Таинство речи. Геннадий Головин и будущее русского

...ЯЗЫКА (это хвост заголовка, который не влез. Черт бы побрал нелепые ограничения, введенные на сайте ради забавы!)


 Медлительны и полнозвучны,
 Текут родимые слова...

 (Кузмин о Пушкине, 1921)

Мы живем в эпоху позорного упадка русского языка, его вырождения и деградации.

И мы живем в эпоху невиданного расцвета русского языка, его головокружительного взлета, его ВОЗДВИЖЕНИЯ на совсем иной уровень, чем был доступен человеческой речи до сих пор.

Черт его знает, как соединить эти две несоединимые вещи. Тем более что верить – на первый взгляд – можно только первому утверждению, но никак не второму. Помилуйте, какой еще расцвет?! Когда пред ясные очи народа вылазит кто-либо из так называемых публичных людей – министр какой-нибудь, или депутат, или по культурному ведомству кто, или из спецслужбистов, – разевает пасть и начинает что-либо пороть (не важно, что и на какую тему), – ну... наверно, аж в половине случаев так и хочется отвесить ему звонкий подзатыльник и рявкнуть: да ты что мелешь, болван? тебя где говорить учили, Маугли?!

В самом деле, нынешние словоизвержения – как устныя, так и письменныя – как русских, так и русскоязычных, ей-Богу же, неудобны слуху. Ладно бы еще только говорили невесть что и невесть как, – всё же устная речь имеет характер импровизации, особливо если человек озадачен неожиданным вопросом. Тогда уж ему не до красот слога. Но не в таком положении пишущий: у него более чем достаточно времени, дабы обдумать, не только ЧТО излагать, но и КАК излагать. Меж тем мало кого из нас, грешных, кто сегодня пачкает бумагу или морочит онлайн-эфир, можно читать без рвотных судорог. Даже умные люди, кому есть что сказать, умудряются изложить свои мысли в лучшем случае грамотно, но без блеска, в типичном же случае (о худшем и речи нет) – коряво и через пень-колоду, так что едва понимаешь смысл.

Об орфографии да пунктуации вообще помолчим. Полное впечатление, будто языковая норма безвременно почила в Бозе, а редакторы-корректоры по сему случаю дружно удавились. Впрочем, некоторые уцелели и работают по специальности, но работают так, что лучше бы уж занялись заготовкой свинины или выпасом скота под фальшивые звуки свирели...

И вот в этакую-то эпоху, когда налицо «неуклонное падение общей грамотности» (sic!), когда разителен контраст между красотой и изяществом писаний классиков и тоскливым дурноязычием современников, – говорить о расцвете русского языка?!

Да, именно так, с вашего позволения. И без позволения тоже.

* * *

Норма для любой нации в нынешнее время – глубокая пропасть между качеством речи так называемых широких масс и так называемых мастеров слова. По слухам, единственное исключение – китайцы и японцы, которых то ли до сих пор учат, то ли раньше учили – всех! – изъясняться не только грамотно, но и со вкусом. Что же до остальных... Почитайте хотя бы газеты – русские, американские, английские, немецкие, колумбийские, да чьи угодно. Тьма египетская и стон кромешный, как любил говорить д-р Захаров из судебного морга (см. Акунин, «Декоратор»).

Но ведь тут всё дело в том, ЧТО именно считать уровнем развития языка. Если судить о русском языке по тому, как изъясняется какой-нибудь пьяный дядя Вася или, что то же самое, Эдичка Лимонов, не умеющий даже ругаться матом (в сущности, он только количеством берет), тогда конечно – упадок и полное ничтожество. Но, по-моему, ориентироваться надо на высший уровень, а не на средний и тем более не на нулевой. Просто таково наше время – средний уровень очень низок, потому что мы слишком много и второпях, безалаберно пользуемся второй сигнальной системой. Грамотные все, мозги отрастили, буквы выучили, слова говорить научились – и научились не лучше, чем тот волшебник-недоучка, у которого вместо утюга получился слон (помните? Борисовна пела лет 30 назад). Фактическую же ступень эволюции, на которой находится язык, показывает не шпана, не уголовники и не болтливые политиканы, а кто? – правильно, конечно же, они, братья-писатели.

