Лечение по Фрейду

Начало научного подхода к изучению сновидений относится к концу XVIII века. Одно из первых более или менее серьезных сочинений по этому вопросу - «Опыт построения теории сна» доктора Нудова - появилось в 1791 году. Автор, между прочим, приводит ценное наблюдение, послужившее отправным пунктом для последующих исследований в том же направлении: одному спящему, лежавшему на спине с открытым ртом, влили в рот несколько капель воды; спящий перевернулся на живот и стал производить руками и ногами плавательные движения; ему приснилось, что он упал в воду и был вынужден спасаться вплавь.
Наблюдения такого рода показывают, что сновидения могут возникать от случайного раздражения во время сна тех или иных органов чувств.

 Выписка из медицинской энциклопедии.



 1

- О, да ты совсем не в порядке, - сказал Пафнутий.

 - Шестой этаж не шутки. Хотя – какая разница. Шею можно свернуть и на первом. Упал со стола и готов.

- Или со стула, - согласился Станислав Водолага. - И все же шестой этаж он и есть шестой.

 Он замолчал, печально вспоминая, где и как проснулся прошлой ночью. Тогда, после тяжелой второй смены, которая закончилась почти в два часа ночи, он остался ночевать в их квартире-коммуналке на шестом этаже. Квартира эта была в пригороде, в двадцати минутах ходьбы от завода, и предоставили им эти четыре комнаты на время работы на заводе. Там они жили по двое и по трое в комнатах, оставаясь, как правило, только после второй смены.

 - Подожди, так что тебе приснилось, от кого ты убегал через окно? – спросил Пафнутий.

- От плиты, - сказал Водолага. – От самой обыкновенной бетонной плиты, которые мы грузим.

«По двадцать, а то и по тридцать раз на дню» - добавил он про себя.

На том и закончился их разговор в сауне, в которую они ходили с Пафнутием вот уже третий год по субботам.

2

 После дневной смены он приезжал домой на электричке часов в семь вечера. Ходьбы по протоптанной в снегу тропинке через лес было минут двадцать пять, и можно было идти, не торопясь. Совсем не так, как утром, когда никак нельзя было опоздать на первую, шестичасовую электричку. Поэтому вставать приходилось загодя, еще до пяти утра.

 Утром в лесу было темно, и выпавший за ночь снег заметал, закрывал тропинку. Иногда, особенно поначалу, он терял тропинку в густом лесу, и тогда приходилось ломиться к платформе прямиком через кусты и деревья, на звук близких поездов. Время от времени из ночной темноты на него кидались испуганные собаки, следом появлялся тепло одетый хозяин. Почему-то эти хозяева никак не могли взять в толк, что лучше бы выгуливать своих собак в каком-нибудь другом месте. А не по тропинкам, по которым люди торопятся и бегут на электричку.

 Но вечером можно было идти не торопясь, тропинка была хорошо утоптана десятками и десятками ног, и светилась празднично зимним, отраженным от луны и ярких светлячков звезд светом. Еще можно было порадоваться мимолетно, встретив на тропинке двух мужиков, которые толковали о чем-то о своем со стаканчиками в руках, поставив в глубокий снег неподалеку бутылку водки и баночку с селедкой.

 Дома он готовил что-нибудь скорую руку, несложное: варил пару картошин, тем временем поджаривал немного свинины с луком и тертой морковкой, все перемешивал на сковородке, добавлял чеснока и лаврового листа - и вот уже ужин готов. И, быстро поев, падал без сил на диван. Через минуту он засыпал, и снова попадал в свой цех, на пост, где они разгребали, раскидывали и выравнивали бетон по широченной стальной платформе – заготовке. Он плавал, барахтался в этом бетоне, разгребал его руками, пытался выбраться из этого бетонного ада, и, обессиленный, просыпался в десятом или одиннадцатом часу вечера. Тогда он раздевался, выключал свет в комнате и засыпал тяжелым беспробудным сном – до самых почти пяти часов утра. С тем, чтобы утром, быстро перехватив пару кусков да стакан чая, отправиться по заснеженной лесной тропинке на станцию, где останавливались электрички. И оттуда, после сорока минут полудремы на теплой деревянной скамейке почти пустого вагона, ему нужно было тащится через дыру в бетонном заборе в свой любимый цех №2 завода железобетонных изделий.

