Весь мир на ладони

(на снимке - Далар, северная стена)

ГОРЫ

Недалеко от Минвод самолёт входит в поворот, наклоняется правым бортом к земле и в иллюминаторах как будто меняется слайд – в обозримом поле Кавказский хребет в районе Эльбруса. Снежные вершины, ледники, ниже – луга, лес, дороги вдоль рек – всё как из учебника географии. Но почувствовать масштаб по этой картинке трудно.

Думаю, многие, впервые оказавшись в горах, полагают, что вершины и хребты можно рукой достать – выглядят, как театральная декорация. Кажется, сделай несколько шагов и уткнёшься в нарисованный пик. Но шагать туда, в лучшем случае, полдня, как правило – день.

Я тоже стал жертвой этого оптического обмана, в особенности потому, что горы увидел практически внезапно.
Когда летел в Минводы первый раз, мне случилось сидеть в самолёте у другого борта, вместо Эльбруса я видел гору Змейку – высокий, срытый с одной стороны холм, – потом самолёт, подозрительно приглушив турбины, устремился, покачиваясь, вниз, припал колёсами к полосе – сильно затрясло,– завыл реверсом и благополучно остановился. Выбравшись на волю, я повёл глазами по горизонту: где горы? Казалось, такие исполины будут видны прямо из аэропорта, но романтические ожидания не оправдались – ничего не было. Был лишь душный полдень, толкотня в зале получения багажа, очередь за билетом на автобус Минводы-Орджоникидзе (Орджо это теперь Владикавказ).
В Орджо снова на автобус, в сторону Цейского ущелья. На горизонте, в синей дымке – едва различимые зубчики гор.
В начале сентября вечереет рано – сумерки застали нас в предгорьях, а до альплагеря «Цей» я добрался в темноте, и смог оценить лишь свежесть воздуха. И только утром, выйдя из палатки, увидел вокруг горы и удивился, сколь мало расстояние до неба, обозначенного облаками – за пару часов взошёл бы…

В те годы мы были очарованы горной романтикой фильма «Вертикаль», песнями Высоцкого, Визбора: «Вот это для мужчин, рюкзак и ледоруб…».
Модное противостояние физиков и лириков (незлобивое, конечно), а среди физиков не менее модное увлечение горами – всё это создавало жизнерадостное интеллектуальное напряжение, которое воспринималось достойным и придавало жизни вкус.
Немаловажно, что советский официоз почему-то поддерживал романтику «дальних дорог» и всяческих свершений. Целину к тому времени уже распахали, а вот на БАМ и другие комсомольские стройки Сибири зазывали любоваться «зелёным морем тайги».
И мы уходили в горы от унылых штампов повседневности.
Теперь, оглядываясь назад, понятно – в горах можно было утолить дух соперничества – качество, присущее мужчинам генетически и никакими социализмами не отменяемое.
И это было лучше, чем состязаться в количестве выпитой водки, разбитых морд или побед над девчонками. Кстати, девчонки тоже ходили в горы, но я не склонен выдумывать что-то вдобавок к мнению своего приятеля, который как-то, между прочим, пояснил: да они всегда лезут туда, где мужчины.

Мне повезло жить в СССР, где можно было на инженерскую зарплату купить 20-дневную путёвку в альплагерь и слетать в оба конца на самолёте. А зимой, накопив отгулов, слетать на неделю туда же, чтобы покататься на лыжах. Сейчас – нет.
А горы до сих пор снятся, и всё ещё живо ощущение первой встречи с ними и с миром альпинизма.

АЛЬПЛАГЕРЬ

Советский альпинизм, как и всё советское, отличался заорганизованностью. Это было и плохо, и хорошо. Так устроен мир – однозначных оценок не бывает. Всё относительно. Кроме, пожалуй, человеческой жизни.

Участники в альплагерях делились на отряды: новички, значки (те, кто получил значок «Альпинист СССР»), и разрядники. Отряды состояли из отделений, в каждом – инструктор, который считался, и чаще всего являлся, непререкаемым авторитетом. Его следовало называть по имени-отчеству, независимо от разницы в возрасте. В какой-то мере он держал в своих руках наши жизни, и такая субординация не вызывала возражений.
Разумеется, был распорядок дня: подъём, зарядка, построение, занятия: скальные, снежно-ледовые, первая медпомощь, безопасность в горах и т.д. Это не тяготило, да и продолжалось всего три-четыре дня, после чего – восхождения. В лагерь мы возвращались только отдохнуть и подготовиться к следующему выходу.

Так вот о занятиях. Если погода хорошая – наслаждаешься. Внизу, где расположен альплагерь и новички обычно проводят скальные занятия, воздух насыщен запахом разогретой хвои, скалы сухие и тёплые, лазаешь уверенно, всё получается – собой гордишься. Вверху, где снег и лёд, тоже радостно, пока светит солнце и сверкающая горная страна открыта перед тобой на десятки обозримых километров.
Но если длится мелкий противный дождь, и облака – собственно, они не вверху, а вокруг и ты кувыркаешься на снежном склоне, отрабатывая самозадержание с помощью ледоруба, или замёрзшими пальцами вкручиваешь в ледяную стену ледобур, чтобы закрепить страховочную верёвку, а сам неуверенно стоишь в «кошках» на передних зубьях, которые удалось вбить в лёд всего миллиметров на пять… – тут уж не до восторгов.
Но это настоящая мужская работа. К концу смены частая непогода уже не раздражает, привыкаешь к постоянно влажным ботинкам, а с холодом принципиально не борешься, оправдывая поговорку – альпинисты едут в горы перезимовать лето.
Мы были всем довольны. Если не считать ишачку с тяжёлым рюкзаком и борьбу с непогодой, почти безуспешную при наших палатках и одежде. Многие ещё помнят эти синие тренировочные штаны с оттопыренными коленями и залатанные штормовки.

Что касается ботинок… Они – важнейшая часть экипировки альпиниста и должны обеспечивать функциональность, надёжность, комфорт, одним словом – безопасность. Но своих ботинок, особенно у новичков, не было, приходилось уродовать ноги в тех, что давали в альплагерях. Ох уж эти ботинки! Их бы давно списать – они протекают, скособочены, рифление на подошве почти стёрто. Но этот хлам выдавали из смены в смену. Может, потому авиабилеты были дёшевы?
Выдавали всё, что нужно: штормовые, тонкого зеленоватого брезента костюмы, абалаковские рюкзаки, спальные мешки, каски (строительные), ледорубы, кошки, верёвки, репшнуры, карабины, крючья, молотки, примуса.
Обязательно оценивали надёжность привезенного с собой снаряжения.
Перед выходом в высокогорную зону каждое отделение подбирало на складе продукты из расчёта: такая-то сумма на человека в день. Мы, конечно, ограничились бы тушёнкой, галетами и чаем, но девчонки хотели сгущённого молока, манной каши, шоколада, а то брали муку и пекли блины. Таскали вверх даже сырые яйца!
Вообще, внесение в альпинистские будни элементов домашнего быта делало пребывание в горах не столько спортивной экспедицией, сколько образом жизни – очень привлекательной жизни.