Причем не все и даже не большинство, а – порой бывает и так! – кто-то один из них. В истории христианской церкви имелись моменты, когда один-единственный священнослужитель de facto и был церковью, а остальные – отступниками. Другое дело, что выяснялось это не сразу, а спустя какое-то время. Вот и в истории русской прозы сейчас нечто подобное.

* * *

Речь о писателе, которого наше общество, похоже, прохлопало.

То есть не то чтобы совсем проморгало – все его произведения опубликованы, причем и на бумаге (журналы плюс три толстые книги и несколько тонких), и в виртуале (вот хотя бы здесь - http://vip.km.ru/literature/index.asp), да и критики относились к нему уважительно, зря не ругали. А когда он умер (это случилось в 2003 году), некрологи появились и в «Литературке», и в «Знамени», и в других уважающих себя изданиях...

Словом, никак не назовешь Головина «неоцененным» или даже «недооцененным» писателем. И всё же слава его неизмеримо меньше той, которую он заслужил. Обществу еще предстоит осмыслить, что сделал для русской литературы и – особенно – для русского языка этот человек.

Почему «особенно для языка»? А потому что блистательные мастера построения сюжета и лепки характеров, классные стилисты, носители глубоких мыслей и проч. – в русской литературе явление... ну, хорошо, хорошо, тоже редкое, будь по-вашему. Но литераторов, делающих серьезный вклад в самоё русскую речь, в каждую эпоху бывало у нас не более одного.

Для «человека просто», не писателя и не поэта, пусть родившегося и всю жизнь прожившего в России, русская речь остается таинством. Это оттого, что неизмеримо велик потенциал языка. И задача его (потенциала) реализации никак не может быть перед собою поставлена не то что массовым читателем, но даже в меру талантливым писателем. Высшее достижение, которого он может от себя ждать, – правильно воспринять уроки великих и с их помощью найти СЕБЯ.

Великие же ищут и находят ДРУГИХ. Сфера деятельности по-настоящему крупного писателя – таинство языка. Это его он преобразует, чтобы остальные могли пользоваться. Это его возможности он какими-то непостижимыми путями расширяет и приумножает... а точнее – нащупывает (в кромешной тьме!) то, что в языке уже было заложено, но еще не было никем ПРОЯВЛЕНО.

В свое время эту глобальную и беспрецедентную работу проделали над русским языком Тредиаковский и Ломоносов. За ними – первооткрывателями – пришло целое поколение литераторов, из коего трое – Пушкин, Лермонтов и Гоголь – на основе сделанного Тредиаковским и Ломоносовым реформировали (ни больше, ни меньше!) русский литературный язык. Но тогда никому и пригрезиться не могло, что Пушкин – «наше всё», «солнце русской поэзии» и проч. Даже самые восторженные его почитатели, вроде Белинского, были довольно сдержанны в эпитетах, хотя наверняка понимали, о ком говорят и пишут (им-то зачем ждать суда времени?). Потом, в эпоху Некрасова и Щедрина, о Пушкине в обывательских кругах стало модно говорить, что его сочинения «были хороши для своего времени, но теперь потеряли большую часть своей цены» (см. Чернышевский, «Что делать»). В наши дни устаканилось представление об уже упомянутом «солнце русской поэзии», регулярно, впрочем, и не всегда безосновательно оспариваемое...

И всё это время русская литература продолжала эволюционировать, неспешно двигаясь по рельсам нового русского литературного языка, проложенным великими.

* * *

В конце XX века рельсы подверглись очередной частичной переукладке – ибо нашлось кому это сделать.