 В МЖК он пошел от полной безнадеги, понимая, что другого способа заработать на квартиру у него в его тридцать семь годиков нет и не предвидится.

 Нельзя сказать, чтобы странные пробуждения по ночам происходили с ним впервые. К своим тридцати семи годам он был лунатик со стажем. Впервые это произошло с ним, пожалуй, когда он был еще совсем маленький, лет семи-восьми. Родители брали его с собой, когда ехали на праздники или выходные к родственникам. Его укладывали в комнате вместе с другими детьми, и однажды, проснувшись, он обнаружил, что ушел довольно далеко от того места, где ему положено было спать.

 В другой раз это было в стройотряде, после очень жаркого дня. Они строили дома в деревне, в верховьях Томи, был июль, стояла немыслимая жара, за неделю успели обгореть до черноты. Сначала они попытались загорать в плавках, но бригадир запретил.
 Сказал – здесь не только студенты, но и люди "ходют".

 И вот к вечеру этого дня они увидели пожар. Горело здание двухэтажной деревянной школы. Как потом выяснилось – местные мальчишки устроили в пустом здании костерок, а потушить не сумели. Они, всей бригадой, бросились к зданию школы, в надежде помочь хоть как-то. Но помочь было нельзя.

 Там, на тротуаре, пробегая мимо ревущего огня, закрываясь рукой от жара, он испугался очень сильно и неожиданно. Он поскользнулся и упал на тротуаре, прямо напротив быстро набиравшего силу громадного пламени. Упал, тут же вскочил, но страх не прошел сразу. И, стыдясь этой секундной слабости, что-то изображал потом, какие-то действия с шестом, уже совсем близко от огня. В этом не было, по правде говоря, абсолютно никакого смысла.

 Должно было пройти еще много лет, прежде чем он попытается задуматься о природе страха. Почему испугался в этот раз, и совершенно спокойно вошел в горящую сторожку в другой. Вошел, забрал бачок с бензином для своей бензопилы, и так же спокойно вышел. И потом так же спокойно смотрел, как догорала сторожка. Потому как сделать тоже уже ничего было нельзя.

 Почему он мог драться один против двоих, каждый из которых был выше его на голову, мог драться тогда, когда обстоятельства этого в общем-то и не требовали. И почему он не вступал в драку тогда, когда не вступать в драку было нельзя.

 Почему?

 И еще он помнил, как страшно ему было, когда он впервые был в горах. Как страшно было, когда он впервые поскользнулся на снежнике. И как смешно было на второй день, когда легкой походкой молодого зверя он проходил по снежнику, даже не помня почти, где он только что прошел.

 Ночью, в стройотряде, после того пожара, он проснулся оттого, что с криком бежал по чужим кроватям, совершенно не помня себя. Там, в той комнате, где они жили всей бригадой, он впервые подумал, что что-то неладное происходит с ним, если он бегает, не проснувшись, по своим же товарищам.

 И вот это, казалось бы, редкое и странное, почти забытое, вдруг проявилось в нем в новых обстоятельствах с такой резкой и пугающей силой.

3

 Страх…

 Страх был только вначале. Потом было только тяжело, а иногда - невыносимо тяжело.

 После работы в КБ Микроэлектроники, после чистых, просто сияющих чистотой боксов, где каждая пылинка была на учете, после белых халатов, белых шапочек, белых перчаток - так невыносимо тяжело было привыкать к тяжелым, пропитанным маслом и грязью робам. Робы эти они сдавали в стирку по пятницам вечером и получали их выстиранными в понедельник утра первой смены. Но уже к вечеру эти робы были снова невыносимо грязные и липкие от масла и пота. Самое противное было в этой утренней процедуре – снять свое, чистое и сухое и надеть эту холодную, грязную и липкую робу. Потом – такие же грязные и пропитанные машинным маслом башмаки или сапоги.