Альпинисты-разрядники обычно приезжали в лагерь командой и знали чего ждать друг от друга. Новички – нет. Тут как повезёт. В целом, люди увлечённые горами, довольно дружелюбны, но иногда…
В горах много общей работы, и если кто-то уменьшает свою долю, автоматически вырастает доля остальных. К числу неприятных обязанностей относилось, например, таскание примуса и бензина – все вещи и сам рюкзак пахли до конца смены.
На выходе было не легко вставать раньше всех, ещё затемно, чтобы разжечь примус, вскипятить чай, приготовить какую-нибудь еду – такое дежурство, как правило, было очерёдным.
Таскать палатку – ещё один минус: каждый раз дожидаться, пока все выгребут из неё шмотки, и лишь тогда самому начать сборы. Мы, в отличие от туристов, не любили, чтобы на рюкзаке что-то болталось снаружи – всё внутрь.
Да и верёвки не подарок, особенно если они мокрые и стоят колом. Тогда шутили, что наших альпинистов никакая стена не остановит, они приставят мокрую верёвку и полезут по ней вверх. (Западные верёвки – настоящие альпинистские – в любом состоянии легко изгибались).
Из эгоистического желания пребывать в комфортном психологическом климате я обычно таскал палатку, примус с бензином и почти всегда дежурил на выходах, чтобы партнёры не раздражались. Правда, была ещё одна палатка (реже – две), и несколько верёвок, и куча железа – крючья, карабины, молотки, и продукты на выход, короче, всем доставалось.

Мы не обращали внимания на неудобства, главным было ожидание восхождения, и восторг от выполненной работы – покорения вершины. Это истинное чувство скрывалось под напускным равнодушием – ну, гора, подумаешь, залезем, нам хотелось сложных восхождений, но существовал разумный порядок: от простого к сложному. Маршруты различались по категории сложности от первой, до пятой. Каждая категория делилась ещё на две: А и Б. Были ещё шестёрки, но это не для нас.
Новички заходили на 1Б и получали значок «Альпинист СССР». Именно заходили, практически не держась руками за скалы. Там было куда падать, но я никогда не слышал о несчастных случаях на единичке.

КАЗБЕК

В новичках я не ходил на единичку, мы отправились сразу на 2А – Казбек! Оказывается, есть на этой горе и такой, простенький маршрут. Впрочем, всё относительно, как уже говорилось.

В тот год был юбилей СССР, североосетинские власти решили в честь праздника устроить массовую альпиниаду, и лагерь Цей отправился восходить на Казбек. В середине дня нас подвезли на автобусах к селению Казбеги, и мы цепочкой в километр длиной пошли вверх. Вот там я понял обманчивость горной перспективы – через четыре часа постоянного подъёма, уже к вечеру, мы добрались лишь до начала ледника – это примерно полпути до вершины – и остановились на морене для ночёвки. (Морена – мешанина крупных и мелкие камней, которыми текущий между гор ледник обрамляет своё русло, отрывая их от скал).

Когда стемнело, пошёл мелкий снег, я лежал в палатке (альпинисты всегда лежат в палатке головой к выходу) и сквозь белёсую муть смотрел вниз, на огни Казбеги. Там было лето, тепло, а здесь, всего двумя километрами выше, – зима. Никогда раньше я не получал столь убедительных примеров, что люди могут жить в разных мирах, находясь практически рядом. Было непривычно и почему-то печально.
Среди ночи задул штормовой ветер, палатка парусила так, что её задняя стойка сломалась, полог упал на ноги, и пришлось при свете электрического фонарика устанавливать новую стойку из связанных репшнуром ледорубов, потом вылезать, стряхивать снег, закреплять заново растяжки и выстраивать из камней защитную стенку от ветра. Потратив на это около часа, мы смогли провести остаток ночи не в сугробе, как планировала природа, а к рассвету даже отогрелись в своих ватных спальниках.

Утро выдалось тихим, умеренно прохладным, правда, низкие плотные тучи до горизонта тревожили. Хуже всего было то, что ледник, который вчера мы видели изрезанным большими и малыми трещинами, теперь представлял собой несколько километров ровного снежного поля до самого ледяного купола вершины. Идти по закрытому снегом леднику нужно в связках, след в след, и не сводить глаз с ведущего – первого в связке, на случай если тот провалится в трещину. Тогда следует упасть и как можно сильнее вбить в лёд клювик ледоруба, налегая на него всем телом, чтобы дёрнувшая верёвка не утащила вслед за провалившимся. В общем, перспектива унылая.
Отрыли из-под снега примуса, приготовили поесть, связались, пошли.

Как, должно быть, чуждо выглядела эта серо-зелёная гусеница из людей и верёвок, осторожно пересекающая огромную, стерильно белую спину ледника. Положение стало откровенно нелепым, когда примерно через час многим захотелось пописать. Но спрятаться негде! И не отойдёшь в сторону – развязываться нельзя. Даже если ты в связке с девчонкой. Гора легко свела пафос нашего восхождения к анекдотичной ситуации. После некоторого топтания устроили на расстоянии вытянутой верёвки (сорок метров) два живых забора: из ребят – для ребят, и из девчонок – для девчонок. Нетрудно догадаться, сколько было шуток и веселья. Только ленивый не поупражнялся в остроумии. Разукрасив снег жёлтым, двинулись дальше.

Почти дойдя до купола, снова остановились – погода стала портиться, поднялся ветер, погнал снег. Инструктора собрались на совет и согласились, что юбилей это важно, но если идти на вершину, то вряд ли успеем вернуться к ночёвкам засветло, а тогда и до беды недалеко. Штурм отменили, а участников успокоили, что восхождение будет засчитано.
И мы, не мешкая, пока следы не замело совсем, отправились обратно.

Я не сильно жалел. Было что-то несправедливое в попытке массово покорить такую гору по случаю политического события. Не с этим нужно было туда лезть.

По плану, после восхождения мы должны были ночевать на морене, и на следующий день спуститься в Казбеги, но ввиду обстоятельств решили сбросить высоту в тот же день, чтобы не мёрзнуть без толку у ледника. Так и сделали. К вечеру поставили палатки на зелёной лужайке, как будто созданной для пикников. Разожгли костры, пили чай, пели под гитару, обсуждали «штурм» вершины.
А утром – яркое солнце на приветливом голубом небосводе, жарко. Наши со вчера мокрые вещи моментально высохли. Природа, словно чувствуя вину, нежила нас, а на огромной высоте, сияя белой вершиной, добродушно царил недосягаемый Казбек,.

