с нарисованным алчным ртом наглая троечница.
Мысли снова стали тугими, конкретными.
И тут он увидел девушку. Она вошла попой вперед в свою комнатку, но тотчас повернулась к свету, встряхнула льняными длинными волосами, похожими почему-то на мокрые водоросли, вынула спереди из-под них бычок и аккуратно положила его в баночку, наверно, из-под икры или икорного масла, или чего-то такого, чего много нашему человеку, вообще говоря, не положено, потому что слишком вкусно, питательно и его ограниченные запасы все на экспорт в дальние страны где жить еще тяжелее но хочется очень жить именно там, — короче, блять не по Сеньке блять шапка блять.
Или типа уехать туда и отдаваться в метро всем желающим.
Но все это были попутные мысли. А на самом деле Суслик сдернул с себя докучный чепец, поправил ремень и вошел в домик без стука. Просто вот так: шагнул через порог, обнял ее, прижал попой к себе (что-то при этом треснуло, – видимо, ткань короткого платьица). И не отпускал ее до рассвета.
И всю ночь им пели битлы…

«Милый Суслик, я кончаю, и пойми это только правильно! У тебя странное желание во всем видеть именно сексуальную подоплеку, словно весь мир слеплен, как цЕментом, спермой, а не высокими мыслями и красивыми чувствами, но между тем, это не так и все конечно наоборот мой Суслик! Мир велик, а это просто ты, мой Суслик, тварь такая развратная выдался и самодовоспитался. У тебя и в соплях сперматозоиды наружу все время просятся, но ты их не выпускаешь из-за своего легонького садизма. Однако что можно ждать от человека, который мучает даже свои родимые сопли?
Ах, как хочется отсосать эти твои родимые сопли и родить, может быть, наконец, ребеночка! Может, у него жизнь будет полегче, чем у нас с тобой, тока говорить он, наверное, будет уже по-китайски, с легким английским акцентом, и станет, как мы с тобой, пидарас, что в общественном транспорте угнетает невозможностью естественного осуществленья, все время в стенку стараешься упираться на всякий случай. Жизнь груба, не устану я повторять. Груба, но все-таки замечательна!
В последнем письме ты мне поведал, что, по слухам, Дон Фелипе, прынц Астурийский, — НАААШ! Это радует не по-детски, потому что мне заебись нравится этот длинный мужик с мрачным и хитроватым лицом урфин джуса, таким же бровастым, как у тебя. Прикольно думать, что чистокровнейший прынц европы лучше всего смотрелся бы в замасленном полукомбинезоне, с гаечным ключом или (В ШУТКУ!) пинаемый пыльными солдатскими сапогами. Что ж, иные Капетинги ведь любили рукомесло, ядовитый Алигиери шпынял им предком-как-бы-из-мясников, что, вообще говоря, неправда, а тут еще и худосочные мамины Глюксбурги с их вечными тонкими попытками голубых семей, исключительно голубых кровей, — подоспели…
Но оставим придворные сплетни для сауны, милый Суслик!..
Поговорим лучше о смысле жизни. Ты знаешь, я начал писать этот текст, ностальгируя, с каким-то осенним ветерком под мышками и в душе, приплел попутно неких подростков-пидоросков, а также антураж ужжжасного сталинизма, всегда у нас актуального, как брюки в гардеробе типа мужчин. (Мы ж на Руси другого и не умеем, да вроде и не к чему нам, не по нашему климату…) И читателю нужОн сюжет, иначе комикс идет на подтирку сразу, без лишних слов и даже без междометий.
Я начинал писать эту шнягу в таинственном сентябре, а теперь вот февраль месяц, у вас в Андалузии двадцать градусов: у нас седни тоже холодно, минус шесть. Но свету стало чуть больше, почти неприметно, однако я это уже чую наверняка. И еще я стараюсь думать, что, уходя, жизнь оставляет следы, не тока криминалистам. Так, через миллионы лет одно каменистое отложение скажет другому: ты помнишь?.. — Да пошел ты на ***, ответит другое такое же белесое отложение, и они замрут на миллионы лет опять, то ли задумавшись, то ли совсем заснув. А потом метеориты посыплются или взрыв какой, и Натура вылепит из них что-нибудь еще новое, но такое же неестественно откровенное. Или скрытное. Ну да мы-то с тобой ведь знаем про это все чего уж там…
Все ведь знаем.»

Теперь  мне осталось последнее — закруглить сюжет. В последний раз я вдохну запах тайги и забытого полустанка, выплюну комаров, выдержу нытье гнусавых битлов, призывающих к гуманизму, пацифизму и еще чему-то, по сути, малосбыточному, но святому, конечно же, ведь все мы дети, и в этом суть прогресса всего веселого человечества.
Вот уж и Суслик-Иванищенков выходит из сторожки с герлой. Он встречает первый в своей жизни рассвет с женщиной. Им хорошо, перед ними вся жизнь. Суслика не станут искать. Или станут, вон пронеслась эскадрилья чепцов, зависла, сделала в утреннем светлом небе недоуменный вираж и ушла куда-то за острые маковки елей.
Начался неизбежный в нашем сознании хепппиэнд и тихая, спокойная, трудовая жизнь вместе. Началось человечески простое, неприметное, похожее на дыханье счастье.
Но — только не плакать, читатель, не плакать, мой уцелевший, мой дорогой! Это ж единственно важное на Земле, такое вот счастье. А остальное – хня, что б нам корыстно ни впаривали назначенные судьбою завистливые наши поводыри.
Ну что же, ребята, теперь уж точняк кончаем, кончаем, — amen?..
Да будет да будет да будет так!

9 февраля 2004 г.

© - Copyright Валерий Бондаренко


Рецензии
Настоящего Мастера всегда отличает умение из множества мелких деталей, кусочков, набросков, зарисовок составить большую общую картину. С одной стороны, подспорьем в этом является литературный опыт, когда исписаны сотни листов, "набита рука", и пишешь уже как бы даже навскидку, будто орехи колешь: щелк, щелк, щелк. А с другой стороны - гений, конечно же. Автор Валера Бондаренко за мелочами всякими чувствует целое, и строит, лепит, ваяет весчь целиком, видя за всем этим подспудным компонентом главное, и не только сам видит, но и поддерживает видение этого у читателя. Дело в том, что здесь, в Валерином Ностальжи, это очень выпукло проступает. На общем фоне кажущегося языкового, композиционного и смыслового разброда, камерно и деликатно автор ведет по тексту читателя от А до Я. Говоря о разброде, я имею ввиду, что Валера как бы намеренно раздергивает текст, чтобы лоскутом таким виделся: пестрым-пестрым индейским одеялом. И знаки препинания на это же работают. Тут еще как бы и кураж Валерин: а я вот еще и так могу - инетовским транслитом выписать. Описательство в Ностальжи скупое до нельзя: два-три слова, но зато какие предложения рождают они! лаконично, точно, резко, остро, и очень образно - как бритвой.
Так вот, режет Валера бритвой по душе, и густая человеческая речь бьет, пульсирует тугой, бурой струей, письмами да мыслями на стыках жизни, как на рельсах: додескаген, додескаген, додескаген.

Поночевный Игорь   24.05.2004 20:42     Заявить о нарушении
Спасибо, Игорь!

Cyberbond   25.05.2004 12:44   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.