 Такими же грязными были они сами, и не спасал от грязи ни душ по вечерам – в котором часто не было горячей воды – ни двойные верхонки, ни стиральный порошок, которым они пользовались для мытья рук. Если не было горячей воды в душе, то приходилось мыться холодной, иногда чуть не ледяной водой. И потом нужно было идти в дохлом, подпоясанном веревкой полушубочке на станцию, где иногда неизвестно почему подолгу не было электрички до дому.

 Зимой холодный воздух поступал с улицы в огромные дыры в окнах, и, смешиваясь с паром из пропарочных камер, образовывал густую белую взвесь, очень похожую на туман, в которой едва можно увидеть друг друга. Однажды в этом тумане он едва успел отскочить от бетонной плиты, которая промчавшись мимо него на стропах крана, с грохотом ударила в стену.

 Он никак не мог понять природы этих огромных дыр, выбитых в широких квадратах зелёного двойного стекла окон. Не мог понять, пока не наступило лето, и тогда, в какой-то момент, изнемогая от жара, идущего с улицы, от жара, идущего из пропарочных камер, от духоты и зловония цеха – в какой-то момент, не выдержав, он подхватил с пола большой кусок застывшего бетона и с размаху бросил в окно. Чтобы хоть через эту, пусть и небольшую пробоину глотнуть измочаленными легкими немного свежего воздуха.

 Но мучительнее всего была не тяжелая работа, не грязь, не сквозняки, не пот, не протяжный зловещий скрежет крана над головой – казалось иногда, что гигантские доисторические птеродактили ведут свои нескончаемые разборки. Разгребать бетон было тяжело только поначалу – потом окрепшие мышцы привыкали к огромному совку, которым приходилось выравнивать бетон на платформе-заготовке. Тяжелая работа становилась привычной, вместе с силой приходило понимание, как быстрее сделать простую и знакомую работу. Но совершенно невозможно было привыкнуть к мучительно-тяжелому, совершенно непередаваемому запаху, который стоял в цехе.
 
 Этот запах имел своей причиной масло, которым смазывали стальные платформы-заготовки. Потом эти платформы вместе с готовой плитой подхватывал кран и уносил в пропарочную камеру. Когда открывались гигантские створки камер-пропарок, именно оттуда вместе с белыми клубами пара вырывалось несравнимое ни с чем сероводородное зловоние. Затем кран возвращался с новой стальной платформой-заготовкой. Плиты мелькали над головой взад и вперед, и никто не обращал на это особого внимания.

4
 
 В первый раз это случилось с ним дома, ночью, после како-то особенно тяжелой первой смены. Часа в два ночи он проснулся от собственного крика. Он стоял на своем же письменном столе, ударившись головой в книжный стеллаж, и только после этого проснувшись. Еще там же, на столе, он старался сообразить, что же произошло и от чего он убегал с таким криком.

 А приснилось ему, что он роется лопатой, что-то делает в какой-то большой яме, и вдруг над ним нависает, начинает накрывать его гигантская бетонная плита, которую несет на своих стропах кран-балка. Эта плита, как он чувствовал в этот момент, накрывает его навсегда, совсем как могильная. И ему во что бы то ни стало нужно было успеть убежать из этой ямы. Пока плита не закроет, не замурует его в этой яме.

 Это кошмар начал повторяться с завидной регулярностью после той ночи. Снова и снова, по крайней мере один раз в две недели, а то чаще, он просыпался среди ночи с бешено бьющимся сердцем, где-нибудь посреди комнаты, около двери или еще где-то. Просыпался, вспоминая, как безнадежно пытался убежать от зловещей бетонной плиты над головой.

 Но вот этой ночью он впервые проснулся, ударившись в оконный переплет шестого этажа. В той квартире-коммуналке, в которой они оставались после второй смены.

 И вот тут он понял, что пришел к нему карачун.