ЛИДЕР

Третий разряд довелось закрывать в одном из альплагерей Баксанской долины. Это район Эльбруса, красивейшие горы.
Я приехал за день до начала смены и сразу познакомился с Саней. Мы вместе оформлялись, поселились в одной комнате, а позже попали в одно отделение. Саня, как многие здоровяки, был спокоен и нетороплив. Светлые выгоревшие волосы и такого же цвета кустистые брови и ресницы делали его похожим на добродушного Деда Мороза. На красноватом от загара лице то и дело появлялась полуулыбка, что в сочетании с неожиданно высоким мягким голосом чрезвычайно к нему располагало.

Следующим утром мы сидели перед домиком, грелись на солнце, лениво болтали, разглядывали горы, облака, прибывающих участников.
«Смотри, какая фигуристая…» – Саня ощутимо понизил интонацию на последнем слове. Я перевёл взгляд на него, затем – куда он указал бровями. В ворота лагеря входила девушка. У меня внутри тихо заныло.

Её короткие шорты и туристские ботинки я увидел сразу, а, оторвав взгляд от ног, обнаружил, что лямки довольно большого рюкзака тянут плечи назад, отчего майка обтянула грудь и открыла тонкие ключицы. Прямые, чёрные, обрезанные чуть ниже ушей волосы, колыхались в такт шагам, закрывая-открывая щёки. Слово «овал» никак не подходило к её лицу. Более всего оно напоминало треугольную кошачью мордочку. С тёмными глазами. Вот такая девушка.
Она, шла мимо нас, а я не мог справиться с обычным для таких моментов ощущением, что всё настоящее и ценное в мире связано с этим очаровавшим меня человеком. Как будто даже наступали тоскливые сумерки оттого, что судьба проходила мимо, а я оставался в пустоте…
Куда смотрел Саня, не знаю, но мы молчали, пока она не скрылась в учебной части.

Потом мы получали снаряжение, затем подкручивали, затачивали, подгоняли, урезали, подшивали и потратили на это остаток дня.
Наутро нас распределяли по отделениям. Собственно, распределение нужно для того, чтобы равномерно поделить девчонок. Чтобы их было не больше трёх в отделении.
Представляли инструкторов и зачитывали фамилии участников отделений. Наконец, назвали Саню, меня и пару женских фамилий. Мы направились к своему инструктору. Вместе с нами две девчонки, и одна из них та, вчерашняя. Я внутренне возликовал. Представились друг другу. Елена и Евгения – Женечка, как сразу постановил Саня, и я понял, что мне ничего не светит. Саня на полголовы выше и в плечах шире. К тому же блондин. Да и Женечка смотрела на него с любопытством.
С грустью подумалось, что мне, инструктору и Ленке придётся ходить в тройке, а это неудобно и скучно. На всякий случай спросил у инструктора, будет ли у нас ещё один участник. «Конечно, – ответил Владимир Иваныч, – к вечеру ещё подъедут люди». «Хотелось бы парня», – заметил я. Инструктор понимающе улыбнулся.
И вечером привёл к нам в комнату парня. Генку.

У Генки были свои ботинки. Вдобавок – открытое интеллигентное лицо, весёлый взгляд, подвижные губы, уверенный громкий голос, узкая ладонь, сильное рукопожатие, тонкая кожа, атлетическая фигура.
Он привез с собой всё снаряжение, которое тотчас же вытряхнул из рюкзака в общую кучу на полу. Я не пытался скрывать симпатии и лёгкой зависти, разглядывая обаятельного парня и его богатства. Саня не выказывал интереса.
Подошли девчонки, Генка засиял и пошутил что-то насчёт любви. «То-то ты такой, наскрозь влюблённый!» – парировала Женечка, и они рассмеялись вдвоём так, будто сказано было больше, чем сказано. Мы с Ленкой тоже улыбнулись за компанию, а Саня, сидя на полу, серьёзно закручивал-раскручивал муфты карабинов – чтоб не заедали.
Лена была девушка как девушка. Среднего девчоночьего роста, не толстая, не худая, без пикантностей, волосы короткие, слегка вьющиеся, русые, лицо чуть, по-татарски, широкое, но в целом вполне славянское. Внимательный взгляд как бы говорил: «Я не права, да? А как надо?». Она казалась немногословной и исполнительной, короче – свой парень.
В тот момент, я подумал, что если Ленку скинуть инструктору, то мы с Саней окажемся в связке, поскольку связка Женечка-Генка видимо уже состоялась.

На скальных занятиях стало ясно, что Генка ас – он легко проходил такие маршруты, которые мы и в галошах одолели бы с трудом. Обычные неглубокие, остроносые галоши были тогда спортивной обувью скалолазов. Они отлично держали за счет трения даже на мизерных зацепках. Ну а Генка шёл по мизерам в ботинках! У него была потрясающая растяжка: он ставил ногу на скалу чуть ли не выше головы. Девчонки глаз с него не сводили. При этом он не забывал время от времени улыбаться сверху Женечке.
Мы с Саней показали приемлемый уровень лазания, девчонки были послабее. Правда, маршруты на занятиях, как правило, на одну-две категории сложнее запланированных гор. Мы собирались сходить две 2А и одну 2Б, а лазали по маршрутам третьей-четвёртой категории. Ленка прошла пару простых маршрутов и смущённо поглядывала на нас – оценили ли. Мы снисходительно кивали. Женечка полезла на более сложный, видимо, потому, что страховал её Генка. Она неплохо шла, но потом застряла посреди скалы, потеряла силы и в итоге сорвалась. Генка ждал такого исхода, удержал её и плавно опустил на верёвке вниз.
Неловко сознаваться, но мне было жаль, что зрелище прекратилось. Думаю, не я один с удовольствием смотрел снизу на разнообразные положения изящной Женькиной фигурки на скале. Альпинистская страховочная система напоминает парашютную: состоит из грудной обвязки и беседки, обхватывающей бёдра и пояс. Когда Женечка зависла на верёвке, лямки беседки весьма убедительно обрисовали её прелести, затянутые в голубые бриджи.
Скалолазка приземлилась расстроенной почти до слёз и утешала себя тем, что всё равно пойдёт в связке первой. Генка мягко соглашался, как будто они уже были вместе.

Кстати, о срывах. В программу занятий обязательно входила работа на стенде, с помощью которого имитировался срыв ведущего – первого в связке. Отрабатывались действия страхующего. Роль сорвавшегося исполняла покрышка грузового колеса набитая камнями и обмотанная толстой проволокой; общий вес этой «дуры» составлял килограммов шестьдесят, не меньше.