* * *

...Головин начинал как автор детективных рассказов и повестей, которые сам считал чуть ли не халтурой. Настоящая же его работа развернулась в 1980-е и особенно 1990-е годы. Одно за другим вышли произведения, совершенно различные по стилю, настроению, слогу, композиции... как-то с трудом укладывалось в голове, что всё это написано одним человеком, хотя очевидно было, что рука, безусловно, та же самая. Общеизвестно, что великий писатель – это человек, которому доступны любые методы обращения со словесным материалом и который пользуется ими с одинаковой, вгоняющей в священный трепет непринужденностью. И тем не менее трудно представить себе прозаика, столь естественно, будто сам того не замечая, переходящего от ёрнического, легкомысленного романа-хохмы, правда, с непустячной и неожиданной моралью («День рождения покойника», «Паранормальный Фарафонтов») – к тяжелейшей, предельно насыщенной психологической прозе, требующей от читателя еще большего напряжения и еще сильнее выматывающей, чем проза Достоевского («Анна Петровна», «Антон Павлович», «Чужая сторона», «Жизнь иначе»). Бессюжетная и почти бессобытийная дилогия «Джек, Братишка и другие» + «Покой и воля», целиком состоящая из ощущения какого-то огромного, необъятного счастья (и чем-то родственная «безоблачным сатирам Анатоля Франса», как отозвался о них Кузмин), – это тоже Геннадий Головин. И стилизация под XIX век («Наденька и Чемоданов») – тоже часть его творческого диапазона...

Но главное во всех этих произведениях – язык. Именно язык – не стиль (которого в избытке у Бунина и Набокова) и не слог (который имеется в наличности у каждого, кто наделен хоть какими-то способностями к писательству).

-----
«В глубине дома медлительно и важно пробило пять, и тотчас – словно в ответ – где-то за парком, не очень вдали, раздался трубный, грозно-хриплый, варварский голос охотничьего рога.

– Господи! Что это? – женщина испуганно вскинулась ото сна. И мгновенно же – успокоилась, увидев и вспомнив, что она нынче не одна. Смутно и разнеженно улыбнулась...»
-----
«И тут снова – совсем, казалось, рядом, во дворе – извергся этот мощно-грубо-прекрасный, словно бы полый, дикарский рев охотничьего рога.

Она выскочила из постельки, подлетела к окну – совсем по-девчоночьи, ловко, пусть глядит! – нырнула под бархатную портьеру. А за окном...

Портьера медленно и мягко толкнула ее в спину и будто окутала, мгновенно став неподвижной, а за окном...

Сквозь мутную голубизну весеннего двора черные торжественные конюхи беззвучно вели тонконогих коней. Кони ступали деликатно, стройно – бережно вытягивали горбоносые морды за поводками. И всё это было беззвучно – как во сне.

Еще почти не рассветало. Лишь за грифельными ветками голого парка холодно бледнело небо. Ненастно и одиноко чернели тучи».
-----
«Из-под окна чуть слышно сквозило – как тоненькое лезвие, ясный холод. Она слегка и подрагивала, но вовсе не от холода. Совсем напротив: ей было хорошо и легко, как никогда еще в жизни.

Она услышала, как твердо, молодо и зябко касаются ее соски грубоватого полотна рубашки, и вдруг восхищенную нежность испытала к себе, к своему телу – впервые».
-----
«Перед глазами Чемоданова вдруг кратко блеснули подковы карагодинского жеребца. Раздался оглушительный треск, тут же слившийся с горестным ржанием коня, с воплем всадника, темным кулем мелькнувшего далеко в сторону».
-----

Все цитаты – с двух (подряд!) страниц одного рассказа Головина – «Наденька и Чемоданов».

Оттуда же:

-----
«Глаза у Щепкина и допрежь того калмыцкие были, тугие – теперь как бы и вовсе бурьяном стали зарастать, смотрели на мир Божий скупо, с надсадой, тяжкой похмельной кровью налиты.

Соседи Щепкина и раньше-то ездили не часто, а после смерти Платониды Андреевны визиты и вовсе прекратились. В одиночестве да в пьянстве и голос поэтому у Авдея Фомича словно заржавел – визглив сделался, скрипуч и столь даже собственному слуху противен, что вскоре Щепкин совсем забыл слова говорить. Со слугами обходился всё больше свирепым рыком да тыком замечательно волосатого кулака – в спину, в бок, в зад, кому куда достанется.

Башка от вседневного пьянства и редкого употребления вконец одеревенела. Мысли, если и являлись, были либо кратки, как артиллерийские команды, – «Водки!», «Жрать!», «К черту!», – либо отдавали совсем уж несусветной бредятиной...