5

- Подожди, расскажи еще раз все по порядку, - сказал Пафнутий. - Скажи, ты слышал какие-то звуки перед этим или во сне?

- Да какие звуки, - сказал Водолага. – От нас до завода с километр. Ничего я не слышал.

- А сколько вас в комнате? - спросил Пафнутий.

- Двое, - сказал Водолага. - Еще один парень с нашей смены. Он даже не проснулся, когда я бегал. Устал.

- Так, - задумался Пафнутий. - Ни звука, ни света. А что тогда. Запах?

- Какой запах? – удивился Водолага.

- Послушай, - сказал Пафнутий. - Послушай меня внимательно, не горячись. У тебя остается где-нибудь запах, который напоминает тебе ночью про цех?

- Не знаю, - растерянно сказал Водолага. - Право слова, не знаю. После работы мы моемся в душе, потом переодеваемся в свою одежду. Конечно, что-то остается, и на одежде, и на руках, руки хоть мой, хоть не мой, все одно грязные.

 И он показал свои руки с грязными ногтями как доказательство.

- Нет, - задумался Пафнутий. – Раздражитель должен быть очень сильным. Ищи в другом месте.

 И вдруг, почти одновременно, они уставились друг на друга. Одна и та же странная мысль пришла им в голову.

6

 Прошло с полгода или около того. Однажды, теплой августовской ночью, они заканчивали отмечать день рождения Пафнутия.

 Начали они торжества часов в десять вечера. Посидели, как водится, за хорошо накрытым столом, потом ходили всей большой компанией по улочкам городка с гитарами, пускали в небо красные и зеленые ракеты из ракетницы, которую Пафнутий привез с каких-то летних геологических изысканий. Потом, когда почти все гости разошлись, они остались небольшой компанией, еще выпивали понемногу, передавали гитару друг другу, вспоминая совсем уж редкие и забытые песни. Шел пятый час утра, спать не хотелось, тем более что оставался час, не более того, когда Водолага должен был идти на первую электричку. И сейчас он слушал, не вникая, как Пафнутий читает свои стихи, и думал о том, как проводит свою девушку домой, и пойдет через лес по тропинке, где редкие и полусонные собаки будут вяло гавкать на него из под мокрых от росы кустов.

- А ведь с тебя причитается, Стас, - сказал прозаик Евдокимов. Он сидел в самом дальнем углу комнаты и смотрел на Станислава с веселой иронией. - Коньяк, как минимум, на твоей совести.

- Что так? – лениво спросил Водолага.

- Что так … что так. Плиты не снятся больше? - спросил Евдокимов.
 
- Нет, - слегка растерялся Водолага. - Ни разу не снились за полгода.

- Ты даже не заметил, как Паф тебя вылечил,- весело сказал Евдокимов. - Испытал на тебе теорию Фрейда, так скажем.

- Да, - сказал Водолага. - Вот уже полгода, как не просыпаюсь по ночам.

Кто бы мог подумать, что граница непознанного так близко, и что ужас, который чуть было не выбросил его с окна шестого этажа, что весь непередаваемый кошмар его снов затаился пылью в собственном носу. Всего-то и делов было, что после смены и душа он начал вытирать влажной ваткой пыль из этого самого носа.

- Действительно, кто бы мог подумать, - усмехнулся Евдокимов. - Видишь, как все просто.

- Конечно, - сказал Водолага. - Только коньяк я уже принес. И не далее как сегодня.

- Ну, тогда извини, - еще раз улыбнулся ему Евдокимов.
- Я припоздал, потому и не знал.

- Ладно. Пока, ребята, - сказал Стас. – Мне на смену. Не скучайте.

 Он проводил девушку до дома, по дороге они о чем-то говорили, было зябко и сыро, как бывает по утрам даже теплого августа. Дома он переоделся, и, выходя, скользнул взглядом по стеллажу с книгами. Где-то там, наверху, у самого потолка, пылился непрочитанный двухтомник Фрейда.

 «Ладно. Черт с ним.. Потом» - рассеянно подумал Станислав Водолага, запирая дверь.


Рецензии