Стенд представлял собой скальную стенку с последовательно, один выше другого, вбитыми крючьями, в них вщёлкивали карабины, через которые продёргивалась верёвка. Один её конец привязывали к покрышке, другой, нижний, удерживался участником, стоявшим у подножия скалы. Покрышку поднимали на несколько метров над верхним крюком и неожиданно сбрасывали. Она в свободном падении пролетала расстояние до крюка, а потом ещё столько же под ним. И в нижней точке сильно дёргала веревку. Страхующий должен был плавно погасить рывок, чтобы, во-первых, не нагружать чрезмерно крюк, который на реальном маршруте мог вылететь, и, во-вторых, поберечь рёбра «сорвавшегося», которые опять же в реале оказывались стиснутыми грудной обвязкой.

Ни Женечка, ни Ленка верёвку не удержали. В обоих случаях девичий писк завершился глухим шмяканьем «дуры» о землю. «Клиент готов!» – шутили наблюдавшие.

«А что делать? – задался риторическим вопросом Владимир Иваныч. – Они вас не удержат, но первыми их тоже не пустишь. Делите их, как хотите, только чтоб они не были в одной связке».

Как и ожидалось, Генка выбрал Женечку, Саня пошёл со мной, а Ленка не возражала.
Мы сходили на тренировочную 1Б, потом без проблем на обе 2А. Генка иногда выпускал Женечку первой, мы с Саней шли со сменой ведущего, инструктор и Ленка всегда были последней связкой. Все были довольны. Обсуждали план восхождения на 2Б.
Обычно, на 2Б имеется один сложный, но короткий участок третьей или даже четвёртой категории сложности. На нашей горе таким участком была почти вертикальная десятиметровая скала с вертикальным же перегибом, за который нужно было зайти.
Женечке загорелось пройти её первой. Мы молчали. «Да ерундовая же стенка, пусть идёт!» – поддержал её Генка. «Тебе да, а она, даже если палец вывихнет, придётся сваливать вниз, – возразил Владимир Иваныч. – Лезь первым, закрепи верёвку, мы по этим перилам проскочим наверх и не будем терять времени».
Тут вспомнили, что последний в связке должен выбить крюки страховочной станции – не оставлять же их на горе. Глянув на тонкие Женькины пальчики, поняли, что потеряем больше времени, пока она выбьет эти крючки. «Ладно, - предложил Генке инструктор, – поменяй Женю на любого из ребят». Женечка насторожилась, а Генка… В общем, было ясно, что он и с девушкой не желает расставаться, и пропускать всех вперёд не хочет. Мы с Саней тоже хотели пройти маршрут свободным лазанием, а не по перилам.
Договорились, что первая связка, пройдя стенку, сразу полезет дальше, а Саня поднимется следом и навесит перила для Ленки с инструктором. Я, по плану, оставался последним, выбивал крюки и тоже лазанием, но уже с верхней страховкой, поднимался на скалу.

С погодой повезло, шли мы уверенно, легко, да и скальный рельеф не сильно напрягал. Каждая связка выбрала свой темп, и мы растянулись по маршруту. Собрались под стенкой. Там была небольшая, на двоих, площадка. Генка скоренько забил в скальные трещины пару крюков: один – для Женькиной самостраховки, другой – повыше – для основной верёвки. Крючья со звоном, ласкающим слух любого альпиниста, уходили в скалу. Женечка привязалась короткой верёвкой к своему крюку – встала на самостраховку, Генка вщёлкнул основную верёвку в карабин верхнего крюка, подмигнул Женьке – щас, по-быстрому – и полез вверх. Мы стояли чуть ниже.
Примерно через две минуты, он скрылся за перегибом. Верёвка ползла вверх, потом остановилась. Значит, Генка дошёл, сейчас организует страховку, крикнет «Готово!» и будет принимать Женечку. Но услышать что-то из-за перегиба практически невозможно. «Наверное, подёргает»,– подсказал я.
Но верёвка вдруг быстро заскользила вниз. Уронил, что ли?!.. Через мгновение из-за перегиба, кувыркаясь, вылетел Генка и, ударяясь о неровности скалы, полетел вниз… «Держи!..» – заорал инструктор.
Верёвка натянулась струной, дёрнула верхний крюк – тот, звякнув, вылетел из скалы – ещё миг, и она рванула Женечку с ног, девушка вскрикнула, упала на колени, но самостраховка удержала, и эти две верёвки, тянущие в противоположные стороны, швырнули Женьку на скалу. Её каска цокнула о камень – и дальше ни звука.
Крюк Женькиной самостраховки держал обоих. Установилась обычная для гор тишина.

Позже никто не мог вспомнить, пыталась ли Женечка удержать Генку. Она и сама не помнила.
Женечка очнулась, когда мы уже набили в скалу крючьев и перенесли на них нагрузку основной верёвки. Колени её были разбиты в кровь, она не стояла и, вообще, плохо соображала. Генка не подавал признаков жизни. Мы опустили его на метр ниже, на широкий скальный выступ, чтобы снять нагрузку с грудной обвязки и дать возможность дышать, если он дышал. Вытащить Генку мы не могли, было неясно, в каком состоянии его ребра, незачем было волоком молотить его о скалы – сломанное ребро могло проткнуть лёгкое. Если отправить к нему сопровождающего, то оставшиеся двое (Ленка не в счёт) вряд ли вытащили бы их даже через полиспаст, на который к тому же у нас не хватало верёвок и снаряжения. Мы сообщили о случившемся по рации и ждали помощи. Спасотряд пришёл часа через три.

Все события после срыва запомнились плохо, смазались в какой-то тоскливый серый фон.
Внизу, подошедшие из лагеря участники унесли Генку вперёд. Саня с Ленкой помогали хромающей Женечке и отстали. Мы вдвоём с инструктором пошли напрямик через мелкие ручьи, зачерпывая воду ботинками, и он сказал только: «Не надо было им в одной связке… Выпендривался он перед ней».

Родители Генки оказались какими-то важными персонами в Ростовской области, к моменту, когда его донесли до лагеря, прилетел вертолёт скорой помощи, и Генку отправили вниз. Из разговоров мы поняли, что он будет жить.

ЛЕНА

Нет, горы не враждебны человеку – кто он такой, чтобы эти гиганты относились к нему как-то. Они безразличны. Мы – полны страстей и дерзких замыслов. Приписываем горам вызов, который находим в собственных душах. Так было, есть и, надеюсь, будет. А если не получилось, что ж…

На следующий день Женечка засобиралась уезжать. По правде сказать, на неё было страшно смотреть – вся в синяках. Для неё с горами в этом сезоне было покончено. Но и нас списали, поскольку отделение, в котором произошёл несчастный случай, расформировывалось.
Оставалось ещё два дня смены, и мы с Ленкой, на авось, заикнулись перед начспасом, что хотели бы всё-таки закрыть третий разряд, сходить в пересменку на гору, уже не как участники учебной программы. Тот вдруг согласился, при условии, что кто-то из инструкторов нас возьмёт.
Саня идти отказался, у него уже был обратный билет на самолёт, да и отпуск закончился. Они с Женечкой уехали. Опустел и весь лагерь.