То есть, как бы сказать, очень тосковали Авдей Фомич за супругой своей покойницей, Платонидой Андреевной, царствие ей небесное и райские утехи, тоже сказать, изрядная стервь была».
-----

Это всего-навсего так называемое описание, причем вполне тривиальной и довольно скучной человеческой особи. Как можно интересно и ярко описать скучного, серого человечка? Только одним средством сие достижимо: если мобилизовать для этой цели потенциал языка, на котором пишешь. Если вместо заведомо тщетных попыток привлечь читательский интерес к ОПИСЫВАЕМОМУ сделать объектом внимания само описание, прежде всего – то, КАК оно выполнено.

А вот, не угодно ли – описание одного ровно ничем не примечательного события:

-----
«Он, понятное дело, не забыл еще того знаменитого поминального обеда, когда Щепкин, почуяв вдруг шлею под хвостом, поднялся над кушающими гостями, оглядел их поочередно язвящим глазом – да вдруг и сдернул к чертовой матери скатерть со стола!!!

– Вон! – гаркнул. – Жрать собрались?! Во-он!

Ну, конечно, брызнули гости. Балдрясов было замешкаться попытался, но столь чувствительно двинут оказался в зад сапогом, что как-то очень натурально очутился вдруг стоять на улице – шапочка набекрень, руки рукава ищут, а кучер, враг-человек, на деревне – небось девок щупает, не дозовешься...»
-----

Один из любопытнейших феноменов прозы Головина – то, что глаз даже невнимательного читателя то и дело задерживается на моментах, которые (или аналогичные которым) у других авторов тот же самый глаз проскакивает на всех парах. Сочинения Головина – именно благодаря языку – практически не содержат того, что принято обозначать вульгарным словом «проходняк». Не сильные эмоции, даже не чувства, не мысли какие-нибудь глубокие или шокирующие, не сюжетная канва, не «повороты темы», не хлесткие фразы и не перегруженность метафорами (как у Бруно Ясенского) – язык служит первым средством, при помощи которого Головин достигает... увы, ДОСТИГАЛ своих необычайных эффектов.

Излюбленные приемы Головина – обыгрывание структурно-функциональных неоднозначностей русского синтаксиса (я имею в виду подмену функций разных членов предложения, прежде всего неглагольного сказуемого и определений и/или обстоятельств), препарирование русской фразеологии (когда, например, «скрещиваются» между собой разные устойчивые словосочетания – скажем, журналистику Головин именует «второй древнейшей пятой властью», кавказцев – «лицами приезжей национальности», судоходную реку – «водной красавицей артерией») и своего рода этимологическая биопсия русских слов, по преимуществу наречий. Например, если вместо «взахлёб» написать «в сладостный захлёб», то получится не просто «рентгеновский снимок» наречия, возникшего от слияния предлога и существительного, но еще и напоминание об исходном лексическом значении обоих источников и составных частей слова «взахлёб», нечто вроде лингвистического озарения – постижения того, как (и зачем!) возникло данное конкретное наречие на заре эволюции языка.

Я не утверждаю, что Головин – первый и единственный, кто вообще применял эти методы. Я утверждаю, что он – первый и ПОКА единственный, у кого ПОЛУЧИЛОСЬ их применять, причем не разок-другой по наитию, а стратегически и систематически.

Зато прием, широко практикуемый и нежно любимый многими другими писателями, – эксперименты в области сложения основ – Головин использует чрезвычайно скупо, видимо, относясь к нему как к наилегчайшему и оттого не особо продуктивному. Но уж если обращается к нему, то не менее как ради «тошнотворноуханных недоедков, недоглодков, вообще останков активной челюстной жизнедеятельности российского пассажирочеловека», или, к примеру, чудовищного слова «койковыезд» (это про «скорую помощь»). Иначе говоря, Головин пользовался сложением основ в целях по преимуществу шутейных и метод сей не вельми уважал...

И нарочитой неправильностью употребления грамматических форм для создания увеселяющего эффекта он тоже не злоупотреблял (ну, в «Фарафонтове» разок попадается упоминание о пьянке «с почти без никакой закуской», ну, в «Дне рождения покойника» еще пара подобных образчиков... пожалуй, всё). Как раз сила Головина – в раскрытии возможностей ПРАВИЛЬНОГО употребления русских слов и фразеологических конструкций.