С этого дня мы с Ленкой не расставались ни на минуту. Она даже спала в моей комнате. Нет, мне и в голову не приходило ничего такого… Когда почти месяц находишься бок о бок с девушкой, делаешь вместе тяжёлую и отчасти опасную работу, как-то не до того. Тем более, шок после случившегося… Просто Ленке было страшно оставаться ночью в своей пустой комнате.
Два дня мы гуляли по окрестностям, поднимались в альпийские луга почти к самым скалам и снежникам. Покупали на складе продукты и как-то питались. Почти всё время молчали.
Иногда я протягивал ей руку, чтобы помочь взобраться на скальную ступеньку, и не выпускал её ладонь. Она не противилась. Это касание вроде приглушало во мне неясную вину за всё – вот если бы…
В общем, я нервничал, когда терял Ленку из поля зрения, было спокойней держать её за руку. Видимо, она испытывала что-то подобное.

Мы попали на гору. Двое вновь прибывших инструкторов шли на тренировочную 2Б и нас пристегнули к ним. Инструктора были веселы и удивительно бесшабашны. «Ну, прочитали описание маршрута? – спросил нас один из них. – Тогда, в четыре утра выходим. В обед будем на горе, к ужину вернёмся в лагерь». Это был высокий темп, обычно мы поднимались под вершину и ночевали там, а утром шли наверх. Зато, при таком варианте не нужно было тащить продукты на два дня.
Конечно, мы с Ленкой спали одетыми, чтобы не дай бог не задержаться с выходом.
Та будничность, с которой инструктора шли на гору, захватила и меня, я перестал чувствовать, что должен кому-то что-то доказывать, а просто лез вверх и всё. Даже не интересовался, успевает ли за мной Ленка. Она успевала. Когда я остановился перед ключевым участком – наклонной гладкой плитой с единственной косой трещиной, не пришлось долго ждать, Ленка подошла почти сразу.
«А ты молодец, хорошо идёшь» – неуклюже похвалил я её и… растерялся, увидев неожиданную реакцию: открытый взгляд глаза в глаза – не мельком, а долго, – улыбку… Как описать улыбку девушки, которая уже знает то, о чём мы ещё не догадались? Я решил, что ей была приятна моя похвала. Румянец на её щеках я, наивный, тоже отнёс на этот счёт, как будто не было пары часов работы на сложном скальном рельефе. И всё-таки я будто впервые увидел Лену. Мягко, нежно накатила волна странной медлительности…
«Вперёд, чего вы ждёте?!» – это уже инструктора.
Ленка страховала меня через внушительный перегиб так что, случись срыв, трение верёвки о камень составило бы треть усилия по удержанию, но в тот момент собственная безопасность отошла на второй план, я безгранично доверял девушке, как если бы мы составляли одно целое, и я страховал себя сам.
Внезапное, сильное чувство уникальности момента, вытеснило всё остальное, я вцепился в трещину на плите руками и ногами, и автоматом прошёл участок.
Весь оставшийся путь ощущение первоприсутствия в мире усиливалось. Все цвета и запахи стали ярче, наши редкие слова – значительнейшими на свете. Широкая дурацкая улыбка уже не сходила с моего лица, а Ленка краснела, встретившись со мной взглядом. Хотелось одного: окружить её тотальной заботой.

Последнюю ночь в лагере мы не спали, – разговаривали и целовались, целовались и разговаривали. Мою единственную попытку продвинуться дальше она мягко остановила, и я не смел огорчать её настойчивостью. Эта ночь навсегда останется в моей памяти.
Но наступило утро, мы собрали рюкзаки, попрощались с инструкторами и отправились на попутных машинах в Минводы.
Мой самолёт прилетал раз в день, выбирать не приходилось, Ленкин – из Москвы – каждый час.
Мы бродили по аэропорту и обмирали от предощущения надвигающейся катастрофы. Откуда-то звучала популярная тогда песенка Кикабиде «по аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе… для кого-то просто лётная погода, а ведь это проводы любви» – всё одно к одному. Кто-то сейчас покривится – какая, мол, пошлость. Может и так… У простых, безыскусных людей вся жизнь из подобных «пошлостей» состоит, а ведь это всё-таки жизнь.
Мы отводили друг от друга глаза, чтобы через мгновение судорожно впиться взглядом, насмотреться перед разлукой. Уже заканчивалась регистрация, нужно было идти. Наскоро обнялись. Поцеловались. Что-то говорили. Последний раз я коснулся её руки. Толпа разделила нас.
Я смотрел через иллюминатор на то, что ещё было у нас общим – терминал аэропорта. Пытался мысленно проникнуть сквозь бетон и отсвечивающее стекло, увидеть её. Было больно то ли от комка в горле, то ли комок в горле был от боли. В общем, слёзы сами потекли из глаз… Вытирать их рукавом казалось мне предательской простотой.
«Вам плохо?» – «Да, я оставил там…» - я не знал, как сказать, чтобы голос не подвёл. «О, боже – улыбнулась молодая соседка, – как бывает… А я уезжаю от мужа». И протянула мне платок.

Я вернулся домой, поздоровался с родителями, вымылся, сел в машину и поехал в аэропорт. И до полуночи встречал и провожал московские рейсы.

НЕРВЫ НА ПОВЕРХНОСТИ

Я отправил Ленке письмо, смысл которого сводился к тому, что я в растерянности. В ответ она писала что-то неопределённое, мне показалось – малозначащее. Письмо как будто дописывалось в несколько подходов. Мысли меланхолично обрывались. Зачем-то сообщила, что увлеклась В. Конецким. Я тоже почитал. О любви мы не говорили.
Через месяц меня по работе послали в Киев. Надеялся увидеть Саню, но оказалось, что он уехал в Одессу к невесте. Мы созвонились и, вернувшись, я поспешил к морю – всего-то два часа на машине.
«А чего ж ты? - шутливо пожурил он меня, когда узнал причину моей печали. - Садись в машину и езжай к ней! Подумаешь, тысяча километров».
Но я никуда не поехал.

Иногда на леднике можно встретить муху или бабочку. Несчастное насекомое, занесённое из долины потоком тёплого воздуха, едва ползает по тающему под летним солнцем, крошащемуся льду и проживёт максимум пару часов. Ты идёшь, привычно вбивая ботинки в лёд, чтобы не скользнуть, и переступаешь через бабочку. Тебя тоже занесло сюда каким-то ветром, но сдаваться ты не намерен. А бабочка – ей уже не поможешь.