Я вот всё пытаюсь удержаться от соблазна изобильного цитирования Головина (тем более что уже нацитировался от пуза), но, черт побери, вы только послушайте:

-----
«Вечером всякого дня, а уж тем более воскресного, возле черного входа в Склиф оживленнейшая царит привокзальная толчея, бодрая военно-полевая суета.

Со всех концов необъятной, в сумерках простершейся, по кабакам, по подвалам, по частным и коммунальным квартирам предприговорно веселящейся столицы напористым, плотным, к ночи всё более густеющим косяком (здесь, как видите, подмена функций частей речи – тоже типичный для Головина языковой прием. – Г.) едут, идут, бредут, ползут сюда, аки паломники ко святым местам, с балконов упавшие, под машины попавшие, огнестреляные, колото-резаные, черепно-мозговые (!!! – Г.), бабу не поделившие, на почве ревности в разногласие впавшие, дружескую шутку неправильно понявшие, долг вовремя не отдавшие, на преступный авторитет наплевавшие, с незнакомой взрывчаткой беспечно игравшие, на краю платформы опасно стоявшие, технику всяческой безопасности халатно нарушавшие и еще многие, всякие прочие, по всему поэтому (опять этимологическая биопсия. – Г.) здоровье свое почти напрочь потерявшие.

Вносят – выносят.

Привозят – увозят.

Живой? – Помер!

Труп трупом привезли, а он уже, глядишь, тепленький, даже зрачками пошевеливает.

Кровища – ведрами! Наркоз – бочками! Гипс – вагонами! Иод – цистернами! Бинты – километрами! Вата – скирдами!»
-----

Это описание вечерне-ночной Москвы середины 1990-х годов, периода расцвета «грандиозно-уркаганских экономических преобразований» (выражение из того же источника – Головин, «Паранормальный Фарафонтов», 1997). Грязноватый предмет описания, грязноватая социальная подоплека, да и действующие лица, чего уж греха таить, подгуляли в плане душевной чистоты... но – чистейший, царственно угловатый, роскошно небрежный язык, способный облагородить даже такой объект.

А вот ласковая насмешка над языком медицинской документации:

-----
«Никитич с друзьями-коллегами, да и все прочие скрупулезные исследователи “фарафонт-феномена” (так он стал называться в околомедицинских кругах) пришли в конце концов к единому научному знаменателю. А именно: от прямого попадания электрички в организм Василия произошли не одни только многотысячные переломы, вывихи, отрывы и излияния, но и наверняка злостное сотрясение Васиной тыковки-маковки, от чего, безо всякого сомнения, серое вещество, съехав слегка набекрень, обнаружило и нечаянно потревожило какое-то шибко литературное место в мозгах, каковое по истечении периода реабилитации тотчас же и начало вдруг вулканизировать с необыкновенно оживленной и слегка даже противоестественной силой».
-----

По поводу только что процитированного можно заметить, что с точки зрения словесности это «выросло» из двух анекдотических диагнозов, ходивших по Москве в 1980-е: «резаная рана в правом среднежопии» и «ушиб мошонки о Калужское шоссе». Да, конечно. Только высокая литература отнюдь не должна чураться и такого вот, с позволения сказать, народного творчества. И дело мастера – сделать высокую литературу из такого вот неблагодарного материала.

А теперь – оставим постебуху и обратимся в самом деле к высокому.

* * *

«Всё началось с обрывка сновидения – чудесного и странного. В серебристом сумраке, в сказочном тумане, который, подобно легкой воде, заполнял пределы крепостного двора, молчаливой и таинственной чередой шли одетые в серое монахини, каждая оберегая в горсти от дуновения ветра желтенько горящие тоненькие свечки...»
-----
«С тем же странным выражением в глазах он смотрел на море, когда полусидел-полулежал на берегу бухточки невдали от дома. В бухточке играла на солнце вода. На другом берегу, на лужайке перед спортбазой занимались хореографией девчонки в разноцветных, ярких, как леденцы, купальниках.

Тренер – дебелая баба в малиновом тренировочном костюме, – стоя на возвышении, орала в мегафон:

– Легче! Представьте себе, напрягитесь, что вы бабочки, мотылечки легкокрылые! А не коровы недоеные! Бальзаминова! Ты что ж, милая, так раскорячилась-то, ласточка моя кривокрылая? Это ж не дискотека! Васильева! У тебя пониже ягодиц ноги? Точно? Ноги? Ну, извини! Я думала, протезы...»
-----
«С повадками бодрого лакея Георгий суетился возле пассажиров, негустой толпой стоявших возле “Анастасии”.

Странную и жалковатую смесь предупредительности и нагловатости, льстивой угодливости и нахальства являл он.

Непрестанно жевал недельной давности жвачку. Дамам галантно подавал ручку, помогая взойти на катер. Девок едва ли не щупал масленым откровенным взглядом. Людей попроще чуть ли не подталкивал в спину: “Скорей! Давай!” С людьми солидными мгновенно становился почтительно-скромным.

Деньги, быстро, но и уважительно пересчитав, в карман упрятывал бережно».
-----

Это из повести «Нас кто-то предает» (1994). Возможно, она – лучшее, что сделал Головин за всю свою жизнь. Уже никаких кучерявостей и красивостей, никаких приемов, никаких по-раннетолстовски долгих фраз на полстраницы – «неслыханная простота», в которую на склоне жизни впадаешь, «как в ересь» (Пастернак), позднетолстовская краткость (помните? – «Погода была хорошая: морозно и тихо»), а главное – легкость, прозрачность, если хотите, ВОЗДУХОПРОНИЦАЕМОСТЬ языка.

Впрочем, и раньше у Головина во множестве попадались короткие фразы, но совсем другой природы (как в «Дне рождения покойника»: «Псы, крохоборствуя, услаждались вафлями» – это вроде втиснутого в одну строку описания монашьих мальчишников в одном из поэтических переводов Георгия Иванова: «Порою пьянствуя, монахи не шумели»). Легкости и прозрачности в них еще не было – были только афористичность и... как она там называется... лапидарность, что ли. А тут...

-----
«И опять кони карабкались по узким каменистым тропам; затем, сильно сев на задние ноги, почти скользили по осыпям вниз... И снова – гладкой дорогой высокогорья – бойким, жарким намётом неслись, только искры стреляли из-под кованых копыт!»
-----

Лаконизм порой доходит до имитации стиля киносценариев:

-----
«Дамдир оглядывался тоже в недоумении.

Подошел к стражникам, спросил их. Те, как глухонемые, показали жестом: пошла, мол, за ворота.

Тимур выскочил на улицу. Сандры нигде не было.

Что-то белело на земле. Он поднял. Это была шейная косынка девочки.

Дамдир всё понял. Низко пригнувшись к земле, стал высматривать следы. Наконец что-то обнаружил. Махнул рукой, показав направление».
-----

Теперь пейзаж по-головински:

-----
«Раннее летнее солнце уже освещало им дорогу.
Туман косыми седыми крыльями реял в низинах.
Горы переливались всеми оттенками синего.
Сине-зелено, ясно, свежо и чисто было в мире».
-----

Последний отрывок по-особому замечателен. Это своего рода концентрат общего впечатления (ощущения?), которое оставляет повесть. Оно неудобовербализуемо, но попробуем. Я бы сказал так: литературных и даже поэтических ассоциаций повесть не вызывает – зато вызывает МУЗЫКАЛЬНЫЕ, причем из области современной серьезной музыки. «Нас кто-то предает» – повесть в стиле «прогрессив». По преимуществу имеются в виду современные симфонические школы – итальянская (Ezra Winston, Eris Pluvia, Fancyfluid, отчасти Malibran и Sithonia), норвежская (Kerrs Pink, Utopian Fields), бразильская (Sagrado Coracao Da Terra, Topos Uranos, Quaterna Requiem, Tempus Fugit), французская (Mandragore, Филипп де Канк, Тьерри Бранде), испанская (Rivendel, Omni, In Nomine, Amarok, Kotebel) и японская (Vermilion Sands, Mugen, Mizukagami, Theta). Та же легкость, прозрачность, красочность и ясность, тот же, если позволительно так сказать, эльфийский колорит.