Саня навестил меня примерно через год. Совместная жизнь с молодой женой не сложилась. Мы снова вспоминали Женечку и Ленку, гадали, что если бы…

Ещё через пару лет, катаясь на лыжах на Чегете, я вдруг увидел издалека знакомую фигурку – девушка осторожно выписывала плавные повороты ниже по склону. У меня одним вдохом связалось воедино и то, что мы в Баксанской долине, и те две горы – вон они сияют снежными вершинами, и Ленкина характерная аккуратность.
Я помчался за ней: «Лена! – Девушка обернулась. – …Простите, обознался».

После того сезона были другие горы и люди, интересные характеры и незабываемые восхождения. Я набирался опыта и привыкал к расставаниям, горечь которых заглушалась надеждами на новые встречи. И они были! Но сейчас ясно, что всё на свете происходит однажды, и из этих однажды состоит неизменяемая линия судьбы.

Потом было несколько сезонов в альплагере «Узункол».
Помню, ходили на Малый Далар с ночёвок у ледника Мырды – египетский поход. Вышли в четыре, пока ледник не оттаял и невелик риск провалиться в трещину. Потом по его краю к горе Кирпич – и необъятен и выглядит соответствующе. Затем вокруг Кирпича, и, наконец, через три часа мы под маршрутом. Надели системы, связались, полезли.
Вышли под стену, которой не ждали. Оказалось, немного промахнулись с самого начала. Тут ветер понёс снежную крупу. С трудом, используя искусственные точки опоры – навесные лесенки, выбрались на гребень. Один из наших, Гриша, сильно ударил ногу, прихрамывал.
Пропустили радиосвязь. Поняли, что и вторую пропустим, поскольку находимся в радиотени по отношению к лагерю, а тогда всё – база высылает спасотряд. Помчались вверх так, что на вершине пересохшее до боли горло не могло издать ни звука.
Спусковой маршрут 2А из-за снега был неузнаваем. Пришлось идти вниз наугад и со страховкой – медленно. К шести вечера спустились на перемычку между нашей горой и Кирпичом. На ногах стояли с трудом. Поставили палатку, завели примус для чая, немного отдохнули. Мимо Кирпича шли уже в темноте.
Когда вышли на ледник, увидели, что с ночёвок нам светят фонарями. Гриша, который был измучен до предела, как сомнамбула двинулся напрямую к этим огням. Мы не успели сообразить, как он скрылся в темноте. Один, по леднику со скрытыми трещинами! Кричали. Бесполезно. Бежать вдогонку сил уже не было. Хотя понимали, что добравшись до ночёвок и не найдя там Гришу, будем вынуждены вернуться на ледник и участвовать в спасработах.
К счастью, когда мы, снова обойдя весь ледник, дошли до ночёвок, Гриша был там. Его уже отпоили чаем, он пришёл в себя и виновато поглядывал на нас. «За такие дела бьют морду» – вынес инструктор оценку его действиям. После девятнадцати часов хождения по горам нам был не до того, скандала решили не поднимать.

В горах обычно после первых дней скальной работы кожа на пальцах стирается, становится тонкой и чувствительной. Нервные окончания ближе к поверхности. Но и в переносном смысле стирается кожа. Никто не толстокож. В горах всё понятно, просто и… легко.

«Ганчар … твою мать! Ты идёшь на гору?!». Звонкий крик нашего инструктора окончательно разбудил меня около пяти утра под Доломитами, где я планировал руководить восхождением на 2Б. Это один из нормативов, необходимый для получения второго разряда. Инструктора с нами быть не должно.
И вот не лень ему было выйти среди ночи из лагеря, чтобы подняться к ночёвке и проконтролировать наш выход! «Да всё нормально! – успокоил я его. – Сейчас выйдем».
Мы не проспали. Просто дело было в межсезонье, весной, когда светает не так рано – чего было переться на гору в темноте. Мы наскоро собрались и пошли. Инструктор завалился в палатку досыпать.

Несложный, в принципе, гребневой маршрут был укрыт снегом так, что даже рельеф скал с трудом угадывался.
Без проблем добрались до ключевого участка – вертикального внутреннего угла с «живыми» камнями. Но это по описанию, а в реальности увидели снежный бастион, скрывавший не то что камни, а и сам внутренний угол.

Есть люди, всегда готовые взять инициативу на себя, хотя ниоткуда не следует, что они всё умеют лучше. А может, это я произвожу впечатление безынициативного человека, но только в группе решили, что мне лучше остаться сзади на страховке, а сами подошли к бастиону вплотную и озадаченно на него смотрели.
По сути, в этом месте гребень вертикально взлетал метров на десять вверх, а дальше продолжался почти полого.
Гребень обрывался справа и слева отвесными стенами закрытыми почти доверху снежником – метров двести свободного полёта. Но эти обалдуи всерьёз прикидывали, как обойти бастион именно сбоку по скалам.

Мне было не то что обидно, но как-то грустно. Я уже давно усвоил, что вопрос, начинающийся словами «кто вам дал право...?», зачастую бессмыслен – право берут. Сами. Задача лишь в том, чтобы его удержать.
Наконец, достаточно накрутив себя – кто тут руководитель?! – решительно полез к ним. Подойдя, возвысил голос и, примерно, в тех же выражениях, что инструктор утром, высказался: «Ребята, вы что, о…?! Какие, б…, скалы? Этот снег в лоб идётся! Дайте мне ещё один ледоруб». Подействовало. Дали ледоруб, организовали страховку, предупредили мягко, чтоб не очень-то психовал. Видать, я взял право несвойственно для себя резко.
На самом деле, я воодушевлял сам себя, как та обезьяна, что громко кричит, стучит лапами в грудь и дико вращает глазами от страха. Уверенности в том, что бастион можно пройти в лоб, не было. Если бы рыхлая снежная масса посыпалась вместе со мной и теми камнями, дело обернулось бы очень неудачно.

Вогнал ледорубы в снег сколько смог. Получилось, что вместе с ними и руки ушли, чуть ли не по плечи. Подобрал ноги повыше, вбил их в снег. Выпрямился, вроде стою. Вытащил ледорубы и воткнул выше. Ещё шаг вверх. Поднялся на бастион, закрепил верёвку за валун. Остальные подошли по этим перилам.
Через пару верёвок дальше по гребню снежник подобрался с обеих сторон к самому верху и, как обычно бывает, переполз на солнечную сторону, образовав карниз. А солнце к этому моменту уже хорошо пригревало. Из-под карниза то и дело ссовывались вниз маленькие лавинки подмокшего тяжёлого снега. Угадать положение гребня под карнизом, конечно, было невозможно. Также было неясно, рухнет он, если его нагрузить или позволит по себе пройти.
«Ну что, Вовик, – это мой напарник, – я пойду вперёд. Если свалюсь, падай в противоположную сторону, не пытайся меня удержать, лучше повиснем по обе стороны гребня». И я пошёл, как балерина, ступая на носок и затем осторожно нагружая снег всей ступнёй. Было действительно не по себе – надеялся на удачу.

ПОСЛЕДНЯЯ ГОРА

Второй разряд закрывал тоже в «Узунколе».
В Узунколе, куда ни посмотришь, всё равно притянешься взглядом к Далару. Трон царицы Дали – так вроде бы переводится с местного наречия название горы.
Очень крутая, почти четырёхкилометровая вершина похожа на ступенчатую пирамиду. Первая ступень составляет две трети общей высоты, затем полка и вершинная треть. Почти плоская полка действительно напоминает сиденье трона, а закруглённая башня вершины – его спинку.
Далар выглядит сурово с любого ракурса. Из лагеря видна его северная, теневая стена, страшноватая и оттого притягательная для любого альпиниста. Какой-то знаменитый горовосходитель сказал, что человек не может не идти в гору, хотя бы потому, что она перед ним стоит. Далар стоит вызывающе. Он виден почти весь, от подошвы до вершины.

Завершив восхождения, необходимые для второго разряда, мы с Мишей, моим напарником, слонялись по лагерю и искали с кем бы сходить на какую-нибудь гору.
Нашли ещё одного парня и девушку. Имён их я уже не помню, мы виделись всего два дня и потом расстались навсегда. Девушка запомнилась тем, что носила свитер с высоким воротником, охватывающим горло. Мы недоумевали: в такую-то жару! Потом уже на выходе она отвернула воротник и показала – всё горло покрывала густая красноватая сыпь. Это была какая-то аллергия, но чтобы доктор не запретил ей выход в горы, она скрывала горло этим самым воротником. Любой бы на её месте поступил так.

Уговорили инструктора Николая Семёновича сходить с нами. «Ну, раз такое дело, зовите меня просто – Коля»,– заявил инструктор, который был едва ли не самым молодым в группе. А я оказался старше всех.
Пошли вместе к начальнику лагеря просить, можно ли сходить куда-нибудь, так, для развлечения. Пал Палыч, умевший тонко пошутить, ответил, что если других развлечений у молодых парней и девушек уже не осталось, то отчего ж не сходить. «Идите! Где развлекаться надумали?» – «На Даларе», – ляпнул я. Пал Палыч быстро глянул на меня, посерьёзнел и, уже почти отвернувшись, сказал: «Хорошо».
Мы вышли, и Коля, обращаясь не конкретно ко мне, вспылил: «Вы что, обалдели?! Уважать же надо… это же начальник лагеря».

И мы с волнением начали изучать маршрут и расспрашивать тех, кто там был, об особенностях горы.
Маршрут 4А категории сложности проходил по южной, невидимой из лагеря, стене. Практически весь скальный, камнеопасный, местами перекрытый снежниками. Спуск по 3Б там же, на юг.
На следующий день после обеда вышли из лагеря, прошли долинку, ведущую в сторону Далара, и начали подъём на перемычку между нашей горой и соседним – Малым Даларом.

Поднимались по морене, которую все называют динозавром, а Коля сразу прибавил ещё один эпитет – злобный. И действительно, морена была насыпана камнями разной величины, так что установить какой-то постоянный темп передвижения не удавалось: то мелкий шаг, то взбираешься на валуны, придерживаясь руками. Не помню, по какой причине, но динозавр вымотал меня совсем. Мы забрались в моренный карман над ледником уже в сумерках. Всё закрывал холодный мокрый туман. Как только поставили палатку, я попросил прощения за вынужденное безделье и, стуча зубами, завалился в спальник. Ребята отнеслись с пониманием. Потом принесли чаю, и я с испугу, что заболел, выпил, обжигаясь, две кружки и тотчас уснул.
Но утром был свеж и полон сил.

Со стороны Эльбруса в чистом небе поднималось солнце. Весь маршрут просматривался почти до вершины. Мы шли без спешки, позволяя себе импровизировать – незначительно отклоняться в поисках красивых, интересных вариантов лазания. Коля, конечно, ворчал, но не сильно. В сложных местах он пристёгивался к одной из связок.
В горах, при хорошей погоде, всегда торжественная тишина. К такой тишине относишься бережно, стараясь не потревожить покой горы, по которой лезешь вверх. Минимум слов: готово, пошёл, страховка. Остальное – звяканье снаряжения, шорох верёвки о камень и напряжённое дыхание. Мы даже крючья не били, обходились закладками.
Добрались до полки и, прежде чем уйти по ней к другому краю вершинной башни, глянули вниз на северную стену – суровое место! Почти идеальная вертикаль. По стене метрах в двухстах под нами поднимались два инструктора. Они не снимали пуховок – холодно там было всё-таки, – но лезли довольно споро. Мы не стали отвлекать их внимания – они шли по 5А, а это уже серьёзный маршрут.

Время радиосвязи застало нас почти у вершины. Коля достал рацию, включил и молча слушал эфир. Мы, предчувствуя недоброе, застыли. «На…» – инструктор протянул мне рацию. Я поднёс её к уху и сквозь шумы разобрал: «Всем группам… Авария на Даларе… Срыв на маршруте 5А… Прекратить восхождения… Всем группам…».
По правилам, все восхождения в районе отменялись, а альпинисты отправлялись к месту аварии для спасательных работ. Мы умоляюще смотрели на Колю. Дальше тянуть было нельзя, все группы уже связались с базой, подошла наша очередь отвечать.
«Коля, идти вниз по четвёрке сложнее и дольше, чем по тройке» – я намекал, что спускаться через вершину выгодней. «Сам знаю, – буркнул инструктор и нажал кнопку передачи. – База, база, Далар, маршрут 4А, как слышите, приём…» – Пауза – «Понял, да…» – Пауза – «Мы на вершине, приступаем к спуску по запланированному маршруту… Будем внизу через три часа… Конец связи».
И мы побежали к вершине.

Эта маленькая ложь была справедливей правды. Мы не могли помочь тем двоим на стене. Ничем. Но если бы сказали, что осталось несколько шагов до вершины, и дошли бы, сняли записку – восхождение не было бы засчитано. А ведь это Далар!

На каждой вершине альпинисты оставляют записку, где указывают свои данные, а также дату и время восхождения. Эта записка помещается в полиэтиленовый пакет, затем в какую-нибудь жестяную банку, которую закладывают в тур – небольшую пирамидку из камней. Записку предыдущей группы забирают с собой, доказывая, таким образом, факт своего пребывания на вершине.
В своей записке мы указали, на всякий случай, время последней радиосвязи, которое отличалось от реального примерно на полчаса. Постояли несколько минут – вид был изумительный, да и приятно сознавать, что ты один из немногих, кто выше всех в Европе – и ринулись вниз.