Кстати, арсенал приемов фантастической литературы (ибо формально повесть фантастическая) Головин тоже обогатил, но походя, между делом:

-----
«Внезапно он расширил глаза в испуганном изумлении: в зеркале был он, Тимур Далматов, несомненно, но вот фон был совершенно незнакомый! Какая-то мрачная анфилада залов, факелы, коптящие на стенах, средневековая древняя кладка стен...

Он быстрым движением обернулся.

За спиной всё было по-прежнему: залитая осенним южным солнцем терраса, яркое синее небо за зеленью виноградных листьев.

Вновь глянул в зеркало – из тьмы, которая простиралась в зеркале, не сразу, а как бы помедлив, опять стали возникать очертания древнего какого-то зала, узкие высокие окна, мрачно чадящие факелы на стенах.

Он сжал медальон и осторожно стал отворачиваться от зеркала.

Теперь древневековая зала эта лежала перед ним наяву.

В зеркале же, оставшемся у него за спиной, осталось отражение залитой южным осенним солнцем террасы».
-----

Обычно перемещения во времени в фантастической прозе совершаются с треском и грохотом, плюхом и шмяком, или с применением технических устройств невразумительной конструкции, или через впадение в транс и т.п. Здесь – просто и буднично, с помощью обыкновенного зеркала и без всяких излишеств. И – опять же – о совершившемся нам сообщают какими-то прозрачными, невесомыми словами… достигшими той степени совершенства, за которой они звучат уже не как слова.

* * *

В задачу автора (которую он сам же себе и поставил) не входит детальное исследование творческого наследия Головина – оставлю другим материал для докторских диссертаций. Мне же хотелось внести свой (запоздалый, но лучше уж так, чем никак) вклад в уплату дани признательности, которую наше общество задолжало Головину. Задолжало за его труд над прекрасным и неисчерпаемым по богатству языком, на котором нам повезло говорить и писать.

В истории искусства есть золотое правило: добро не пропадает.

Сегодня на слуху и на устах другие имена. О Головине мало говорят и еще меньше пишут. Это несправедливость, но временная. Так бывало в каждую эпоху, на каждом этапе эволюции культуры: больший шум при жизни производили те, у кого было меньше шансов на вечную память. Это не страшно, ибо время с похвальным занудством всё расставляет по местам.

Труды Головина уже четыре года как завершены, новых произведений больше не будет (разве только что-то найдут в архивах). Работа по усвоению результатов того, что он сделал, обществом едва начата и не скоро кончится. Но обществу, по-видимому, уже пора привыкать к словосочетанию «великий русский писатель Геннадий Головин». В недалеком будущем оно станет привычным.

Январь 2007


Рецензии
Прекрасная ретроспекция в творчество Г. Головина. Он один из первых писателей СССр, поднявших вопрос маргиналов в литературе. После опуса Венечки другие муссировали "библейские" сюжеты - и кому они сейчас интересны, только уехавшим на "историческую" родину?
В повести «День рождения покойника» нет ни одного положительного героя! Из тех, с кого литература призывает "брать пример"! И его проза, конечно, не эпилептика Достоевского.

Каринберг Всеволод Карлович   10.05.2009 09:29     Заявить о нарушении
Возможно, литература вообще отходит (а то и почти отошла) от концепций положительного и отрицательного героя в том виде, в котором мы к ним привыкли. Раньше с этих двух концепций литература начиналась - точнее, литературная деятельность, и освобождение автора от их власти в какой-то мере свидетельствовало об обретении мастерства. А теперь - не удивлюсь, если сами понятия положительного и отрицательного героя исчезнут даже из литинститутских курсов.

Спасибо, Всеволод Карлович.

Гедеон   12.05.2009 09:50   Заявить о нарушении
К сожалению столь "уважаемый" ВУЗ не кончал - к сожалению не КОНЧАЛ))):
по данному вопросу обратитесь к препу., поэту данного сайта гражданину Константину Кедрову

Каринберг Всеволод Карлович   13.05.2009 14:18   Заявить о нарушении
Да я ведь там тоже не кончал :))) А вопрос этот больше волнует препов и их скубентов, чем нас, пишущих, мы-то всю эту кухню как-то больше на практике постигаем, разве нет? :)))

Гедеон   13.05.2009 20:48   Заявить о нарушении
На это произведение написана 21 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.