Спусковой маршрут 3Б начинался с узкого кулуара с «живыми» камнями – неприятная штука. Сорвавшийся камень бьётся то в одну стенку кулуара, то в другую и угадать его движение невозможно. К счастью, не было необходимости топтать кулуар ногами, мы планировали спускаться дюльфером – скользить вниз по верёвке, закреплённой в верхней точке маршрута.
Торопясь, решили не бить своих крючьев, а использовать те, что были забиты какой-то из предыдущих групп. Крюки выглядели вполне надёжно, хоть и поржавели слегка. Мы постучали по ним молотком – опробовали, связали петлёй из репшнура, повесили основную верёвку и один за другим свалили на сорок метров вниз.
Я спускался последним, уже без верхней страховки. И тут в голове возникла и быстро выросла до панических размеров мысль, что крючки эти непременно вылетят! В общем, спускался я вниз не быстрее тумана и так же плавно. Внизу выслушал «справедливые» слова по поводу своей расторопности, но смолчал.

Когда подошли к ночёвкам, тело сорвавшегося альпиниста, завёрнутое в плащ-серебрянку и обмотанное репшнуром, уже положили на лошадь, привязали и собирались отправить вниз. Народу было полно. На нашу долю выпало нести часть спасательного снаряжения.
Напарник погибшего шёл со всеми. Разговоров не было. Такая гора чаще других бывает последней для альпиниста. Что тут скажешь.

Следующим летом я снова был в Баксанской долине в альплагере «Шхельда». После скальных занятий мне что-то стало нездоровиться, пришлось уехать домой. Как потом писал мой несостоявшийся напарник, после моего отъезда погода испортилась так надолго, что до конца смены они не сходили ни на одну гору.

В последующие годы выезжать в горы не получалось, потом развалился Союз, потом Кавказ вообще стал местом ненадёжным, чтоб не сказать опасным.

Кто знает, как оно обернётся. Может, попаду когда-нибудь в те места.


Рецензии
Неожиданно, нашёл одну опечатку : одни эпитет - видимо, буквы "и" и "н" перепутались. А ощущения свои - позже, как переварится.

Алексей Земляков   08.07.2014 09:04     Заявить о нарушении
С удовольствием огромным читал.Спасибо. Рассматривал картинку прошлого моей Родины. Правдивую, живую, настоящую. Ту, которую я уже не застал. Может, только краешком. Мне кажется, что 70-е были лучшим временем СССР. Или 60-е, когда было больше надежд. Моё детство пришлось уже на время увядания и неверия. Но абалаковский рюкзак из тяжеленного брезента, дубовые верёвки, уважение ГОР - это я успел прочувствовать. Наверное парням в СССР очень не хватало настоящего. Настоящего дела, риска, чувства. В связи с тем, что описываемое романтическое время я всё же не застал, хочу уточнить: шутливое противостояние физиков и лириков происходило на территории лириков? То есть физики соревновались с лириками в умении писать песни, читать стихи,играть спектакли? Ещё в любовной истории повис вопрос, но рассказ выглядит настолько автобиографичным, даже исповедальным, что задавать его видится неприличным.

Алексей Земляков   08.07.2014 21:40   Заявить о нарушении
ну конечно физики успевали и у себя и у лириков )
а насчёт вопроса по части любовной истории спрашивайте, рассказ составлен из эпизодов лишь частично биографических, то есть в чём-то я участник, а иногда свидетель :)

Виктор Ганчар   10.07.2014 16:03   Заявить о нарушении
Значит, в отношении физиков я не ошибся. Именно так я это и представлял по советским фильмам того времени, по маминой тетрадке стихов... Компиляция - мой любимый приём. А в любовной истории рассказа так много недосказанности, что я не прочувствовал её до конца. Герой ждёт, очень ждёт, чтобы девушка прилетела к нему. В тексте нет никаких предложений героя, нет обстоятельств мешающих их союзу, разве что, сомнения самого героя. И его ожидание её действия. Я думал, действие - функция мужчин. О чём это?

Алексей Земляков   11.07.2014 08:14   Заявить о нарушении
ну да, тут я сшил минимум две истории, и, видимо, прорехи зияют :)
что касается меня, то в те годы мне и в голову не приходило связывать свою судьбу с девушками :) а эпизодическая влюблённость не в счёт, она как солома горит быстро, ярко, но недолго
я попытался было в тексте придать этой истории значимость, которой она реально не обладала, то есть никаких действий я не предпринимал и даже вопрос так не стоял, но задним числом мне чего-то захотелось романтизировать историю (сентиментален стал к старости :))
и теперь, да, я понимаю смысл вашего вопроса: чего ж главный герой не отправился к возлюбленной - почему конкретно я не поехал
правда, пришлось бы ехать не в Москву, а в Йошкар-Олу, и, что самое грустное, у девушки этот поступок вызвал бы недоумение :))
мда, как давно это всё было... с тех пор судьбы всех участников как-то состоялись, они (судьбы) неизменяемы, но так хотелось помечтать: что если бы?..
вот если бы я замахнулся на роман, может и стоило бы отправить героя к возлюбленной и много чего ещё напридумать
действие, вы говорите, - функция мужчин, что ж, это так, я бы уточнил: изменение реальности - функция мужчин, мы всё время что-то придумываем, чем-то заняты более-менее глобальным в нашем понимании, то ли проблемами согласованного поведения нейронов, то ли выращиванием картошки, какой ещё никто не пробовал - мы изменяем реальность, модифицируем её, подстраиваем под себя, если можем, либо адаптируемся к уже существующей
но согласитесь, отсутствие действия - тоже изменяет реальность! в том смысле, что она всё равно куда-то движется и мы можем либо изменить её направление, либо позволить сохранить исходное
а если без философии (доморощенной), то сколько раз было, что сиюминутная девушка представлялась богиней любви и куда ещё большего желать, вот она - судьба! а потом оказывалось, что не всё так однозначно и уж точно не так романтично :) или у вас не бывало?

Виктор Ганчар   11.07.2014 11:38   Заявить о нарушении
Бывало. И сколько бывало, всегда именно так. Я то, как раз, свой роман об этом написал. И назвал его так: "Ненаписанный роман". Думаю, он о том, что нереализованная влюблённость остаётся самой сильной. Это что касается отношения мужчины к женщине, а что касается отношения его к действию, преобразованию пространства, то недавно попалась мне в руки интересная книжка: Н.И.Курдюмов "Умный огород". Я прочёл её с восторгом. Оказывается, даже книга по огородничеству может быть философской, мировоззренческой! Так, вот, там главная мысль - мы слишком трудолюбивы. Мы так любим всё преобразовывать, что занимаясь земледелием, мы гораздо больше мешаем растениям расти, чем выращиваем их. Так, что и в отношении того, что хоть иногда, надо и не делать ничего, а просто внимательно посмотреть, я полностью с Вами согласен. (И тут не могу сдержаться от хвастовства - это я пытался высказать в своём "Триммере".)

Алексей Земляков   12.07.2014 07:50   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 22 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.